Читать книгу Чистая сила. Часть I: В подкидного с домовым - Александр Иванченко - Страница 1

Глава I

Егорыч проснулся от того, что старые настенные часы засипели, застонали, готовясь пробить восемь часов утра. Он сел в кровати и посмотрел в окно. Ночной дождь смыл пыль с оконных стекол, и утреннее солнце уже вовсю светило сквозь листву росшей возле избы рябины. Егорыч попробовал потянуться – спина вроде бы не болела… Сегодня можно было наконец заняться по хозяйству, да и ремонт бани уже простаивал больше недели.

В этот деревенский дом Егорыч, живший раньше в Городе, перебрался весной. До этого дом принадлежал его давнему сослуживцу и старинному другу Роману Федотову, который унаследовал это жилье от родителей. Но Федотов сельскую жизнь не любил и предпочитал проводить отпуск в домах отдыха и на курортах, поэтому деревенская изба уже добрых полтора десятка лет пустовала. В свое время Егорыч с женой несколько раз, по предложению Романа, проводили там летний отпуск, отдыхая от городской суеты и в охотку занимаясь запущенным садом и огородом. Окружающий деревню лес исправно снабжал их грибами и ягодами по сезону, а меньше чем в получасе ходьбы имелось небольшое лесное озерцо, в темной торфяной воде которого неторопливо шевелили плавниками крупные караси. Там на коряжистом берегу Егорыч иногда встречал с удочкой утреннюю зорьку под постепенно усиливающийся щебет птиц просыпающегося леса.

Несмотря на свои шестьдесят с приличным хвостиком, Егорыч выглядел еще достаточно крепким мужчиной. Инженер-строитель по образованию, он успел отслужить двадцать два года в военно-строительных частях, строил казармы для солдат и жилые дома в воинских гарнизонах, школы и детские сады – что начальство прикажет. Дослужившись до подполковника, в середине бурных девяностых он ушел в запас по сокращению штатов, получив солидное выходное пособие и пенсию по выслуге лет. На гражданке Егорыч осел в том же областном центре, в Городе, где и служил последние годы, проработал еще почти два десятилетия в различных строительных компаниях, хорошо зарабатывал и в шестьдесят с чувством полностью исполненного долга добавил к военной довольно приличную гражданскую пенсию. Они с женой пару раз съездили отдохнуть к теплым морям и уже планировали строительство дачи, как внезапно у Лиды обнаружили быстро прогрессирующую опухоль, и менее чем через год Егорыч овдовел.

Дети к тому времени выросли, обзавелись собственными семьями и разъехались по миру. Сидеть в квартире, в которой они с женой провели столько счастливых лет, а теперь вдруг опустевшей, было невозможно. Егорыч пытался себя чем-нибудь занять и даже снова устроился в одну строительную фирму, но скоро понял, что постоянное общение с людьми с каждым днем его все больше раздражает, да и не может он каждый вечер возвращаться в эту квартиру. Однажды, сидя в гостях у Федотова, он так тому и сказал:

– Веришь, готов куда угодно уехать… Вот только найти бы куда, а там сдам квартиру в аренду – и на природу, к черту из этого Города.

– Ты же дачу хотел строить, – потягивая коньяк, напомнил ему Федотов.

– Так зачем она мне теперь нужна, одному-то? Для Лиды я бы еще постарался, а так я уже по горло сыт строительством, не мне тебе рассказывать, – Егорыч подлил себе в бокал. – Мне бы просто крышу над головой, где-нибудь поближе к лесу, к воде…

И вот тут Федотов сказал:

– Слушай, ведь вам с Лидой нравилась наша деревня, так?

– Да, славное местечко…

– А давай я тебе этот дом по дешевке уступлю!..

– Ты что, – удивился Егорыч, – это ж твой родовой, ты же рос там!

– Знаешь, я там сто лет уже не был и не собираюсь. Только налоги плачу… Родители в городе похоронены… А ты бы его в порядок привел – и живи себе! Я лучше к тебе в гости приезжать буду…

Так Егорыч стал владельцем участка со старым домом и баней в крошечной деревушке Мартыновке, с трех сторон окруженной лесом. Городскую квартиру он сдал в аренду молодой семье своего бывшего сотрудника. Первый же ознакомительный визит в новое жилище дал понять, что годы без надлежащего присмотра не пошли на пользу ни дому, ни другим постройкам на участке. Дом был обычным для тех мест пятистенком: с крыльца вела дверь в сени (которые местные называли «мостом»), из них человек попадал на довольно большую кухню, в которой половину пространства занимала массивная русская печь, а за кухней была собственно жилая комната с печью типа голландки, облицованной когда-то белой, а ныне пожелтевшей от времени кафельной плиткой. Старый, местами покрытый мхом и потрескавшийся шифер на крыше, как и остатки облупившейся краски на еще крепком, но почерневшем от времени срубе явно свидетельствовали о том, что последний раз домом капитально занимались лет сорок назад, если не раньше.

Вспомнив прозвучавшее в разговоре с Федотовым свое намерение никогда больше не заниматься строительством, новоиспеченный хозяин тяжело вздохнул и негромко выругался. «Конечно, одно дело провести тут две-три недели в отпуске, – думал он , – а вот для постоянного житья тут еще пахать не перепахать, чтобы в порядок привести…» Крутившаяся рядом с Егорычем такса Луша, заведенная им через полгода после того, как он овдовел, и никогда прежде не бывавшая в деревне, недоверчиво нюхала воздух и всем видом выражала полное согласие с негативной оценкой жилья хозяином.

– Ничего, Лукерья, – сказал тот, – глаза боятся, а руки делают. Подшаманим, обустроим – ты еще отсюда уезжать не захочешь…

Луша уселась и внимательно посмотрела на Егорыча. В ее карих глазах явственно читалось: «Как знаешь, хозяин, я всегда с тобой. Но как-то стремно здесь, неуютно…»

С учетом необходимости материалов для предстоящего приведения дома в порядок и особенностей лесных дорог, по которым эти материалы предполагалось везти, Егорыч продал свою немецкую легковушку и купил крепкий японский пикап. Недалеко от деревни, всего в пяти километрах, находился поселок городского типа Подлесное с парой-тройкой продовольственных магазинов и промтоварной базой, а рядом с поселком в помещении бывшего заводика по переработке торфа из местных болот работала лесопилка, в которой можно было разжиться тесом и доской для ремонта.

Переселившись в деревню в конце мая, за первые два летних месяца Егорыч многое успел привести в порядок. Он поправил забор вокруг участка, настелил новую доску на рассохшиеся щелястые полы в доме, заменил всю электропроводку, шифер на приподнятой на полтора метра крыше уступил место металлической черепице, а рассохшиеся и потрескавшиеся оконные рамы – хорошим стеклопакетам. Егорыч вычистил чердак, настелил там новый пол поверх старых досок и утеплил изнутри крышу. То, что мог сделать один, – делал сам. А некоторые вещи он и не доверил бы никому из непрофессиональных строителей, например, устройство канализации. Для работ же трудоемких, но не требовавших особых навыков (вычистить колодец, например, или выкопать яму под кольца септика), он нанимал помощников в поселке.

А самое главное – при помощи жившего в Подлесном старого печника Егорыч восстановил потрескавшиеся от времени печи, от которых теперь зависело, насколько комфортно будет ему зимовать в доме. А еще он провел воду в дом и в баню из колодца во дворе, чтобы не таскаться с ведром. В планах до наступления зимы оставалось устроить в доме туалет и кое-что усовершенствовать в бане, чтобы не чувствовать себя ущемленным в смысле привычных бытовых удобств.

Впрочем, быт был им и так уже почти полностью налажен. Он обзавелся новым холодильником и стиральной машиной. Стоявшую же на кухне старую газовую плиту он выбросил – центрального газоснабжения в деревне не было, а баллоны он не любил из соображений безопасности. Себе нехитрую еду он готовил на небольшой электроплитке на две конфорки, а за Лушиным сухим кормом раз в месяц ездил в областной центр, выполняя попутно мелкие заказы деревенских на товары и продукты, которых не было в поселковых магазинах. В деревне его помнили еще по временам, когда они с женой приезжали на отдых, относились к нему уважительно и, в свою очередь, были готовы помочь, чем могли.

Отхлебывая душистый, со смородиновым листом, крепкий чай, Егорыч вспоминал то, что случилось восемь дней назад. В тот полдень он полез на крышу отрегулировать прикрепленную утром под коньком тарелку спутниковой телевизионной антенны, и под ним вдруг подломилась перекладина старой приставной лестницы. Упал он неудачно: спиной ударился о стоящий у сарая верстак, а, отлетев от верстака, головой крепко приложился о бревенчатую стену дома. Что было потом, Егорыч не мог вспомнить, но очнулся он уже в доме, на своей кровати, с залепленным пластырем лбом. У обеденного стола звенела посудой соседка, баба Настя. Егорыч попытался подняться, но спину пронзила такая боль, что он аж задохнулся.

Баба Настя обернулась на скрип кровати.

– Ни-ни, милок, даже не думай, – она погрозила Егорычу пальцем. – Ты сейчас лежать должен. Голову рассадил – страсть просто! Хорошо волос нет, брить не пришлось, так заклеила.

Егорыч лежал с головой, приподнятой двумя подушками, и пытался осмыслить такую неожиданную выгоду от недавно появившихся залысин, а соседка поила его из фаянсового молочника с удобным носиком каким-то горьковатым отваром («Это, Егорыч, хорошая трава, она и боль снимет, и на сон потянет»)… Попутно баба Настя рассказывала ему, как зашла к нему во двор узнать, не поедет ли он в город, и увидела его на земле, привалившимся спиной к стене избы.

– Сидишь ты это, а голова висит, глаза закрыты, и кровь капает со лба. Я перепужалась, думала сперва – господи, неуж убился… А потом смотрю, ты руками по земле водишь, как встать хочешь. Ну, я сына с невесткой покричала, они тебя подняли и до кровати довели. А я уж голову-то перекисью промыла, таволгу приложила да пластырем заклеила.

Егорыч поймал себя на том, что голос соседки становится все глуше, как будто она постепенно удаляется от него, и опять отключился. Когда же он снова открыл глаза, за окном было уже темно, на полу рядом с кроватью горела настольная лампа, а на стуле сидел какой-то седобородый старик, смотрел на Егорыча и мерно кивал лысой головой. Увидев, что тот очнулся, старик молча встал со стула, поставил на него лампу с пола, уже знакомый молочник и вышел из комнаты.

Следующие несколько дней баба Настя заходила к Егорычу с утра проведать, поменять травяные компрессы на голове и спине и оставить еды. Первые два дня после падения Егорыч вставал только по нужде: голова сильно кружилась, подташнивало – видимо, сотрясение он все-таки заработал… На третий день он чувствовал себя уже лучше и даже доковылял до зеркала посмотреть, что со спиной. Багрово-синий кровоподтек на спине местами начал желтеть, спина еще ныла, но резкой боли уже не было. А еще через три дня рассечение на голове затянулось, головокружение прошло совсем, и Егорыч почувствовал себя вполне дееспособным.

– Ты очень-то не гарцуй, – посоветовала баба Настя, – не мальчик, чай, уже. Поберегись еще денек-другой.

– Спасибо тебе, баб Насть, – искренне поблагодарил Егорыч. Соседке было уже хорошо за восемьдесят, жила она в райцентре с семьей младшего из своих четверых сыновей, который на лето привозил ее в родной дом. В деревне бабу Настю уважали: она была самой старой из коренных деревенских и к тому же хорошо знала травы и снадобья из них. К ней часто обращались за советом и помощью, она никогда не отказывала полечить головную боль, дать травяной отвар или другое средство от ушибов и ссадин или расстройства живота. От нее же Егорыч и получил свое прозвище. По паспорту его звали Валентин Георгиевич. Но баба Настя, привыкшая по-деревенски называть пожилых мужиков по отчеству, еще в первый их с Лидой приезд в деревню сказала ему:

– Ты не серчай, я тебя Егорычем буду звать. Георгиевича мне не осилить – язык сломаю…

– А чего мне серчать, баб Насть, – улыбнулся Валентин Георгиевич, – святого Георгия вон тоже в народе Егорием называют…

Так он и стал в деревне Егорычем.

* * *

Глава II

Мартыновка была маленькой деревушкой. Ее два десятка домов были без особого порядка разбросаны по поляне, с трех сторон окруженной лесом. С четвертой стороны поляна постепенно спускалась к неширокой речушке Крякве, которая, тем не менее, по весне серьезно разливалась, превращая примыкающий к берегу край поляны в заливной луг. Появилась Мартыновка лет сто пятьдесят тому, когда на местных болотах началась добыча торфа и на работу потянулись мужики с неплодородной (кругом песок да супесь) и небогатой округи. Да и названием своим деревушка была обязана управляющему торфяным заводиком, построенным у ближайшего крупного села Подлесного, – остзейскому немцу Мартину Штубе, которого рабочие именовали Мартыном Ивановичем. Пока торф добывался вручную, в деревне было до полусотни домов, но затем появились машины, и постепенно остававшийся без работы народ начал деревню покидать. Опустевшие дома разбирались оставшимися жителями на постройку сараев и бань, а совсем старые шли на дрова. На закате советской власти в деревне оставались одни старики, да и те по большей части жили там только летом, присматривая за привезенными на каникулы внуками, а на зиму дети забирали их в поселок или в райцентр, а то и в другие города, куда разъехалась молодежь…

Однако летом практически все дома были заняты либо владельцами, либо городскими дачниками, арендовавшими их у хозяев. На три месяца деревня вновь оживала, днем наполнялась детским смехом, голосами перекрикивающихся соседей, грохотом молотков и воем циркулярных пил, сопровождающими неизбежные для ветшающего жилья ремонтные работы. К вечеру разноголосица стихала, и поляну расцвечивали неяркие пятна света, пробивающегося через разноцветье занавесок на окнах. Со стороны речки доносился крик какой-то ночной птицы, в разных концах деревни периодически перебрехивались привезенные дачниками из города собаки. Субботними вечерами от какого-нибудь из домов зачастую слышались веселые голоса и звон посуды, а иногда и дразнящий запах шашлыка, сопровождавшие вечерние семейные или дружеские посиделки. А на фоне звездного неба зубчатой стеной чернел в лунном свете почти окруживший деревню безмолвный лес.

Была середина сентября. Основная масса дачников уже разъехалась, в деревне оставалось всего-то с полдесятка стариков, да и те уже тоже готовились к отъезду: ждали только окончания грибного сезона, когда у молодых уже не будет стимула приезжать в деревню до следующего лета.

За бабой Настей приехал сын. Они с женой собирались уезжать на две недели по путевке на море, поэтому баба Настя должна была присмотреть в райцентре за внуками, один из которых учился на последнем курсе техникума (политехнического колледжа, как гордо именовался он теперь), а второй заканчивал школу. Как сказал отец семейства пришедшему проводить соседку Егорычу, «за ними-то чего смотреть: здоровые кони уже, сами о себе позаботятся; главная задача – не дать им с приятелями квартиру разнести…». Егорыч молча улыбнулся. Он прекрасно помнил себя в этом возрасте…

Вышла баба Настя. Она отдала сумку сыну, который понес ее в машину, а сама повернулась к Егорычу.

– Ну, что, сосед, до весны теперь… Земля просохнет – приеду, если доживу. Ты уж больше не падай, поберегись.

Она перекрестила Егорыча:

– Оставайся с Богом. Если что, я дедушке сказала, он присмотрит.

Машина с бабой Настей скрылась за соседними домами, а вскоре стих и шум мотора: въехали в лес, на дорогу, шедшую к поселку, а через поселок – к райцентру… Егорыч пошел к своему дому. Он шел и улыбался про себя: надо же, деду его поручила… Интересно, которому из них. Все имевшиеся в наличии деревенские старожилы были почти ровесниками бабе Насте, но значительно уступали ей в энергии и здравомыслии, так что на роль опекунов могли рассматриваться только в случае крайнего дефицита кадров… Почти всех их Егорыч уже хорошо знал: за прошедшие четыре месяца ему не раз приходилось возить безлошадных в отсутствие детей стариков в районную поликлинику.

Придя домой, Егорыч переоделся в рабочий комбинезон. Работенка сегодня предстояла нудная и чрезвычайно пыльная. Как и в большинстве деревенских домов, стены в комнате и на кухне были покрыты выцветшими от времени обоями, наклеенными на многолетние наслоения старых обоев и газет. Когда он днем раньше решил проверить, насколько трудно будет их обдирать, он проткнул толстый слой засиженной мухами бумаги ножом и сделал угловой разрез. Потянув за угол, Егорыч без особого труда оторвал полуметровый кусок. Однако размеры оголившегося в результате этого участка бревенчатой стены никак не оправдывали выброс целого фонтана белесой пыли, в которую за все эти годы превратился использовавшийся деревенскими с незапамятных времен самодельный мучной клейстер. Егорыч понял, что очистка стен от обоев покажется невинной шалостью по сравнению с последующей необходимой уборкой и отмывкой всего дома, мебели и домашней утвари от пыли. Он взглянул на нижний, самый первый слой оторванного куска. На пожелтевшей газетной бумаге виднелся напечатанный непривычным шрифтом заголовок «Труженики торфоразработок новыми успехами встречают 11 годовщину Великого Октября». 1928 год, подумал Егорыч. Немудрено, что клейстер так пересох. Он прикинул толщину оторванного куска: получалось, что в нем не меньше двенадцати слоев, каждый из которых в свое время был пропитан мучным клеем. Егорыч вздохнул и, посмотрев на закатное солнце за окном, решил, что утро вечера мудренее, а посему он займется грязной работой завтра.

Назавтра через пять с лишним часов кашля и проклятий в адрес изобретателя мучного клейстера потный, покрытый пылью Егорыч стоял посреди кухни. Перед дверью лежала здоровенная куча многослойных обрывков обоев, возвышавшаяся над полом на добрый метр. Все это добро надо было вынести, чтобы сжечь в банной печке. Перетаскав на тачке обрывки в баню и сложив их в старое проржавевшее корыто возле печки, Егорыч вернулся в дом и начал подметать пол. Затем он протер влажной тряпкой всю незатейливую мебель и сполоснул посуду и кухонную утварь. Наконец, он включил пылесос и тщательно прошелся по полам комнаты и кухни, после чего промыл полы шваброй.

Закончив с уборкой, Егорыч снял с себя пропыленный комбинезон и в одних трусах вышел во двор, где у угла дома под водосточной трубой стояла двухсотлитровая железная бочка, полная дождевой воды. Он взял ведро и с огромным наслаждением несколько раз окатил себя прохладной, чуть нагревшейся за день водой. Вернувшись домой, Егорыч тщательно вытерся большим махровым полотенцем с изображением улыбающегося дельфина и надписью Amazing Thailand, переоделся в сухое и, облачившись в спортивный костюм, начал готовить ужин. «Сегодня реально большое дело сделал, – подумал он, – не грех и рюмку выпить».

Егорыч пожарил яичницу с колбасой, выложил ее на тарелку и поставил на стол, не забыв обсыпать яичницу мелко нарезанным укропом. На столе уже стояли фаянсовая миска с порезанными помидорами, заправленными давленым чесноком и сметаной, и трехлитровая банка огурцов, выращенных бабой Настей и ею же замалосоленных. В рассоле среди небольших пупырчатых огурчиков лежали корешок хрена, вишневый и смородиновый лист, несколько зубков чеснока и пара стеблей укропа с зонтиками семян. Егорыч обожал малосольные огурцы и сам неплохо их готовил, но не мог, как ни старался, добиться такого гармоничного сочетания вкуса и аромата, как получалось у бабы Насти.

Он налил в фамильную, еще от деда оставшуюся серебряную стопку водки из запотевшей бутылки, подложил к яичнице помидоров с чесноком и открыл банку с огурцами. По кухне моментально поплыл такой аромат рассола, что у Егорыча защипало в носу, он сморщился и от всей души чихнул.

– Будь здоров!

– Спасибо, – автоматически ответил Егорыч, но тут же осекся и провел взглядом по кухне. У входной двери, привалясь плечом к косяку и засунув руки в карманы, стоял и изучающе смотрел на Егорыча незнакомый старик. Он был одет в старый мятый пиджак какого-то пыльного цвета и полосатые серые штаны, заправленные в подбитые кожей валенки. Под пиджаком на нем была застегнутая на все пуговицы застиранная рубашка, в которой угадывался изначально голубой цвет, а на морщинистой шее красовался завязанный невероятных размеров узлом ярко-зеленый платок. «Платок, – подумал Егорыч, – что за бред? Дед ковбойских фильмов пересмотрел, что ли? И когда, интересно, он зашел, что ни я, ни Лушка его не заметили?».

Он скосил глаза на собаку. Лушка сидела возле стола и тоже смотрела на незнакомца, но спокойно, как будто уже давно его знала. «Да она же хвостом виляет!» – поразился Егорыч.

Старику на вид было хорошо за семьдесят. Лысая, как яйцо, голова, седые усы, переходящие в чуть неряшливую, недлинную бороду… Но глаза были умные, смотрел он пронзительно, так, что даже повидавшему всякое Егорычу стало не по себе.

Он вдруг разозлился на себя и на нежданного гостя. Стоит, глазеет, как будто не видит, что хозяин ужинать собрался… Водка, опять же, греется…

– Дедушка, – как можно спокойнее сказал Егорыч, – я тут поесть собирался, может, поужинаешь со мной, за едой и поговорим?

– Поужинать – это всегда хорошо, – отозвался старик. – Благодарствуй, хозяин!

Он оторвался от косяка двери, подошел к Егорычу и протянул руку дощечкой:

– Пафнутий Ефимович. Меня тут все больше дедушкой кличут, да у тебя самого уже трое внуков, так что для тебя просто Ефимыч.

«Откуда он знает про внуков? – поразился Егорыч. – Что-то не простой какой-то дед…». Рука у деда была и впрямь доской: теплая и твердая.

– Насчет имени твоего – тоже в курсе, можешь не представляться, – продолжил Ефимыч.

«Черт, да это же тот самый дед, который со мной сидел тем вечером, – вдруг осенило Егорыча. – Уж не его ли баба Настя попросила за мной присмотреть?». Вслух же он произнес:

– Очень приятно, Пафнутий Ефимович, будем знакомы.

На что старик вдруг дребезжаще рассмеялся:

– Да я тебя, милок, сто лет в обед, как знаю! Ты же в деревне не первый раз!

– Извините, Пафнутий Ефимович, – растерялся Егорыч, – я-то вас не знал раньше. Вы где живете?

– Да вот тут и живу! – радостно воскликнул дед. – В этом самом доме!

Егорыч аж вспотел от такого известия. Не хватало еще, чтобы Федотов ему дом с квартирантом продал! Хотя Федотов точно был не из тех, кто мог бы так подставить давнего товарища и сослуживца.

– Я, дедушка, извиняюсь, конечно, – начал Егорыч, – но я тут в доме живу уже четыре месяца, а купил я дом у предыдущего хозяина, который в нем родился и вырос…

– Ты про Ромку, что ли? Так я еще его деду в люльке язык показывал – хвастливо перебил его старик и тут же внес уточнение:

– То бишь язык показывал я, а в люльке был он, дед Ромкин.

И, видя, что Егорыч совсем впал в ступор, вдруг совершенно спокойно спросил:

– Ну, разобрался, наконец? Домовой я, куда как больше ста лет в этом доме живу…

Егорыч машинально взял рюмку и опрокинул ее в рот. Водка не обожгла рот, да и вообще Егорыч не почувствовал, что пил…

– А… как же баба Настя? Это же она тогда вас попросила со мной посидеть, когда я упал… И перед отъездом вот сказала, что дедушка присмотрит…

– Настя меня давно знает, а дедушками нас всегда называли. Не говорить же, в самом деле, что с домовым якшаешься… нас, ведь, к нечистой силе причислили.

Егорыч недоверчиво смотрел на старика. Тот ничем не походил на умалишенного. Да и себя Егорыч сумасшедшим не чувствовал, по крайней мере, таблица прочностных характеристик бетона на базе цемента марки 200 всплыла в мозгу мгновенно, как только он решил проверить себя на вменяемость…

А Ефимыч обвел взглядом стол и сказал немного неуверенно:

– Ты там что-то про поесть говорил – не передумал еще?

– Нет, что вы, – заторопился Егорыч. – Только, боюсь, остыло все, давайте я снова пожарю!

Ефимыч еще раз взглянул на стол:

– Егорыч, ты не обижайся, но я как-то отвык от такой пищи. Скажи, у тебя сметанка еще найдется? И хлеба кусок?

Егорыч метнулся к холодильнику, достал из него литровую банку сметаны с поселкового рынка, ложкой наполнил густой сметаной большую чашку, а потом достал из хлебницы батон и отрезал здоровенный кусок.

– А рюмочку выпьете, Пафнутий Ефимыч?

– Не обессудь, хозяин, не пью, – сказал тот. Но по благосклонному тону гостя было видно, что предложение выпить за знакомство он оценил.

– Может, чая? – предложил Егорыч.

– Вот чайку – это хорошо, – кивнул головой Ефимыч, – особливо со смородиновым листом и медом. Только я тебя об одной вещи попрошу…

– Да, конечно!

– Можно я в свой обычный вид вернусь, ты же не испугаешься? Тяжело мне в этой ипостаси, душно…

Егорыч только головой кивнул: вечер совсем переставал быть томным…

Перед глазами у него вдруг все помутнело, но через долю секунды окружающая обстановка вновь прояснилась. Он посмотрел на своего гостя и рот его приоткрылся от изумления. Дедушка Пафнутий стал ростом с пятилетнего ребенка, черты лица его и общие пропорции фигуры как-то неуловимо изменились, стали более выразительными, карикатурными, что ли… Голова по отношению к остальному телу стала крупнее и круглее по форме, нос в еще большей степени стал походить на картофелину… Однако лысина, неухоженная борода и острый взгляд никуда не делись, а голос, сделавшись на тон выше, сохранил характерную хрипотцу и легкую шепелявость.

– Егорыч, ты мне подушечку какую ни то дай, пожалуйста, – попросил домовой. – А то стол для меня высоковат, до чашки не достану…

Через полчаса Ефимыч и хозяин сидели за столом (домовому Егорыч подложил на стул двухтомник «Строительной энциклопедии») и оживленно беседовали. С удовольствием прикончивший чашку сметаны Ефимыч отхлебывал крепкий чай из блюдца и отвечал на бесконечные расспросы Егорыча.

– Федотовы-то из дома съехали пятнадцать с лишним лет как, – говорил он. – А каково в доме зимовать, ежели печка не топится? Мы же к теплу привычные… Не к мышам же в гнездо лезть, чтобы согреться…

– Как к мышам? – поразился Егорыч. – Они же маленькие!

– Так и я не шибко крупный, – усмехнулся Ефимыч. – А надо – еще меньше стану, с воробья, мне это куда легче, чем в человеческий рост перекидываться и долго большим быть… Но к мышам я не могу – у них в гнезде дух тяжелый, чихаю я бесперечь… Не иначе аллергия.

– А как же ты зимовал?

– Так меня на зиму Тихон к себе пускал, Настин домовой. Мы с ним, почитай, лет поболе ста приятельствуем. Он меня и с Настей познакомил, как сам ей показался. У нее в доме сундук с тряпьем есть, так она, как первый раз в город на зиму уезжала, ему там зимнюю нору обустроила… Хорошая женщина, правильная, ты ее держись, Егорыч!

– А где ты в этом доме живешь?

– Егорыч, ты что, уезжать отсюда собрался? – тон у домового вдруг из дружеского стал строгим и каким-то укоризненным.

– Да нет вроде, – удивился вопросу Егорыч. – Почему ты так решил?

– Это не «этот» дом, это твой дом! Ты в нем хозяин. Если бы я думал, что ты на время, очередной дачник, – я бы в жизни тебе не показался. А так, смотрю – мужик рукастый, вон как дом преобразил, да и вряд ли стал бы так ломаться, если жить не собирается… Опять же, Насте ты глянулся, а я ей верю. Я уже надеялся снова в родном гнезде зиму провести, а ты вдруг, как о чужом месте: «этот дом»…

– Извини, Ефимыч, не привык еще, – повинился Валентин. – Но я правда никуда не собираюсь отсюда, мне тут нравится. А теперь я и тебя подвести не могу, – улыбнулся он, – ты и так по чужим домам уже назимовался…

– За печкой я живу, где же еще, – успокоенно и вновь дружелюбно проворчал домовой. – Ты бы у Лушки своей спросил, с ней-то мы давно познакомились.

То-то у Лукерьи вид был такой индифферентный, когда Пафнутий объявился, подумал Егорыч.

– Она у тебя тоже дама не промах, – улыбнулся Ефимыч. – Ты пока двором да баней занимался, она тебе крыс от дома отвадила: двух придушила, остальные ушли от греха. Мышки у тебя обязательно будут: полевки по осени в дом зимовать придут. Но от них вреда немного, да и уйдут они весной в свои норы на двор да в сад. А вот крыса в доме – это беда. Полы прогрызет, дыр в углах наделает, куда угодно залезет… Так что Луша молодец!

Валентин внимательно слушал домового и одновременно прислушивался к себе. Первый шок от эффектного появления сказочного существа уже прошел и сменился недоверчивым интересом. В своей жизни Егорычу пришлось очень много работать с людьми – самыми разными: и по образованию, и по общественному положению, и по характеру… И он сразу улавливал, когда собеседник начинал что-то недоговаривать или привирать, либо пытался прихвастнуть и выдать себя за того, кем на самом деле не был. Пока все, что рассказывал его новый знакомый, звучало абсолютно логично и убедительно, если не принимать во внимание тот факт, что еще два часа назад Егорыч рассмеялся бы в лицо любому, кто попробовал бы в его присутствии всерьез говорить о нечистой силе. Егорыч был убежденным реалистом, не признавал мистики и сверхъестественного вмешательства в человеческую жизнь, но именно это его свойство и сыграло основную роль в том, что он сидел сейчас и внимательно вслушивался в то, что рассказывал ему карикатурного вида маленький старичок. В конце концов он сам видел перевоплощение неожиданного гостя из довольно обычного деревенского дедка в то существо, что сидело сейчас напротив него и прихлебывало чай из блюдца.

Внезапно Егорыч понял, что ему показалось таким знакомым в облике Пафнутия Ефимовича. Он пристально посмотрел на собеседника: как же он сразу не заметил? Ведь перед ним сидело классическое воплощение множества образов домашнего духа, описанных в сказках и поверьях, показанных на книжных иллюстрациях и в мультфильмах…

– Дом еще крепкий, – говорил Ефимыч, намазывая ложкой мед на горбушку белого хлеба. – На песке стоит, даже нижние венцы еще послужат. Но дровами запастись надо как следует – даже если готовить в печке не будешь, протапливать ее все равно придется, не то опять треснет… А уж про светелку я и не говорю: тебе спать там, голландку топить надо.

Но у Егорыча уже созрел вопрос:

– Насчет дров понятно, ты не волнуйся, не замерзнем… Я уже выяснил, где их можно машину-другую заказать…Ты мне лучше вот что скажи, если, конечно, можно: как ты из одного обличья в другое перекидываешься?

Домовой строго посмотрел на Егорыча и вздохнул:

– Ну как же вы нынешние любите до сути докапываться… Нет чтобы испугаться, раз и навсегда поверить, что мы все можем – колдуем там или глаза отводим… Нет, обязательно надо сказку испортить… Ладно, ты мужик уже в годах, высшее образование имеешь, тебе просто так по ушам не поездишь. Слыхал такое слово – психотехники?

Егорыч в свое время, когда преподавал на военной кафедре строительного института (был и такой эпизод в его жизни), был откомандирован на три месяца на курсы повышения квалификации преподавателей высшей школы. Там, среди прочих дисциплин, преподавали и психологию учебного процесса, так что понятие методик психологического воздействия или психотехник было ему знакомо. А домовой продолжал:

– Раньше это мороком называли: кажется что-то, и вроде как с тобой это происходит, у тебя на глазах, а очнешься – нет никого, да и не помнишь половину, что там было…

Егорыч уже не первый раз удивлялся тому, что во вполне органичной для деревни речи Ефимыча то и дело проскакивали термины и понятия никак не свойственные для вокабуляра местных жителей. Все эти «ипостаси», «психотехники», да и та же «аллергия» резали ухо, мешая целостному восприятию того, что Егорыч видел, и того, что слышал. Гармонии во всем этом не было, вот что. Так Егорыч домовому со всей возможной вежливостью и заявил, внутренне побаиваясь, что тот обидится и их общению придет конец. Но, к его удивлению, тот не только не обиделся, но даже развеселился.

– Мне и Тихон, и Настя то же самое говорят: мол, умничаешь ты, Ефимыч, не надо лезть, куда не положено… А мне самому всегда было интересно, как это у нас получается… У Ромки Федотова родители были образованные: отец – инженер, мать – учительница. Отец в поселке работал, начальником подстанции, а мать там же в школе – у нее, почитай, вся детвора деревенская училась. Так у них книг было – не поверишь, по всем углам лежали да по всем полкам в доме… Наташа – мама Ромкина – вообще многие свои книги на печке в кухне держала: готовит, бывало, кашу помешивает, а сама книжку откроет и глядит… А у меня хоть и четыре класса церковно-приходской, но читать я всегда любил. Ну и копался потихоньку в книгах, нахватался кой-чего… Вот в одной книжке и рассказывалось, как можно человека заставить видеть то, что ты хочешь, а не то, что на самом деле. Ну, понятно, не все это могут, а вот у нас какая-то особая сила для этого имеется, это правда…

– Так ты и в школу ходил? – удивился Егорыч. Домовой стрельнул в его сторону глазами и продолжил, как бы не услышав:

– Так что, Егорыч, что ты видел, – это то, что я хотел, чтобы ты видел…

– А сейчас? – спросил Валентин.

– А сейчас я такой, какой есть. Ну, то есть, ты меня видишь таким, какой я всегда…

– А к мышам в нору как же? – не успокаивался Егорыч.

– Маленьким стать могу, – согласился домовой. – Это легче, чем людям мозги пудрить, что, мол, большой и такой же, как вы. Как – не спрашивай, не знаю. Знаю только, что могу, если захочу… А вообще – не пора ли нам баиньки, а? Что-то времени уже много, да и ты сегодня наработался. Наговоримся еще…

Егорыч хотел возразить, что он только начал вопросы задавать, но вдруг почувствовал, что глаза у него слипаются, а его одолевает такая зевота, что он чуть не вывихнул челюсть…

Он даже не стал убирать со стола. Ефимыч уже пропал, как и не было его. Зевнув еще раз, Егорыч, с трудом передвигая ноги, ушел в комнату и упал на кровать. Этой ночью ему ничего не снилось.

* * *

Глава III

Вот уже который день подряд Егорыч трудился в бане. Два дня перед этим он конопатил изнутри бревенчатые стены новой паклей, а сегодня закрывал проконопаченные щели джутовым шнуром, который не только придавал стене аккуратный, даже нарядный вид, но и намертво запирал еще не севшую на место паклю, то и дело норовившую вылезти наружу.

Дни стояли погожие, настоящее бабье лето. Сентябрьское солнышко, уже не такое горячее, как в июле-начале августа, радостно освещало в садах еще не снятые поздние подзимние яблоки на деревьях, кусты калины гордо выставляли напоказ плотные кисти красной ягоды, а на березках еще крепко держащиеся листья уже в большинстве своем сменили травянистую зелень летнего окраса на празднично-желтый осенний колер, который особенно красиво смотрелся на ярко-голубом фоне чистого, безоблачного неба.

Деревня готовилась к зиме. Дачники уже разъехались по своим городам, хозяева домов еще приезжали на выходные, но с каждой неделей их становилось все меньше. У Егорыча возле сарая появилась на скорую руку сколоченная поленница, под крышей которой он сложил привезенные неделю назад десять кубов дров. Водитель «Камаза», привезший дрова, вылез из кабины и, задержавшись на подножке, обвел взглядом деревню и ее окрестности.

– Красота тут у вас, – одобрительно сказал он подошедшему Егорычу, обильно сдабривая восхищение отборным матом. – И лес совсем рядом, и речка, вон, блестит. Эх, было бы время – приехали бы к вам с мужиками. Речушку сеткой перегородить, а потом вечерком на берегу посидеть у костра, с ушицей, да под водочку!.. Ну, разве не жизнь, а, дядя?!

Хотя Егорыч и не был заядлым рыбаком, он тоже был совершенно не против провести вечернюю зорьку с удочкой, выпить с друзьями за удачную рыбалку, наесться ухи из только-только пойманной рыбы, а потом, лежа у мерцающего еще тлеющими угольками кострища и подперев голову рукой, смотреть в звездное небо и вести неспешную, умиротворенную беседу. Однако сейчас ему был неприятен тон шофера, а сама мысль о том, что какие-то не имеющие отношения к деревне мужики поставят в его (уже его!) речке сеть (Егорыч не терпел браконьерства), а потом нажрутся водки, будут громко ржать над пошлыми анекдотами и пить, пить до упаду, а утром с мятыми лицами уедут, не убрав за собой пустые бутылки, газеты, в которые была завернута снедь, и объедки, которые будут просто выброшены на давно потухшее кострище – эта мысль просто вызвала в нем отвращение. Он был уверен, что все произойдет именно так. «Я просто каким-то деревенским попиком становлюсь, – подумал он, – давно ли сам из города, а уже не принимаю городское поведение». Но тут же себя поправил: «Да нет, и сам, конечно, не ангел, просто быдлячество ненавижу!». Вслух же он сухо сказал:

– Сгружай прямо здесь. Сколько я должен?

Водитель посмотрел на него, пожал плечами и снова полез в кабину за накладной. Он отдал ее Егорычу, потом открыл боковой борт кузова и, наклонив платформу, свалил дрова рядом с забором. Пересчитав полученные деньги, он молча завел машину и уехал, не прощаясь. Егорыч проводил «Камаз» взглядом и облегченно вздохнул.

После знакомства Егорыча с домовым прошло около двух недель. Сначала Егорыч пару раз утром заглядывал за печку в кухне, но, так никого и не увидев, стал просто произносить: «Доброе утро, Ефимыч», и занимался своими делами. Иногда он слышал в ответ какое-то бормотание, чаще домовой отмалчивался. «Спит, наверное, – думал Егорыч, – ну и не буду беспокоить». Однако теперь каждый раз, возвращаясь с поселкового рынка, он ставил чашку свежей сметаны с куском хлеба на блюдечке на лавку рядом с печкой, а позднее находил посуду и ложку на том же месте уже чисто вымытыми. Из этого Егорыч сделал вывод, что у Ефимыча все нормально, просто он не слишком общителен, что, принимая во внимание его полуотшельническую жизнь в последние годы, казалось вполне естественным. Да и Лушка, проходя мимо печки, нюхала воздух и весело помахивала хвостом – наверняка чуяла домового в нормальном настроении.

Сейчас Лушка лежала на крыльце бани и, щурясь от солнца, поглядывала вокруг. «Кота ищет», – подумал Егорыч. Уже дней десять возле бани шатался чей-то крупный черный с белым пятном на груди и белыми носочками на лапах кот. Он никак не реагировал на яростный лай Луши, разгневанной таким беспардонным посягательством на ее территорию, но и близко ее к себе не подпускал: одним прыжком взлетал на росшую рядом с баней старую осину, а оттуда перепрыгивал на козырек над крыльцом бани, усаживался там поудобнее и продолжал делать вид, что не замечает беснующейся собаки. Наверное, у дачников гулять ушел, а они без него уехали, решил Егорыч и стал оставлять для кота на крыльце бани блюдце молока, обрезки колбасы, другую еду, какая водилась в доме. На крыльцо ставил для того, чтобы шуршащие по участку ночью ежи не слопали – им и другой добычи хватало (одних мышей-полевок сколько!), а кот производил впечатление зверя домашнего, ухоженного и не привыкшего голодать. К утру молоко было обязательно выпито, а сопутствующая снедь когда исчезала, а когда и оставалась нетронутой.

Сегодня кота пока не было видно, и Егорыч с одним-единственным перерывом на чай закончил работу уже к пяти вечера. Он ополоснулся под смонтированным им самим душем (заодно проверил работу бойлера и всей системы подачи воды) и, наметив съездить завтра в поселок на рынок и купить веников, чтобы вечером опробовать заново обшитую осиновой доской парилку, пошел в дом. Там он уже привычно налил в миску молока и, порывшись в холодильнике, нарезал некрупными кусочками граммов сто вареной колбасы. Надо будет в городе купить, наконец, кошачьих консервов, напомнил себе Егорыч и понес ежевечернюю дань к бане.

Поужинав, Егорыч помыл посуду и поставил чайник.

– Ефимыч, – позвал он, повернувшись к печке, – чай пить будешь?

Позвал он так, для очистки совести, не рассчитывая на то, что домовой откликнется.

– А смородина есть? – услышал он вдруг знакомый голос.

– Листа свежего уже нет, а есть ягода замороженная.

– Ну и ладно, давай с ягодой, – смилостивился домовой и материализовался на лавке. Платок на шее у него в этот раз был красный в белый горошек.

Они пили чай с душистой смородиной. Егорыч грыз ванильные сухари, а домовой налегал на мятные пряники. Говорили о том, о сем… Егорыч рассказал, что закончил ремонт бани и собирается завтра ее опробовать, делился своими планами по облагораживанию участка. Домовой поддакивал и давал советы по садоводству, сводившиеся, в основном, к выращиванию смородины и малины, к которым Ефимыч, судя по всему, испытывал не праздный интерес.

– А кого ты там подкармливаешь? – спросил он вдруг. – Каждый вечер, смотрю, еду куда-то тащишь.

– Да кот к бане приходит, дачники, наверное, оставили… Жалко скотинку – похоже, непривычный он сам еду-то добывать, пока научится… А домой взять не могу: Лушка его на дух не переносит. Красивый котяра, черный, с белыми лапками, но очень независимый. К себе не подпускает, сам не подходит… Он с таким характером себе хозяев не найдет. Как зимовать будет – не знаю…

– Да, – согласился домовой, – характерный зверь, прямо скажем.

– Да и зимовать тут особо не у кого, – добавил Егорыч. – Мы с тобой, да Лушка – вот, похоже, и все население на зиму…

Ефимыч исподлобья посмотрел на Валентина и явно собирался что-то сказать, но вместо этого кашлянул и потянулся за очередным пряником.

Напившись чаю, домовой поблагодарил хозяина и удалился к себе за печку. Егорыч помыл чашки и тоже пошел спать.

Он лежал в темноте под открытым окном. Ночи были уже прохладные, но зато уже не было комаров, а Егорыч очень любил, когда волосы на подушке шевелил легкий ветерок и комната наполнялась ночной свежестью. Лушка свернулась клубочком на коврике у кровати и еле слышно потявкивала во сне. «Кота, небось, гоняет», – подумал Егорыч. Ему не спалось, поэтому он дотянулся до лежавшего на прикроватной тумбочке мобильного телефона и стал просматривать календарь с отметками о планах на ближайшие пару месяцев. А в планах у него значилось более близкое знакомство с окрестностями Мартыновки, с местным лесом, с речкой Кряквой… Обустройство дома и участка подходило к завершению, а Егорыч себя знал: его деятельная натура требовала какого-то дела – не обязательно сверхприбыльного: деньги у него были, да и сдача квартиры приносила регулярный доход, так что он даже имел возможность откладывать пенсию на гипотетические будущие поездки по миру. Но без постоянного дела он жизни себе не представлял, а обстоятельства складывались так, что он теперь мог заняться чем-то, что ему действительно было бы по душе. Оставалось определиться, чем конкретно. И здесь Егорыч подспудно готовил себя к чему-то связанному с природой, с его новым местом проживания, с той новой для него атмосферой всеобщей вовлеченности в процесс существования в данном месте и в данных обстоятельствах… Он давно для себя отметил, что жизнь в отдаленной от «цивилизации» Мартыновке, где не было такой бросающейся в глаза разницы в достатке и в социальном статусе, которые в значительной степени определяют поведение и отношение друг к другу людей в городе, была и сложнее, и проще, нежели та, которую он вел в областном центре. Сложнее, потому что даже при наличии свободных денег человек здесь был вынужден делать сам многое из того, что в городских условиях он просто покупал. В Городе у Егорыча иногда не было времени заходить в магазины. Или было просто лень это делать. И тогда он заказывал доставку продуктов на дом курьером. Или звонил в местную пиццерию и через двадцать минут получал свежеиспеченную пиццу с начинкой на заказ и острые куриные крылышки с соусом барбекю. И пиво к ним. Здесь такие изыски, как доставка на дом, по понятным причинам отсутствовали от слова совсем. Если, конечно, не брать в расчет приезжавшую дважды в неделю автолавку, в ассортименте которой были белый и черный хлеб, долгоиграющее молоко в пакетах, две-три разновидности рыбных консервов, какая-нибудь тушенка, макароны и пресловутые ванильные сухари с мятными пряниками. За всем остальным приходилось ездить хотя бы в Подлесное. Но даже в поселковых магазинах разнообразие товара, конечно, не шло ни в какое сравнение с городскими супермаркетами. Да и готовить из того, что можно было купить, приходилось в любом случае самому: ни ресторанов, ни кафе в деревне тоже не водилось. Таким образом все население летней Мартыновки было вовлечено в решение одинаковых проблем, связанных с организацией своего существования. А наличие схожих проблем сближает. И сложившиеся между соседями отношения, основанные на готовности по мере сил помочь с решением таких проблем, конечно же делали жизнь среди деревенских человечнее и проще.

На этой философской ноте Егорыч хотел уже отложить телефон и попробовать заснуть, как вдруг услышал за окном знакомый пришепетывающий говор.

– Ты, никак, вернуться решил? – спрашивал Ефимыч кого-то.

– А чего ж мне не вернуться в мое законное жилье? – отвечал этот кто-то вопросом на вопрос.

– Да я не об этом, – досадливо произнес домовой, – просто ты ж видишь – новый хозяин у нас… Мужик он хороший, работящий, уважительный… Дом, вон, как игрушка стал. Баню, между прочим, в порядок привел. Тебя, видишь, подкармливает…

Егорыч не выдержал и осторожно выглянул через подоконник открытого окна, стараясь не быть замеченным. На скамейке у сарая в лунном свете виднелась сгорбленная фигурка Ефимыча, а рядом с ним сидел кот. Тот самый, черный, с белыми лапками. Кот нарочито зевнул и брюзгливо сказал:

– Подумаешь, облагодетельствовал: молоко я не пью – ежам отдаю, а всякая мясная ерунда тоже не по мне… Ты же знаешь: мне бы кваску да пряников или печенья овсяного… А он кормит, как кота какого-нибудь.

Голос у кота был скрипучий и недовольный.

– Ты на себя посмотри, – взвился Ефимыч. – Ты для него кто есть-то, не кот, разве? Человек видит брошенного кота, помогает ему – это что значит? Это значит душевный он мужик, добрый. А ты как был долбоном вредным, так долбоном и остался!

Домовой аж задохнулся от возмущения.

– Да не кипятись ты, – примирительно сказал кот. – Пусть живет, мне-то что. Главное, чтобы в моем доме порядок знал. Чисто чтоб было, собака чтоб ко мне ни ногой. Тогда и я его не трону. А будет норов показывать или неуважение – я же и наказать могу…

– Ладно, поговорим еще, – пробурчал домовой. Настроение у него, судя по тону, было не из лучших. – Но смотри: завтра он баню топить собрался – ты чтоб ни-ни! Присмотрись хоть к человеку!

Кот потянулся, припав на передние лапы, и сладко зевнул:

– Лады! Давай, дед, увидимся…

Он бесшумно спрыгнул на землю и исчез за сараем.

Егорыч лежал и пытался переварить услышанное. Точнее, сказанное. Еще точнее, сказанное Котом. Именно так, подумал Егорыч, с большой буквы. Ибо простые коты, начинающиеся с маленькой буквы, говорить не умеют.

– Егорыч, не спишь? – у кровати с зажженной свечкой в руках стоял Ефимыч.

– Да не спится что-то, – проворчал Егорыч. Он присмотрелся – свечка была вставлена, как в подсвечник, в половинку картофелины…

– Все слышал? – домовой кивнул головой в сторону открытого окна и поставил свечку на тумбочку.

– Все не все, но достаточно. Что это за кот такой и почему я должен в его доме какие-то порядки соблюдать?

– Да не кот это, – угрюмо сказал Ефимыч. – Это банник. Он в бане – как я в доме, только характер у него куда вреднее моего. Как что не по нему – он и ошпарить может, и угару напустить, в общем – трудная личность. А баня для него – главное в жизни: он и сам любитель веничком похлестаться, и от других такого же отношения требует, чистоты да порядка. Так что, хочешь с ним поладить – оставь ему водички горячей в шайке и мыла кусок. И баню не выстуживай – он потом сам окно откроет, как попарится.

– Так, – задумчиво протянул Егорыч, – понятно… Ну что ж, вот завтра и посмотрим, как он баню любит…

Домовой тревожно взглянул на него:

– Ты, Егорыч, только осторожнее с ним, имей в виду, что он и вправду может подгадить: на всякую пакость пойдет, до смертоубийства!

– Спасибо, Ефимыч, я учту, – кивнул Валентин. И, видя, что домовой уже потянулся к свечке, чтобы уйти, поспешно спросил:

– Слушай, а как получается, что я тебя вижу таким, как есть, а его только котом? Он же по-другому выглядит на самом деле, так?

– Чтобы нас в естестве увидеть, – ответил Ефимыч, – надо, чтобы мы сами показались. Вот я тебе показался– ты и видишь меня, и разговаривать со мной можешь… Так и все другие: пока сами в натуральном виде не покажутся, будешь видеть их так, как они захотят. Или совсем не видеть… Вот сейчас был бы кто посторонний здесь – решил бы, что ты совсем сбрендил: сидишь на кровати и сам с собой разговариваешь. Меня-то он не увидит и не услышит. Но уж ежели показался кто хотя бы раз – ты в своем праве желать, хочешь ты его в настоящем обличье видеть или нет, он уже не может ослушаться.

– Но я же банника слышал, – удивился Егорыч, – понимал каждое слово?

– Так ты сейчас, Егорыч, любого из нас поймешь, – улыбнулся домовой, – я тебе такой дар дал. А то же с ума сойдешь за зиму один, если переговорить будет не с кем… А кто другой меня бы вообще не почуял, а вместо банника слыхал бы только, как кот мяучит. – Он тихонько хихикнул. – Ну, бывай, спокойной ночи!

И Ефимыч задул свечку.

* * *

Глава IV

На следующий день Егорыч утром поехал в поселок за всем, что полагалось для похода в баню. Веники он выбирал долго, придирчиво, смотрел, чтобы не были пересушены, чтобы не пришлось перевязывать по новой. Хозяин ларька, торговавший постельным бельем, полотенцами и банными принадлежностями, понял, что покупатель знает толк в бане:

– Вы можжевеловый пользуете? У меня есть пара штук – я их на заказ делаю, да клиент позвонил, что не приедет сегодня. Возьмете? Еще экстракты всякие для запаха могу предложить…

Через несколько минут Егорыч загрузил в кунг пикапа десяток березовых, по паре дубовых и можжевеловых веников, несколько простыней и больших махровых полотенец, а также три войлочных колпака для парной, на которых были вышиты смешные присловья: «Веник в бане – всем начальник», «В бане генералов нет!» и «В какой день паришься – в тот день не старишься». Кроме того, он купил пузырек эвкалиптового масла, бутылочку хвойного экстракта и пару войлочных рукавиц. После рынка заехал в магазин, взял две двухлитровки кваса, кило овсяного печенья, бутылку пива и поехал домой.

После обеда Егорыч затопил печку в парной. Когда он еще только начал приводить баню в порядок, он первым делом заменил старую растрескавшуюся каменку на современную чугунную печь с большим – литров на сорок – баком для нагрева воды. Затем он разгородил стенкой помещение на две части: ту, что поменьше, с печкой, он отвел под парную и обшил осиновой вагонкой. В оставшемся предбаннике организовал нечто вроде комнаты отдыха – с душевой кабинкой, маленьким холодильником (в котором сейчас стояли и остужались бутылки с квасом), небольшим столом с парой раскладных деревянных стульев и вешалкой для одежды над оставленной им в бане старой деревянной лавкой.

Егорыч в очередной раз зашел в парную, убедился, что термометр показывает искомые восемьдесят градусов, а из-под крышки котла на боку печки уже вьется парок. Он чуть прикрыл поддувало и вышел в предбанник. Там он взял оцинкованную шайку, положил в нее два березовых веника и вернулся в парную. Залил веники горячей водой из котла и поставил шайку в предбаннике рядом со входом в парную. По предбаннику потянуло пряным листвяным духом. На полке над вешалкой он сложил двумя стопками купленные утром простыни и полотенца. Протер влажной тряпкой стол, поставил на него две пивных кружки и глубокую стеклянную миску, насыпал в нее печенье. Критически осмотрев предбанник, решил, что все готово к торжественному пуску бани в эксплуатацию, и вышел на крыльцо.

Лушка, ждавшая его возле крыльца, вопросительно посмотрела на хозяина.

– Луша, домой! – приказал он. – Пошли кушать…

Такса радостно завиляла хвостом и побежала по тропинке в сторону дома, не забывая время от времени оглядываться: идет Егорыч или опять чем-то занялся?..

Насыпав в Лушкину миску корм, Егорыч потрепал собаку по холке:

– Давай, ешь и спать – я не скоро буду…

Он вышел, закрыв дверь, чтобы Лушка не выскочила на улицу, и пошел к бане. Подойдя к крыльцу, он оглянулся вокруг. Возле бани никого не было. Тогда, чувствуя себя крайне неловко (вдруг кто-то увидит или услышит, хотя знал, что в деревне уже почти все уехали на зиму), он повернулся к бане и громко сказал:

– Банник-хозяин, я закончил ремонт – приходи, знакомиться будем!

Он повторил эту фразу еще дважды, повернувшись сначала в одну, потом в другую сторону. «Теперь все вроде сделал, – подумал он. – Захочет – придет, не захочет – что ж, дальше будет видно, как уживемся».

Егорыч зашел в предбанник и оставил дверь приоткрытой. Он не знал, как положено встречать такого гостя, поэтому раздеваться не стал, а сел за стол и стал ждать.

Он прождал несколько минут, потом решил посмотреть, как там в парной. В парной было уже под девяносто градусов. Егорыч почти полностью закрыл поддувало и вернулся в предбанник. И в этот момент дверь, ведущая на крыльцо, скрипнула, приоткрылась чуть шире, и в проеме появился кот. Он протиснулся в предбанник, сел спиной к двери и начал умываться. Закончив туалет, он осмотрелся вокруг и уставился прямо в глаза Егорычу. Егорыч вдруг обратил внимание на то, что глаза у кота были разного цвета: один голубой, а другой ярко-оранжевый, как апельсин.

– Мяу? – вопросительно сказал кот. Егорыч был готов поклясться, что кот намеренно произнес это «мяу» с сильным человеческим акцентом.

– Здравствуй, банник! Спасибо, что пришел. Надо бы нам с тобой по-настоящему познакомиться и поговорить, как дальше будем рядом жить. Только уговор: покажись мне. Я, ты знаешь, животных люблю, но разговор у нас будет серьезный, так что давай по-честному, глаза в глаза.

– А не струхнешь? – спросил кот. – Смотри, ты сам попросил…

Егорыч не заметил, как это произошло, но вместо кота перед ним уже сидел на корточках маленький – ростом с Ефимыча – голый сухой старичок с растрепанной гривой совершенно седых волос и такой же всклокоченной белоснежной бородой. Из-под кустистых бровей на Егорыча пристально смотрели острые глазки – один голубой, а второй оранжевый, да такого яркого цвета, что казалось, из него вот-вот посыплются огненные искры.

Старичок выпрямился, и Егорыч увидел, что на поясе у него имеется что-то вроде передника или набедренной повязки, свисавшей до самых колен. Присмотревшись, он понял, что передник-повязка состоит из влажных березовых и дубовых листьев, которые неведомо каким образом крепились друг к другу. Дед был маленький, но жилистый, какой-то весь из острых углов: локти, коленки, тонкий хрящеватый нос, и даже плечи производили впечатление заостренных.

Банник изучающе смотрел на Егорыча, потом перевел взгляд на стол и сказал скрипучим тенором:

– Ну и что, на сухую разговоры будем разговаривать или за стол пригласишь?

Егорыч подошел к холодильнику, достал бутылку кваса и поставил ее на стол.

– Прошу.

Банник уселся на стул. Столик был невысокий, журнальный, поэтому банник себя чувствовал достаточно удобно, удобнее, чем Егорыч, которому чтобы колени не упирались, пришлось сесть к столу боком.

Егорыч открыл бутылку и налил пенящегося кваса в кружки. Банник взял свою кружку двумя руками. Егорыч поднял свою. Банник удивленно посмотрел на него:

– Мы что, за знакомство не чокаясь будем, как на поминках?

Они сдвинули кружки, и банник припал к своей, будто сто лет не пил. Он не отрывался от посуды, пока не ополовинил ее. Потом со стуком поставил кружку на стол, громко рыгнул и вытер усы тыльной стороной ладони.

– Ух, хорошо, хозяин, давно я квасом не баловался!

«Хозяин, – отметил Егорыч. – Ну что ж, начало положено». Он придвинул к баннику миску с овсяным печеньем:

–Угощайся, будь как дома! – и тут же понял, что сделал неловкость. Старичок поднял на него взгляд.

– Так я-то как раз дома, если ты еще не понял. Или ты по-другому считаешь?

– Извини, но я как раз об этом и хотел поговорить, – Егорыч проклинал свою неосторожность. – Я же тебя тоже назвал банник-хозяин, когда приглашал, так?

– Так.

– Вот и смотри, что получается. Я в доме и на этом участке живу постоянно. Я хозяин дома и участка.

– Усадьбы, – поправил его банник.

– Что? – не понял Валентин.

– Усадьбы, – повторил старичок. – Землю с жильем тут усадьбой кличут. Участком пусть городские называют, они тут пришлые, им можно.

– Баня – это твой дом, я с этим согласен. Но ведь баня – тоже часть моей усадьбы, так?

– Ну? – банник весь подался вперед, даже оперся руками о стол.

– Вот и получается, что ты хозяин в постройке, которая стоит на моей земле. То есть нас тут двое хозяев. И как быть?

Банник снова откинулся на спинку стула. На лице его появилось недоумение: сидевший перед ним человек его явно не боялся; его, банника, жилище было впервые за много лет приведено в порядок, но проделавший всю эту работу человек не претендовал на абсолютное владение этим жилищем и признавал право на него за банником.

– Я же не против, – сказал старичок неуверенно, – ты пользуйся, конечно, баня – она для всех, кто в усадьбе, просто чисто чтоб было, чтоб убирали за собой, не пакостили… Баня – она же не просто для мытья, она и полезная, и тело лечит, и душу… Бабы в давние времена в бане детей рожали! Святое место! А как можно святое место пачкать – в грязной обуви в него заходить, курить в нем? Это, знаешь, для меня, как для Ефимыча-домового, если кто в его доме на пол нагадит! Или как у вас, людей, кикимору болотную в церковь привести… Я ведь тогда очень обидеться могу – а в обиде я страшный!

Взгляд банника под седыми бровями вдруг стал крайне неприятным, а оранжевый глаз покраснел и стал похож на тлеющий уголек.

– Ну, я, вроде, не грязнуля, да и не курю уже много лет, – с улыбкой сказал Егорыч.

– Ты – да, не спорю, – кивнул банник, – я за тобой давно наблюдаю, а ежели к тебе друзья приедут или родственники? Водки напьются, курить будут, в посуду вонючие окурки совать, песни дурные кричать? Каменку спьяну зальют, пол объедками забросают… Еще и баню спалить могут!..

– Нет у меня таких друзей, – резко сказал Егорыч, – и тем более родственников…

Банник криво усмехнулся:

– Я, Егорыч, тут девятый десяток лет живу с тех пор, как первую баню в этой усадьбе построили. И в этой самой, почитай, уже лет пятьдесят… Насмотрелся… Первая-то сгорела… Хозяин и сжег по пьянке. А эту уже его сын лет через десять после того ставил. И тоже ведь, смотри, сам-то мужик неплохой, и хозяйка у него добрая была, а как понаедут друзья да родственники – раза три я их до больной башки угаром травил, чтобы баню не сожгли да надолго не задерживались…

Старик хихикнул:

– Хозяину-то невдомек, он уже печку и так, и сяк перекладывал, кого только не приводил, чтобы посоветовали, как от угару избавиться… А удивлялся как: сам-то не угорал ни разу…

Он явно упивался своей силой и безнаказанностью, глаза его весело блестели и было очевидно, что ему нравилось то, о чем он рассказывал. Егорыч нахмурился. Такое развитие беседы ему было не нужно. Он решил разрядить обстановку.

– Слушай, – сказал он, – а не против ты попариться, новую парную опробовать?

Банник метнул на него удивленный взгляд:

– И что, прямо веником?

– Ну да, а что такого? Для чего я их покупал?

– И не боишься, что я тебя запарю? – хитрым голосом спросил старичок.

– Вот что, дед, – веско сказа Егорыч, глядя прямо в разноцветные глаза – я тебе один раз скажу и больше повторять не буду: или мы доверяем друг другу, или я пригоняю бульдозер и сношу эту баню к чертовой матери. А бревна на дрова пущу. Зачем мне такой сосед, которого я опасаться должен? Я лучше всю жизнь в душе мыться буду.

Банник несколько секунд помолчал, потом мотнул бородой в сторону парной:

– Пошли!

Егорыч быстро разделся и сложил одежду на лавку. Банник тем временем нацепил на голову добытый им откуда-то из воздуха засаленный войлочный колпак с неровными, надорванными краями, сшитый, похоже, в незапамятные времена из голенища старого валенка.

– Подожди-ка, – сказал Егорыч и снял с вешалки купленные им войлочные шапки. Он расставил их на столе, надписями в сторону банника.

– Какую выберешь?

Банник внимательно осмотрел шапки, подумал и ткнул пальцем в ту, на которой было вышито «Веник в бане – всем начальник».

– Владей, – сказал Егорыч, – твоя!

Себе он взял шапку с надписью «В бане генералов нет!», войлочные варежки и пошел в парную. У двери он обернулся. Банник стоял и недоуменно рассматривал подаренную шапку, держа ее на расстоянии, как будто боялся запачкать.

– Егорыч, – осипшим вдруг голосом спросил он, – это ты что, для меня купил?

– Ну да, – сказал Егорыч, – а что, не нравится? Возьми другую, если хочешь…

Банник резко сорвал с головы старый колпак (тот исчез в воздухе так же незаметно, как и появился), бережно нацепил на вздыбленную шевелюру новую шапку, взял из шайки распаренные веники, взвесил их в руках.

– Перепарились чуток, ну да ладно… Пошли, Егорыч!

В парной Егорыч предложил баннику на выбор душистые экстракты, но тот предпочел пиво. Налив полстакана пива в ковш и разбавив пиво горячей водой, Егорыч небольшими порциями расплескал его на камни. По парилке разошелся аромат свежевыпеченного хлеба. Банник даже глаза прикрыл и головой покачал от удовольствия. Потом он велел Егорычу улечься на полок и приступил к священнодействию. Веник в его руках взлетал под потолок, прихватывал горячий пар и плавно опускал его на спину Егорыча, после чего аккуратными похлопываниями жар распределялся по всему телу. Банник умело подкладывал горячий веник под колени и локти лежащего на полке́, сгибал и разгибал суставы, добиваясь полного расслабления и равномерного разогрева мышц. Через некоторое время банник решил, что Егорыч подготовлен к основной процедуре, подкинул горячей воды на камни и взял по венику в каждую руку. Начав с несильных похлопываний и поглаживаний кожи вениками, он постепенно увеличивал амплитуду и силу ударов, да так, что в какой-то момент Егорыч не выдержал и, соскочив с полка, вылетел из парной в предбанник. Там, объятый валившим от него паром, он сорвал с себя шапку, пошатываясь, добрался до душевой кабинки, включил холодную воду и с минуту отфыркивался под душем, уперевшись руками в стенки душевой. Когда он вышел из душа, банник уже сидел за столом и вливал в себя ледяной квас из запотевшей кружки. Вторая наполненная кружка дожидалась Егорыча. Тот со стоном припал к посудине и ополовинил ее двумя жадными глотками.

– Ну ты мастер, – сказал он, поставив кружку на стол. – В жизни меня так не парили!

– Так ведь работа у меня такая, – весело отозвался банник. – Правда, обыкновенно я сам парюсь или с кем из наших, а вот человека – первый раз!

Они посидели еще немного и вернулись в парную.

– Ну что, – сказал Егорыч – долг платежом красен. Давай теперь я над тобой поработаю.

– А давай, – согласился банник. – Только не перетрудись. Устанешь или поплохеет – не стесняйся, отдохни.

И Егорыч взялся за веники. Сначала он осторожничал, не зная, насколько маленький старичок перед ним чувствителен к жаре и ударам.

– Ты не жалей меня, – раздался скрипучий голос из-под войлочной шапки, – я, чай, не стеклянный…

– Да я обжечь боюсь…

Банник помахал рукой, давая знак Егорычу остановиться, повернулся и слез с полка. Он молча подошел к печке, открыл дверцу топки, рукой достал из печки раскаленный уголек и покатал его на ладони. Потом закинул уголек обратно в печь и, открыв кран на баке с кипящей водой, сполоснул руки под струей кипятка.

– Мне жар не страшен, – пояснил он обомлевшему Егорычу, – я и с огнем, и с водой дружен…

– Ну да, – ошарашенно пробормотал Егорыч. – Профессиональная деформация…

Банник явно не понял последних слов, но победно улыбнулся и снова полез на полок.

Они еще несколько раз заходили в парную, банник делился с Егорычем тонкостями владения веником, тут же сопровождая теорию практической демонстрацией, а Егорыч объяснял старику, как устроена подача воды в душ, как работает бойлер на чердаке и для чего нужен установленный там же насос.

– А зимой как? Замерзнет же вода в трубе…

– Ну, на зиму придется систему сливать насухо, а около душевой поставлю бочку пластиковую, литров на сто – в ней холодная вода будет, из колодца натаскаю, а горячую из котла на печке надо будет в ведре разбавлять и ковшиком поливаться… Зато с весны до поздней осени – никаких проблем, кран открыл – и вот тебе вода нужной температуры.

Банник слушал, качал головой: такого в деревне еще ни у кого не было…

Париться и мыться закончили они уже затемно. Егорыч надел чистое, стал причесываться перед старым, мутноватым зеркалом, которое он принес в предбанник из дома.

– Слушай, – вдруг вспомнил он, – а почему ты именно эту шапку выбрал?

Старик хихикнул. Егорыч повернулся к нему, но банника в комнате не было. Валентин обвел взглядом предбанник – все было на своих местах, вплоть до трех веников в пустой шайке, подаренная им шапка лежала на столе, а старичка и след простыл… Стоп, подумал Егорыч, а почему веников три? Они же с банником только два использовали… Повернувшись вновь к шайке, он увидел, что веников действительно два, а вместо третьего в шайке на корточках сидит смеющийся банник.

– Веник в бане – всем начальник! – подняв указательный палец вверх, процитировал он надпись, вышитую на выбранной им шапке.

– Понятно, – улыбнулся Егорыч. – А почему тогда ты в кота перекидываешься?

– Я, Егорыч, в своем натуральном виде могу только в бане показываться, – сказал банник, – а на двор выходить надо в другом обличье. Ну не веником же мне, в самом деле, по улице расхаживать? А котов я люблю: животины они чистые, ловкие, да и взгляду человеческому привычные. Вот я котом и гуляю, когда выйти хочу…

– Ты, дедушка, извини, что я тебе тогда всякую кошачью еду приносил, я же не знал еще, что кот – это ты. А в следующий раз я пряников к квасу возьму… Да, слушай, я в парной завтра уберусь, когда просохнет, а то сейчас мокрые листья не собрать толком. А квас и печенье ты, если сразу не съешь, в холодильник поставь, чтобы мыши не попортили…

– Спасибо, хозяин, – проскрипел банник. – Прав Ефимыч, с тобой можно дело иметь.

* * *

Глава V

Тем временем осень уже вовсю заявляла о себе. Ночных заморозков еще не было, но погода уже однозначно и бесповоротно указывала на то, что лето кончилось. Листья на березках почти полностью облетели, осины еще шумели кронами, но и под ними трава уже была покрыта слоем буро-коричневой палой листвы. Грибов в лесу стало мало, и Егорыч все чаще возвращался с утренней прогулки вместо полного лукошка подосиновиков и подберезовиков с десятком-другим чернушек, да и те уже были переросшие, с блюдце размером и с ребристыми подшляпками неряшливого желтоватого цвета. Были еще какие-то серого цвета рядовки, но Егорыч никогда не брал незнакомых грибов. Впрочем, на жареху хватало и чернушек, правда, их сначала приходилось отваривать, чтобы избавиться от едкого белого сока.

На поселковом рынке перед бабками, которые летом торговали грибами, черникой и земляникой, теперь рядами стояли трехлитровые банки с краснощекой клюквой. Среди ягод кое-где зеленели овальные листочки, попавшие при сборе в совок-гребенку. Егорыч с сумками в обеих руках шел к машине, припаркованной у входа на рынок. В каждой из сумок глухо позвякивали по две банки клюквы: две Егорыч купил себе, а еще две – Роману Федотову, к которому он и направлялся этим утром. Выйдя на пенсию, Федотов обзавелся каким-то сверхнавороченным перегонным аппаратом и, будучи человеком дотошным, тщательным образом изучил все тонкости приготовления крепчайшего самогона из самого разного сырья – от банальной сахарной браги до изысканного перебродившего кизилового варенья или компота из ананасовых корок. Пару дней назад он позвонил Егорычу и, узнав, что тот собирается в город, попросил его привезти клюквы:

– Валька, я такой волшебный продукт смастерил – куда там покупному: чистый, как слеза, пятьдесят пять градусов, осталось его месячишко на клюкве подержать, и можно хоть в Париж, хоть в Нью-Йорк на конкурс везти… Ни один «Абсолют» рядом не стоял, это я тебе как друг говорю!..

К пяти вечера Егорыч закончил все намеченные на эту поездку дела и направился к Федотову. В начале улицы, на которой жил приятель, Егорыч вдруг увидел неярко освещенную витрину, над которой горела надпись готическим шрифтом «Антиквар». Егорыч притормозил. Он помнил, что раньше за пыльным серым стеклом здесь стояла пара унылых манекенов какого-то затрапезного ателье, куда он ни разу не заглядывал. Сейчас же в витрине стоял старинный письменный стол, на котором горела лампа с зеленым матерчатым абажуром. На столе были с нарочитой небрежностью разложены несколько книг в потемневших от времени переплетах, на краю столешницы на малахитовом чернильном приборе застыл в стойке серебряный английский сеттер. Перед столом, чуть развернутое под углом к нему, стояло видавшее виды кожаное кресло. Вся композиция создавала впечатление, что сидевший за столом хозяин только что отошел на минутку и вот-вот вернется. Почему-то Егорычу вдруг подумалось, что хозяин обязательно должен быть в теплом домашнем халате и с трубкой с длинным чубуком…

Егорыч открыл дверь в магазин под негромкий звон дверного колокольчика. Небольшое пространство торгового зала занимали пара деревянных столов с резными ножками и десяток разнотипных старинных стульев всех степеней поношенности. На стенах были развешаны картины и литографии в рамках, напротив застекленного прилавка со старой бижутерией и какими-то серебряными безделушками стояла пара шкафов с книгами. Внимание Егорыча привлек водруженный на один из шкафов большой, не меньше, чем на ведро, самовар. Среди полустертых изображений медалей под имперским двуглавым орлом виднелась надпись: «БРАТЬЯ АЛЕКСѢЙ, ИВАНЪ БАТАШЕВЫ. ТУЛА». И ниже: «1895 г.». На кранике самовара болтался ценник. Егорыч пригляделся к нему и присвистнул: за самовар просили, как за хороший холодильник. Не увидев больше ничего интересного, он уже собирался уходить, когда за прилавком распахнулась дверь с надписью «Директор» и в зал вышли двое: лысоватый мужчина лет пятидесяти в строгом черном костюме и огненно-рыжий бородатый парень в джинсах и кожаной куртке.

– Сергей Андреевич, я тогда забираю самовар, – рыжий явно продолжал ранее начатый спор. – Вы его уже третий месяц держите, а мне деньги нужны позарез.

– Володя, – успокаивающим тоном отвечал лысый Сергей Андреевич, – да продастся он, куда он денется. И я тебе сразу позвоню и деньги отдам.

– Ну да, – хмыкнул Володя, – конечно!.. Вы за такую цену его в Москве не продадите, не то что здесь. Нет уж, я сам как-нибудь… В конце концов, действительно, поеду в Москву, возьму этот самовар, пара утюгов у меня угольных есть, еще что-то – на Измайловском рынке уйдет за милую душу… Или сдам там же в магазин за живые деньги…

Он поднялся на цыпочки, снял самовар со шкафа, отцепил от него ценник и брезгливо бросил его на прилавок.

– Ну, как хочешь, – устало сказал хозяин магазина и, не обращая внимания на Егорыча, повернулся и скрылся за дверью кабинета.

Егорыч догнал рыжего уже на улице.

– Подожди, дружище, сколько ты за самовар хочешь?

Парень подозрительно посмотрел на Егорыча.

– А ты что, перекупщик?

– Да нет, я себе взять хочу. – Егорыч только сейчас вдруг понял, как он хочет, чтобы этот самовар стоял у него в деревне.

– А сколько дадите?

– Вы с антикваром как договаривались? Сколько он тебе должен был отдать?

– В пополам шли…

Егорыч полез в бумажник. На цену, заявленную антикваром, у него уже не хватало, но половина суммы была. Он отсчитал деньги и протянул рыжему:

– Держи.

Парень поставил самовар на тротуар, пересчитал деньги и с улыбкой протянул руку:

– Спасибо, отец, вы меня очень выручили!

Егорыч пожал рыжему руку и уже наклонился за самоваром, как парень сказал:

– А вы его в декоративных целях берете или пользоваться?

– А он что, рабочий? – удивился Егорыч.

– Обижаете, – гордо сказал Володя, – я металлоломом не торгую. Я же сам все это по деревням и барахолкам собираю, привожу в порядок – пропаиваю там, краники притираю, если текут, так что у меня все предметы полностью рабочие. Я чего спрашиваю-то: давайте ко мне зайдем, я вам трубу для него дам – сами вы вряд ли найдете. Здесь недалеко.