Читать книгу Наследие - А. Ш. - Страница 1
ОглавлениеНаследие
–Не бывает пустых домов.
Бывают дома, где тишина
Притворяется, что она одна.
Из дневника Элиаса Блэквуда
Предисловие
Эта книга родилась из тишины – той особой, густой тишины, что бывает в старых домах, где время, кажется, остановилось, а воздух насыщен памятью. Из вопросов, на которые нет ответов: что остаётся после нас? Что мы передаём по наследству – не только вещи, но и страхи, обиды, тени прошлого?
«Наследие» – попытка заглянуть туда, где кончается рациональное и начинается необъяснимое. Где дом перестаёт быть просто стенами и крышей, а становится зеркалом, отражающим самое тёмное, что таится в душах его обитателей.
Не верьте тишине. Иногда она – лишь пауза перед самым страшным шепотом.
Глава 1: Наследство
Городской смоковец не оставлял следов на пальто, лишь въедался в легкие, превращая каждый вдох в мелкую порочную пытку. Марк смотрел в окно машины на мелькающие огни, которые уже не казались ему признаком жизни, а были лишь симптомом болезни – хронической, неизлечимой суеты. Рекламный билборд с улыбающейся семьей промелькнул за стеклом, и он почувствовал тошнотворный привкус иронии на языке.
«Ты уверен?» – спросила Анна, не отрывая взгляда от бесконечной ленты асфальта. Ее голос был тихим, выдохом, а не словом.
«В чем?» – отозвался Марк, хотя прекрасно понимал.
«Во всем этом».
Он не ответил сразу. Уверенность была роскошью, которую они позволили себе промотать последние два года. Уверенность в работе, которая рассыпалась как карточный домик после одного телефонного звонка. Уверенность в будущем, которое съежилось до размеров съемной однушки с вечно пахнущей плесенью ванной. Уверенность друг в друге, которая дала трещину под гнетом молчаливых упреков и неоплаченных счетов.
Письмо от адвоката пришло месяц назад, словно из другого измерения. Дядя Элиас. Марк с трудом выудил из памяти образ: высокий, сухопарый мужчина с птичьим взглядом, на похоронах бабушки двадцать лет назад. Он держался особняком, и рука его, когда они пожимали, была сухой и холодной, как осенняя кора. Казалось, он не скорбел, а наблюдал. Марк, тогда десятилетний, спрятался за маму, почувствовав на себе этот взгляд – изучающий, без тепла.
И вот этот призрак из прошлого оставил ему ключ. Не метафорический, а самый что ни на есть настоящий, тяжелый, чугунный, приложенный к письму. И дом. Где-то на севере, в краю лесов и забытых богом дорог.
«У нас нет другого выбора, Анна, – наконец сказал он, и это прозвучало
горьче, чем он намеревался. – Это чистый лист. Буквально».
Она кивнула, сжав губы. Согласие, выжатое из нее обстоятельствами, а не желанием. Это было хуже, чем ссора.
Последние сто километров дорога сузилась до лесной тропы, разбитой колесами лесовозов. Сосны, темные и безмолвные, сомкнулись над ними, словно пытаясь поглотить. Воздух, пахнущий хвоей и сырой землей, был чужд после городского коктейля из выхлопов и пыли.
И тогда они его увидели.
Дом.
Он не просто стоял на холме – он
вырастал из него, темный силуэт на фоне бледного, предвечернего неба. Не особняк, а нечто большее, массивное, из темного, почти черного камня. Высокие узкие окна отражали лес, словно слепые глаза. Черепичная крыша местами просела. Дом выглядел не заброшенным, а… спящим. И наблюдающим.
«Боже, – прошептала Анна. – Он огромный».
Марк заглушил двигатель. Тишина, наступившая после рокота мотора, была физической, давящей. Не городской тишиной между звуками, а полной, абсолютной. Казалось, можно услышать, как растет мох на камнях.
Они вышли из машины. Холодный
воздух обжег легкие. Марк достал из бардачка тот самый чугунный ключ. Он лежал на ладони, холодный и несоразмерно тяжелый.
Каменные ступени, поросшие лишайником, вели к дубовой двери с черными железными накладками. Замок, огромный, старинный, сверкнул тусклым блеском в слабом свете.
Марк вставил ключ. Он ждал сопротивления, скрипа, борьбы с годами. Но ключ вошел плавно, беззвучно, и повернулся с мягким, почти ласковым щелчком, будто его только вчера смазали. Будто его ждали.
Дверь отворилась беззвучно, впустив в себя густой, спертый воздух – запах старой пыли, сухого дерева и чего-то еще… сладковатого, приторного, как засохшие лепестки розы, смешанные с едва уловимой ноткой уксуса.
Темнота внутри была непроглядной.
Марк нащупал выключатель на стене. С щелчком зажглась люстра в прихожей – тяжелая, бронзовая, с пожелтевшими стеклянными плафонами. Свет был тусклым, желтым, он не разгонял мрак, а лишь отбрасывал его в углы, делая их еще более глубокими и таинственными.
Они переступили порог.
Паркет скрипнул под ногами, один-единственный раз, громко, как выстрел в тишине. И потом снова – ни звука. Дом затаился.
Анна обняла себя, поеживаясь. «Здесь холодно».
«Давай осмотримся, – сказал Марк, и его голос гулко отозвался в пустом пространстве холла. – Может, есть камин. Можно растопить».
Они двинулись дальше, их шаги отдавались эхом в пустых комнатах. Мебели почти не было – лишь несколько предметов, накрытых пыльными простынями, похожими на саваны. На стене в гостиной висел портрет – мужчина в строгом костюме начала прошлого века, с пронзительным, недобрым взглядом. Предок? Элиас? Марк не мог разглядеть в этих жестких чертах того странного, но родного дядю.
Он подошел к большому окну в столовой, чтобы выглянуть. Стекло было холодным. За ним уже сгущались сумерки, превращая лес в сплошную черную стену. И тогда, в темном отражении стекла, ему показалось, что за его спиной, в дверном проеме, на миг мелькнула тень – высокая, угловатая. Он резко обернулся.
Никого. Только Анна в другом конце комнаты, с любопытством разглядывая старый буфет.
«Что такое?» – спросила она, заметив его движение.
«Ничего, – быстро ответил Марк. – Показалось. Устал с дороги».
Он отвернулся от окна, но чувство не
оставляло его. Ощущение, мягкое, как паутина, и такое же липкое: их не просто ждали.
За ними наблюдали.
Глава 2: Чужие стены
Тишина, поселившаяся в доме, была особым сортом. Она не была пустой. Она была наполненной. Наполненной скрипом старых балок, похожим на вздохи, шорохом чего-то мелкого за стенами (мыши, наверное, только мыши) и тем самым сладковато-уксусным запахом, который теперь казался неотъемлемой частью воздуха, как кислород.
Следующее утро было серым, безветренным. Свет, пробивавшийся сквозь грязноватые стекла высоких окон, был рассеянным и бессильным, не освещал, а лишь подчеркивал мрак в углах.
Марк и Анна приступили к распаковке нехитрых пожиток, привезенных в багажнике. Их движения в огромных пустых комнатах казались мелкими, нелепыми, как суета насекомых. Каждый стук коробки, каждый звук голоса гулко отражался от голых стен и высоких потолков, заставляя их instinctively понижать голос до шепота.
Анна разбирала кухонную утварь. Стол был из темного дуба, с выщербленной столешницей. Когда она поставила на него кастрюлю, звук получился глухим, приглушенным, будто дерево впитало его в себя.
«Здесь нет даже нормального Wi-Fi, – сказала она, больше для того, чтобы нарушить тягостное молчание. – Только слабый сигнал на телефоне кое-где».
«Зато есть крыша над головой, – отозвался Марк из соседней комнаты, куда он затаскивал чемоданы. – И она наша. Бесплатно».
«Бесплатно, – повторила Анна без интонации. Ее пальцы скользнули по холодной поверхности стола. – Ничего не бывает бесплатно, Марк. Особенно такое».
Она отправилась наверх, чтобы развесить одежду в гардеробной. Вторая лестница, узкая и крутая, вела
на третий этаж, в бывшие детские комнаты и на чердак. Дверь в одну из комнат была приоткрыта. Анна толкнула ее.
Комната была маленькой, с единственным окном, почти целиком заросшим плющом снаружи. Пыль лежала пушистым, нетронутым слоем. В углу, под простыней, угадывалась какая-то форма. Анна подошла, чиркнула по ткани, подняла облачко пыли, от которого запершило в горле.
Под простыней оказалась старинная колясочная кукла. Фарфоровое личико было покрыто сетью мелких трещин, сквозь которые проступала грязная основа. Одна стеклянная синяя глазина смотрела прямо на Анну, другая закатилась под веко, оставляя лишь белый, слепой осколок. Рот, накрашенный ярко-алой краской, был растянут в неестественно широкой, лишенной радости улыбке. Кукла была одета в пожелтевшее от времени кружевное платьице, от которого пахло затхлостью и… чем-то сладким, как заплесневелые ягоды.
Анна почувствовала внезапный, резкий позыв отшвырнуть тварь. Но вместо этого она замерла, разглядывая ее. Чья это была? Элиаса? Странно, что мальчику давали такую куклу. Или… у него были сестры? О которых никто не знал?
Вдруг ей показалось – нет, она почувствовала – что холодный фарфоровый палец куклы дрогнул, пошевелился, скользнул по пыльному полу. Она отшатнулась, сердце заколотилось где-то в горле. Кукла лежала неподвижно, слепо улыбаясь в полумраке.
«Воображение, – прошептала она себе. – Просто усталость и этот проклятый дом».
Она накинула простыню обратно, скрыв куклу из виду, и поспешно вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. На лестнице она столкнулась с Марком.
«Что-то нашел?» – спросила она, пытаясь звучать обыденно.
«Только пыль и паутину, – ответил он. – И странную вещь – на втором этаже, в коридоре, одна половица скрипит не так, как все. Громче. Будто… будто под ней пустота. Надо будет как-нибудь посмотреть».
«Не надо, – слишком быстро выпалила Анна. – То есть… не сейчас. Давай сначала обживемся».
Марк посмотрел на нее внимательно, заметил бледность. «Ты в порядке?»
«Конечно. Просто… не люблю чердаки и скрипучие половицы. Давай лучше спустимся, я попробую что-нибудь приготовить на этой древней плите».
Они спустились в кухню. Анна взяла самую большую кастрюлю, чтобы согреть воды для чая. Повернула кран – с шипением и бульканьем пошла ржавая жидкость, постепенно светлея.
Она поставила кастрюлю на конфорку, чиркнула спичкой (газ был, к счастью, проведен). Синее пламя вспыхнуло, затанцевало.
Марк в это время сидел на ступеньке заднего крыльца, глядя на лес, подступивший вплотную к дому. Он курил, хотя бросил год назад. Пачка валялась в бардачке, на случай «крайней необходимости». Сейчас он счел момент подходящим. Дым, едкий и знакомый, был слабым, но хотя бы своим запахом в этой чужой, пахнущей стариной и тайной атмосфере.
Он затянулся, выпустил кольцо дыма. Оно повисло в неподвижном воздухе, медленно расползаясь.
И тогда, откуда-то сверху, с чердака, донесся звук.
Четкий, ясный, недвусмысленный. Удар. Будто что-то тяжелое и твердое упало на пол. А потом – тихий, шаркающий звук, будто это «что-то» потащили по половицам.
Марк замер с сигаретой на полпути ко рту. Он медленно поднял голову, уставившись на слуховое окно чердака, темное, как провал в крыше.
Анна из кухни. «Марк? Ты что-то уронил?»
Он обернулся. Она стояла в дверном проеме, вытирая руки о полотенце, на лице – обычное ожидание.
«Это был не я, – тихо сказал Марк. – Звук был сверху. С чердака».
Они посмотрели друг на друга. Молчание снова навалилось, но теперь в нем чувствовалось напряжение, как перед грозой.
«Птица, – сказала Анна, и ее голос прозвучал слишком громко в тишине. – Или ветер. Сорвало что-то».
«Ветра нет, – возразил Марк. Он бросил окурок, раздавил его подошвой. – Совсем нет».
Он вошел в дом, прошел через кухню, направился к лестнице на второй этаж. Анна последовала за ним.
«Марк, подожди. Не надо туда сейчас».
«Я просто посмотрю, – он уже поднимался. – Может, там действительно что-то не закреплено. Крыша старая».
Лестница на чердак представляла собой простую складную конструкцию, спрятанную в потолке коридора. Кольцо для опускания висело на цепочке. Марк потянул за него. Раздался скрежет ржавых петель, и лестница с грохотом спустилась вниз, подняв новое облако пыли.
Сверху пахло холодом, сыростью и вековой пылью, которая перебивала сладковатый запах дома. Темнота была абсолютной.
Марк нащупал на стене выключатель. Лампочка под потолком чердака мигнула раз, другой, и зажглась, излучая жалкий желтоватый свет, которого едва хватало, чтобы разглядеть ближайшие контуры. Чердак был огромным, как и весь дом. Груды хлама, покрытые брезентом, силуэты старых сундуков, балки, опутанные паутиной, толстой, как войлок.
Он поднялся по шатким ступеням. Анна осталась внизу, глядя на него снизу вверх, обхватив себя за плечи.
Марк осмотрелся. Пыль на полу лежала ровным, нетронутым слоем. Ни следов, ни признаков, что что-то падало или волочили. Ничего. Только тишина и холодный, застоявшийся воздух.
«Ничего, – крикнул он вниз. – Пусто. Должно быть, что-то с крыши. Черепица, может».
Он уже собирался спускаться, когда его взгляд упал на дальний угол, куда свет почти не достигал. Там, под самым скатом крыши, стоял предмет, накрытый не брезентом, а чем-то вроде выцветшего бархатного покрывала. Что-то в его очертаниях показалось Марку знакомым, правильным, в отличие от бесформенного хлама вокруг. Он сделал несколько шагов, пробираясь между грудами.
Это был ящик. Не сундук, а именно ящик, металлический, серого цвета, с матовой поверхностью. Размером с небольшой чемодан. На нем не было ни пыли, ни паутины. Он выглядел так, будто его поставили сюда недавно. Или будто пыль и время обтекали его стороной.
Марк наклонился, потрогал поверхность. Металл был холодным, необычно холодным, даже для чердака. На передней стенке был простой засов, не замок. Засов был отодвинут.
Кто-то или что-то уже открывало его.
Марк почувствовал ледяной ком в животе. Звук падения… а потом шарканья. Будто этот ящик уронили, а потом подтащили сюда, в самый темный угол.
Он не стал открывать его. Не сейчас. Не в одиночку, в этом пыльном полумраке, под пристальным, невидимым взглядом пустого чердака.
Он взял ящик за ручку. Он был тяжелым. Марк потащил его к лестнице.
«Что это?» – спросила Анна, когда он, пыхтя, спустил ящик вниз.
«Не знаю, – отдышавшись, сказал Марк. – Нашел на чердаке. Он… чистый».
Он поставил ящик на пол в коридоре. Он стоял между ними, немой, холодный, чужой. Анна смотрела на него с тем же смешанным чувством страха и любопытства, что и Марк.
«Откроем?» – тихо спросила она.
«Позже, – решил Марк. Сейчас, в сером свете дня, с этим предметом из темноты в центре их нового дома, ему вдруг стало по-настоящему страшно. – Давай сначала закончим с распаковкой. Привыкнем немного».
Он поднял ящик и отнес его в гостиную, поставив у камина, как будто это был просто очередной предмет мебели. Но, отходя, он не смог отделаться от ощущения.
Ощущения, что с чердака, из той самой непроглядной темноты в дальнем углу, за ним все это время кто-то наблюдал. И, возможно, наблюдал с удовлетворением.
Глава 3: Сосед
Дни начали складываться в подобие рутины, но рутины хрупкой, как тонкий лед на лесном озере. Они двигались по дому осторожно, приглушенно, словно боялись разбудить что-то помимо скрипа половиц. Металлический ящик стоял у камина неприкосновенным, молчаливым центром их вселенной. Смотреться в его матовую поверхность было невыносимо – казалось, в глубине отражаются не предметы комнаты, а что-то иное, темное и неподвижное.
На третий день Анна объявила, что кончились базовые продукты – молоко, хлеб, яйца. Карта показывала ближайший поселок в пятнадцати километрах, жалкую точку с парой домов и, возможно, лавкой.
«Поедем вместе?» – спросила она, уже надевая куртку. В ее голосе звучала надежда вырваться из этих стен, даже ненадолго.
Марк, разбирающий в подвале ящик со старыми книгами (он надеялся найти что-то о доме, о семье), лишь покачал головой. «Ты сьезди, развейся. А я тут еще покопаюсь. Надо понять, с каким хозяйством нам вообще досталось».
Он сказал это небрежно, но истинная причина была в странном, почти животном нежелании покидать дом. Покидать свою территорию. Мысль о том, что он будет стоять пустым, без их присутствия, казалась ему невероятно тревожной.
Анна вздохнула, взяла ключи от машины и уехала. Гул двигателя быстро растворился в лесной тишине, и Марк остался один. Тишина стала глубже, насыщеннее, но не спокойнее. Она вибрировала, как натянутая струна.
Он спустился в подвал – низкое, сырое помещение со сводчатым потолком из темного камня. Воздух пах землей, грибком и железом. Среди обычного хлама – сломанных стульев, пустых банок – он наткнулся на пару картин в тяжелых рамах, повернутых лицом к стене. Перевернув одну, он увидел пейзаж – тот самый лес, что окружал дом, но написанный в мрачных, почти черных тонах. Небо на полотне было цвета синяка. Что-то в этой картине заставило его поежиться. Он поставил ее обратно лицом к стене.
Когда он поднялся наверх, уже смеркалось. Анны еще не было. Беспокойство, холодное и липкое, начало заползать в грудь. Он вышел на крыльцо, закурил, прислушиваясь. Ни звука. Лес стоял непроницаемой черной стеной.
И тогда он увидел свет. Не на дороге, а правее, сквозь деревья. Тусклый, желтоватый, мерцающий – свет керосиновой лампы или камина. Значит, соседи все-таки есть.
Марк потушил сигарету и, недолго думая, направился сквозь редкий подлесок навстречу огоньку. Пройти пришлось метров триста. Из темноты выступил небольшой, покосившийся сруб. Труба дымилась. Во дворе, за низким забором, сидел старик. Он не двигался, просто сидел на лавке, уставившись в сторону дома Марка, будто ждал его.
«Добрый вечер», – окликнул Марк, приближаясь.
Старик медленно повернул к нему голову. Лицо его было изрезано морщинами, как сухая кора, глаза маленькие, глубоко посаженные, цвета мутного льда. Он смотрел на Марка без удивления, без приветствия.
«Так, – произнес он хрипло. – Новый хозяин Блэквуд-холла».
«Марк. Марк Блэквуд. Племянник Элиаса».
Старик кивнул, будто что-то подтвердил для себя. «Знаю. Видел, как заселялись. Я – Леонид. Живу тут… давно».
Марк перевел дух. «Хотел представиться. Может, подскажете, где тут магазин? Жена уехала, не вернулась еще».
«Магазин? – Старик фыркнул, и звук был похож на сухой треск. – В Поселке. Иван держит. Закрывается с закатом. Ваша, если поехала, скоро вернется. Дорога одна, заблудиться негде». Он помолчал, его ледяной взгляд скользнул мимо Марка, к темному силуэту дома на холме. «А вы сами как… обживаетесь?»
Марк почувствовал неловкость. «Пока привыкаем. Дом… большой. Старый».
«Старый, – повторил Леонид. И добавил: – Не просто старый. Элиас ваш… он был не от мира сего. Мозги у него были настроены на другую волну, понимаете?»
«Он был чудаком, я помню», – осторожно сказал Марк.
«Чудок? – Старик почти усмехнулся, но в его глазах не было веселья. – Чудок коллекционирует бабочек или говорит с мебелью. Элиас Блэквуд… он искал. Что-то. Чего не следует. Рылся в книгах, которых нет в библиотеках. Сидел в той своей башне ночами, свет в окне горел до самых петухов. А потом свет и вовсе перестал гореть. Но он все равно сидел. В темноте».
Марк почувствовал, как по спине пробежали мурашки. «Что он искал?»
Леонид пожал узкими плечами. «Кто его знает. Бессмертие? Знание? Силу? Глупости все это. Грехи. Но он был упрям. Говорил иногда… странные вещи. Что граница между мирами тоньше, чем мы думаем. Что можно завести себе… спутника. Из мира идей. Невидимого помощника». Старик выплюнул в темноту. «Дурь. Но дурь бывает заразной. И опасной».
«Вы думаете, с домом что-то не так?» – прямо спросил Марк, внезапно возненавидев эти намеки.
Леонид посмотрел на него долго и пристально. «С домом все так, как он и должен быть. Дом – просто дом. Камни да балки. А вот что в нем поселилось за годы… что вырастил в его стенах твой дядя…» Он не закончил. Вместо этого спросил: «Чувствуете уже?»
Вопрос прозвучал как удар под дых. «Что?» – сдавленно выдавил Марк.
«Ничего, – старик махнул рукой, вдруг став будничным. – Коли не чувствуете, значит, рано еще. Или повезло. Мой совет, молодой человек: не копайся в его хламе. Сожги что найдешь. Или брось в озеро, оно глубокое, в трех верстах к северу. Держи подальше от дома. И от себя».
Вдалеке послышался шум мотора. Фары мелькнули между деревьями – Анна возвращалась.
Леонид поднялся с лавки, его кости затрещали. «Жена ваша. Ступайте. И помните: некоторые двери лучше не открывать. Потому что закрыть их обратно… не выйдет».
Он развернулся и, не прощаясь, скрылся в темном проеме двери своего сруба. Лампа внутри погасла.
Марк стоял, ошеломленный, глядя на черный прямоугольник двери. Воздух вокруг казался еще холоднее. Он поспешно зашагал назад, к свету фар своей машины, к Анне, которая уже выходила, нагруженная пакетами.
«Где ты был? Я волновалась!» – в ее голосе был испуг.
«У соседа. Представился», – коротко бросил Марк, помогая донести сумки. Его ум лихорадочно переваривал слова старика. «Что вырастил в его стенах».
Они вошли в дом. Анна зажгла свет на кухне, начала раскладывать продукты. Марк стоял в дверях, глядя на ее спину. Он хотел рассказать ей, но слова застревали в горле. Они звучали бы как бред.
И тогда его взгляд упал на большое кухонное окно. За стеклом была кромешная тьма, отражалась лишь освещенная кухня и он сам в дверном проеме.
На миг – на долю секунды – в верхней части отражения, там, где должен быть второй этаж, мелькнуло пятно еще более густого мрака. Оно было вытянутым, человекоподобным, и, казалось, склонилось вперед, всматриваясь сверху вниз в освещенное окно. Всматривалось в них.
Марк замер, кровь отхлынула от лица.
«Анна», – хрипло позвал он.
Она обернулась. «Что?»
Он рванулся к окну, прильнул к стеклу, заслонив глаза от внутреннего света ладонями. Ничего. Только ночь, их собственные отражения и черные силуэты ближайших деревьев.
«Марк, что случилось? Ты белый как полотно».
«Ничего, – он отшатнулся от окна, пытаясь взять себя в руки. – Показалось. Опять показалось. Устал, наверное».
Но когда он вечером ложился в кровать, прислушиваясь к ночным звукам дома, слова соседа Леонида звучали у него в голове навязчивым, зловещим эхом.
«Что в нем поселилось… Что вырастил…»
А за окном их спальни, в непроглядной лесной темноте, на втором этаже их нового дома, одно окно – то самое, из комнаты с куклой – было черным, пустым и бездонным. И казалось, из этой черноты на них смотрело что-то, не имеющее глаз, но обладающее ненасытным, холодным любопытством.
Глава 4: Запах
Запах проявился окончательно на пятый день. Он уже был – этот сладковатый привкус старости и розы с уксусным подтоном, – но теперь он сгустился. Он не просто витал в воздухе; он цеплялся за одежду, пропитывал волосы, оседал на языке тонкой, тошнотворной пленкой. Его нельзя было проветрить. Открытые окна впускали лишь свежий, хвойный воздух, который через полчаса неизменно вытеснялся все тем же, домовым, настойчивым запахом.
Он стал их общим молчаливым раздражителем. Анна пыталась бороться – зажгла ароматические свечи с запахом кофе и корицы, но через час воск пах гниющими
лепестками. Она развесила в шкафах саше с лавандой – и к вечеру лаванда отдавала металлической горечью и затхлостью.
«Это в вентиляции, – сказала она в отчаянии, стоя посреди гостиной. – Или в самом дереве. Дом насквозь пропитан этой… этой вонью».
Марк не отвечал. Он заметил другое. Запах был сильнее в определенных местах. Возле металлического ящика у камина он становился почти осязаемым, с ноткой озона, как после грозы. На лестнице, ведущей на третий этаж, он смешивался с запахом сырости. А в их спальне по ночам… по ночам он иногда сменялся другим, едва уловимым – холодным, землистым, как в только что раскопанной могиле. Но это было не самое страшное.
Страшнее были зеркала.
В доме их было много: огромное трюмо в прихожей, зеркало в резной раме над камином, небольшое овальное в ванной. Сначала Анна просто чувствовала дискомфорт, проходя мимо. Ощущение, что в отражении что-то шевелится, когда она уже отворачивается. Обычная игра света и тени, говорила она себе.
Пока не стало происходить при свете дня.
Она стояла у раковины на кухне, мыла чашку. Небольшое зеркальце висело напротив, чтобы видеть дверь в коридор. Анна подняла глаза от пены и мельком увидела в зеркале коридор. На его дальнем конце, у поворота на лестницу, стояла тень. Высокая, неясная. Она не двигалась.
Анна замерла, мыльная вода стекла с ее рук. Она медленно, очень медленно повернула голову, чтобы посмотреть в коридор напрямую.
Коридор был пуст. Ярко освещенный утренним солнцем, пылинками танцующими в лучах.
Сердце бешено застучало. Она снова посмотрела в зеркало. Тени не было.
Воображение. Усталость. Стресс.
Она глубоко вдохнула, взяла полотенце. И в этот момент в зеркале, в самом краешке, на границе отражения кухонной двери, что-то мелькнуло. Быстрое, темное. Будто кто-то только что отшатнулся за угол, испуганный ее взглядом.
Она выронила полотенце.
«Марк!» – позвала она, и голос ее дрогнул.
Он вошел с террассы, где пилил дрова. «Что такое?»
Она не знала, что сказать. «Я вижу тени в зеркалах»? Звучало как начало сумасшествия.
«Ничего… Кажется, мышка пробежала. За углом», – солгала она, поднимая полотенце.
Марк посмотрел на нее внимательно. Он видел испуг в ее глазах, неестественную бледность. «Может, чаю?» – предложил он мягко.
Она кивнула, отвернувшись к окну, чтобы он не видел ее лица. В стекле окна, как в темном зеркале, отражалась она сама – и за ее спиной, в дверном проеме, где только что стоял Марк, была лишь пустота. Он уже ушел ставить чайник.
Но в отражении, в этой пустоте, на секунду дрогнуло пятно света – будто что-то, невидимое глазу, пересекло дверной проем.
––
Марк тоже начал замечать. Не в зеркалах – он их избегал инстинктивно. Но по ночам. Он стал просыпаться от ощущения, что в комнате кто-то есть. Не звук, не движение. Просто присутствие. Тяжелое, внимательное. Он лежал с закрытыми глазами, притворяясь спящим, и чувствовал, как холод ползет от окна к кровати, как воздух становится гуще, труднее для дыхания.
Однажды ночью он не выдержал. Чувство стало невыносимым – ему показалось, что кто-то стоит у изголовья и просто смотрит на него. Он резко открыл глаза.
Лунный свет серебрил край комода, полоску ковра. Комната была пуста.Он повернулся на бок, чтобы посмотреть на спящую Анну. Ее лицо в полумраке было спокойным, прекрасным. Он протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, удостовериться, что она здесь, реальна.
И в этот момент из-под их кровати, из самой темноты, донесся звук.
Не скрип. Не шорох.
Это был вздох. Глубокий, протяжный, влажный. Как будто кто-то, пролежав очень долго, впервые наполнил гнилыми легкими воздух.
Марк застыл, рука повисла в сантиметре от Анны. Кровь застыла в жилах. Он не дышал. Звук не повторился.
Он медленно, по миллиметру, отодвинулся, приподнялся на локте и заглянул в щель между кроватью и полом. Ничего. Только пыль да тень.
Утром он сказал Анне, что, наверное, ему приснилось. Она не стала расспрашивать. В ее глазах он увидел то же самое – усталое, затаенное знание, которое они оба боялись озвучить.
Они начали избегать определенных мест. Анна перестала подниматься на третий этаж. Марк обходил стороной дверь в подвал. Они жили в центре дома, на первом и втором этажах, как в уменьшающейся крепости. А металлический ящик все так же стоял у камина, молчаливый и холодный, и запах вокруг него был самым сильным.
Это был запах дома. Запах памяти, вплетенной в бревна и камни. Или запах чего-то, что в этой памяти кормилось.
Вечером, сидя в гостиной при свете одной лампы (тьма за окнами казалась абсолютной, враждебной), Анна внезапно сказала:
«Знаешь, мне кажется, он нас изучает».
«Кто?» – спросил Марк, хотя боялся услышать ответ.
«Дом. Или то, что в нем. Сначала это были просто… знаки. Намеки. Теперь это уже почти прямо. В зеркалах, по ночам. Как будто оно привыкает к нашему присутствию. Учится, как нас напугать. Или… как привлечь наше внимание».
Марк посмотрел на ящик у камина. «Или как заставить нас сделать что-то. Например, открыть это».
Анна последовала за его взглядом. Она содрогнулась. «Нет. Мы не будем его открывать. Ты слышал, что сказал тот старик».
«Старик сказал много чего, – мрачно ответил Марк. – Но он не сказал, что будет, если мы не откроем. Если мы будем просто сидеть и ждать, пока это… что бы это ни было… само к нам не придет».Они замолчали. В тишине отчетливо слышалось тиканье старых настенных часов в коридоре. И еще что-то… едва уловимое. Словно очень тихий, мерный скрежет. Как будто где-то в стене медленно, сантиметр за сантиметром, двигается что-то тяжелое по дереву.
Звук шел со стороны черной лестницы на третий этаж.
Марк и Анна сидели, не шевелясь, слушая, как их страхи материализуются в звук, запах и отражения в зеркалах. Крепость дала трещину. И что-то снаружи, или, что страшнее, уже внутри, начало просачиваться сквозь нее.
Глава 5: Первый слом
Зеркала стали врагами. Анна краем глаза ловила в них несуществующие движения, мелькания теней на пустых лестницах, неясные силуэты в дверных проемах. Она перестала смотреть в них прямо. Вместо этого выработала странный, быстрый взгляд – бросить взгляд, схватить отражение, тут же отвернуться, не давая возможности разглядеть что-то лишнее. Это был изнурительный ритуал, отнимающий силы.
На шестой день, ближе к вечеру, запах в доме сменился. Сладость и уксусность отступили, уступив место чему-то более плотному, животному. Запаху несвежего мяса, оставленного на жаре. Запаху разложения. Он витал слабо, призрачно, но стойко, будто гниль пробивалась из самых стен.
Анна решила приготовить ужин. Нормальный, домашний ужин, как символ того, что они все еще люди, все еще могут вести обычную жизнь. Она взяла курицу, овощи, принялась резать лук на старой деревянной доске. Марк был в гараже, пытаясь разобраться с засохшими красками дяди Элиаса – странными, густыми тюбиками с блеклыми этикетками на непонятном языке.
Нож в ее руке был острым, тяжелым, с широким лезвием – хороший поварской нож, один из немногих качественных предметов, привезенных сюда. Лук шипел на сковороде, наполняя кухню знакомым, успокаивающим ароматом. Анна потянулась за морковью.
И тогда ее взгляд упал на нож.
Лезвие, серебристое и чистое секунду назад, искривилось. Оно не погнулось физически – оно исказилось в ее восприятии. Металл потемнел, стал мягким, текучим. И из этой черноты начали прорастать волокна. Сначала единичные, тонкие, как паутина. Потом их стало больше. Они сплетались, слипались, образуя пучки черных, скользких на вид прядей. Они напоминали мокрых, только что родившихся змей, слепых и корчащихся в конвульсиях.
