Отрывок из книги
Лев Орлов сидел в моём кабинете в той же позе, в которой сидел, вероятно, в камере или у следователя: прямо, руки на коленях, пальцы не переплетены. Расслабленная скованность. Он был в простых джинсах и сером свитере, выглядел даже моложе своих лет. И молчал. Я позволил тишине растянуться. Пятьдесят секунд по моим настольным часам. Первый приём – провокация пустоты. Люди спешат её заполнить, выдают себя. Орлов не спешил. Он смотрел на книжный шкаф, не читая названий, просто скользя взглядом по корешкам, как по стене.– Лев Сергеевич, – начал я, отступая от своего же правила. Его молчание было качественно иным – не упрямством, а… отсутствием. – Вы понимаете, зачем вы здесь? Он медленно перевёл взгляд на меня. Глаза серые, прозрачные.– По решению суда.– Не совсем. По решению суда вы находитесь в этом помещении. Зачем вы здесь – решаете вы. Терапия – не допрос. Это работа с вашим мышлением.– С моим мышлением всё в порядке, – сказал он тихо, но чётко. Без вызова. Констатация.– Отлично. Тогда давайте проверим его порядок. Опишите, что происходило на корпоративе четырнадцатого ноября. С точки зрения вашего мышления. Он снова замолчал. Но это была уже другая тишина – напряжённая, заряженная.– Я не помню деталей.– «Не помню» – это не деталь, это стратегия, – парировал я, подключая лёгкий, почти лекционный тон. – Память не стирается, как файл. Она деформируется, если мы сталкиваемся с невыносимым аффектом. Вы боитесь этих деталей? Или боитесь того, что они докажут? Он взглянул на меня с лёгким, едва уловимым интересом, как учёный на агрессивный, но новый вид бактерии.– Я не боюсь. Мне просто нечего сказать.– Всегда есть что сказать, Лев. Хотя бы: «Я ненавидел этого человека». Или: «Это был несчастный случай». Или: «Я хотел посмотреть, что будет». Молчание – это тоже сообщение. Оно говорит: «Я настолько силён, что мне не нужно оправдываться», или «Я настолько слаб, что не могу сформулировать защиту», или… «Мне настолько стыдно, что я предпочитаю исчезнуть». Я наблюдал за малейшим движением его лицевых мышц. Ничего. Каменная маска. Но камень под давлением тоже трескается. Нужно найти слабое место.– Давайте сменим тактику, – сказал я, откидываясь в кресле, демонстрируя расслабленность, которой не чувствовал. – Забудем про корпоратив. Поговорим о вас. О вашей жизни. Что вы любили в детстве? Он уставился в пол. Пальцы на коленях всё же дрогнули – почти невидимое подёргивание указательного пальца правой руки.– Конструкторы. Те, где всё точно. Где деталь А подходит только к пазу Б. Где нет места ошибке. Его голос был монотонным, но в словах «нет места ошибке» прозвучала тончайшая, как лезвие бритвы, сталь.– И что случалось, если вы ошибались? – спросил я мягче. Он поднял глаза. В них впервые появилось что-то живое – далёкий, холодный огонёк.– Тогда всё рушилось. И приходилось начинать сначала. Это было… неэффективно. Слово «неэффективно» он произнёс с лёгким оттенком брезгливости, как о смертном грехе.– А люди? Они тоже подчинялись этим законам? Деталь А к пазу Б?– Должны были, – просто сказал он. И замолчал снова, словно осознав, что сказал слишком много. Сессия подходила к концу. Я сделал несколько пометок в планшете – не о нём, а о себе. «Сопротивление через отрицание. Защита – интеллектуализация, гиперконтроль. Схема: перфекционизм/катастрофизация ошибки». Сухие, безжизненные термины. Но за ними стояла живая, дышащая боль. Я её чувствовал кожей. Как чувствуешь приближение грозы по давлению в висках.– На сегодня достаточно, Лев. На следующей сессии мы продолжим. Попробуем вспомнить что-нибудь ещё. Даже если это будет неэффективно. Он кивнул, встал с той же механической плавностью. У выхода обернулся.– Вы всё записываете?– Это конфиденциальные заметки для терапии, – ответил я стандартной фразой.– Я имею в виду… для вашего подкаста. «Рацио». Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Он знал. Конечно, знал. В наше время скрыть что-либо невозможно.– Моя профессиональная деятельность и публичная – разделены, – сказал я, и мои собственные слова прозвучали фальшиво даже для меня. Орлов не улыбнулся. Он просто снова кивнул, как будто получил подтверждение чему-то очень важному, и вышел. Я остался один. Тишина кабинета теперь гудела по-другому. Его фраза «нет места ошибке» эхом отдавалась в моих костях. Я подошёл к раковине в мини-кухне, тщательно вымыл руки с мылом, смывая невидимую грязь этого контакта. Вода была ледяной. Я смотрел на свои пальцы – длинные, чистые, точные. Инструменты. Но когда я поднял взгляд на своё отражение в тёмном стекле окна, я увидел не уверенного в себе профессионала. Я увидел мальчика, стоящего на берегу реки много лет назад. Картинка была обрывочной, как испорченная плёнка: рыжие волосы брата, крик чайки, ослепительное солнце на воде… и всепоглощающий, животный страх. Не его страх. Мой. Я резко отвлёкся. Включил компьютер. Нужно было готовить материал для нового выпуска. Случай Орлова был идеален. Холодный, рациональный, бесстрастный отравитель. Отличный пример, чтобы развенчать миф о «неконтролируемом порыве». Преступление как логический вывод из ложной посылки. Я начал набирать текст, но пальцы замерли над клавиатурой. Вместо вступления у меня вышла одна строчка: «Что делать, если твоя единственная ошибка – это твоё существование?» Я стёр её. Быстро, яростно. Это было не моё. Это был его голос. Или… мой? Надо было вернуть контроль. Я глубоко вдохнул. Выдохнул. Но внутри что-то уже сдвинулось. Как первая льдинка в начале ледохода. Тихий, неумолимый треск.
«…Представьте мальчика. Умного, склонного к перфекционизму. Он верит, что мир должен работать по правилам. Однажды происходит трагедия – гибнет тот, кто был ему близок. Мальчик не виноват. Он физически отсутствовал на месте. Но его психика, его детский, чёрно-белый мозг, рисует другую картину: если бы он был лучше, умнее, предусмотрительнее – этого бы не случилось. Это и есть та самая токсичная, первоначальная ошибка в когнитивной схеме. И чтобы жить с этим, психика совершает фокус. Она не выносит боль наружу. Она замуровывает её в бетонный саркофаг рациональных объяснений: «Это случайность. Я не мог повлиять. Жизнь несправедлива». Клиент А. становится жёстким, контролирующим, циничным взрослым. Он ненавидит ошибки в других, потому что панически боится признать их в себе. Его жизнь – это постоянное, изматывающее бегство от призрака той самой, первой, невыносимой ошибки. А что, если однажды он встретит того, кто посмотрит на него и скажет: «Я понимаю. Моя единственная ошибка – это моё существование»? Что тогда? Саркофаг даст трещину…»
.....
Поведение: Холодное, отстранённое, контролирующее.
Защита: Молчание, отрицание, интеллектуализация.
.....
