Читать книгу Роман без вранья - Анатолий Мариенгоф - Страница 1

Оглавление

Свои воспоминания о Есенине Мариенгоф написал и издал после смерти друга, когда боль утраты еще не утихла, а воспоминания – еще свежи. Есенин в них – человек со сложным характером, часто неправый, влюбленный в славу, но безмерно одаренный, такой родной и близкий…

«Роман» будут называть то пасквилем, то клеветой. Мариенгофа обвинят и в развязности, и в самовлюбленности, в склонности к дешевой сенсации. Его станут критиковать не столько за пустословие, сколько за то, что он, описывая те или иные события, свидетелем или участником которых довелось быть, дает им свое истолкование. Но главное – за то, что представил Есенина не таким, каким поэт виделся критикам-приятелям, знакомым, друзьям, очернил его ради сиюминутной славы.

В 1948 году Мариенгоф напишет о том, как создавался «Роман без вранья» и об отношении к нему современников. «К “Роману”, когда он вышел, отнеслись по-разному. Люди, не знавшие Есенина близко, кровно обиделись за него и вознегодовали на меня: “оскорбил-де память”. Близкие же к Есенину, кровные, – не рассердились. Мы любили его таким, каким он был. Хуже дело обстояло с другими персонажами “Романа”. Николай Клюев при встрече, когда я ему протянул руку, заложил свою за спину и сказал: “Мариенгоф! Ох, как страшно!..” Покипятился, но недолго чудеснейший Жорж Якулов. “Почем Соль” (Григорий Романович Колобов – товарищ мой по пензенской гимназии) – оборвал старинную дружбу Умный, скептический Кожебаткин (издатель “Альционы”) несколько лет не здоровался: не мог простить “перышных” носков и нечистого носового платка. Явно я переоценил чувство юмора у моих друзей. Совсем уж стали смотреть на меня волками Мейерхольд и Зинаида Райх. Но более всего разогорчила меня Изидора Дункан, самая замечательная и самая по-человечески крупная женщина из всех, которых я когда-либо встречал в жизни. И вот она – прикончила добрые отношения. О многом я в “Романе” не рассказал.

Почему?

Вероятно, по молодости торопливых лет. Теперь бы, я думаю, написал полней. Но вряд ли лучше».

Сразу после смерти Есенина началась его целенаправленная критика и даже травля, первое время стихи поэта вообще не печатали. «Роман» вызывал отторжение в 20-е годы, в 40-х о нем забыли, так как о переиздании в те годы и речи не могло быть. «Роман без вранья» будет опубликован в том виде, в каком написан, только через 60 лет издательством «Художественная литература».

Знакомство Анатолия Мариенгофа и Сергея Есенина произошло в 1918 году в издательстве «ВЦИК», куда Мариенгофа на работу литературным секретарем устроил Николай Бухарин, в те годы – ответственный редактор газеты «Правда». Сошлись две полные противоположности, как внешне, так и внутренне, но сведенные вместе каким-то высшим провидением… и полюбили друг друга.

Когда молодой Есенин появился в Петербурге, первые шаги на поэтическом поприще он делал в образе этакого деревенского самородка, простодушного и обаятельного рубахи-парня. Тогда этот образ был списан с Николая Клюева, чья слава крестьянского поэта была в зените. Именно в таком обличье Есенин добился первой известности, стал любимцем девушек и вместе с Николаем Клюевым выступал перед императрицей Александрой Федоровной и ее дочерями в Царском Селе. Приблизительно таким «крестьянским» поэтом-лириком с «буйствующим крестьянским разумом» представлялся он и Мариенгофу «Ив моем мозгу непременно возникал образ мужика лет под тридцать пять, роста в сажень, с бородой как поднос из красной меди». Конечно, никакой бороды и роста в сажень у молодого Есенина не было. «Передо мной стоял паренек в светлой синей поддевке. Под синей поддевкой белая шелковая рубашка. Волосы волнистые, желтые, с золотым отблеском. Большой завиток как будто небрежно (но очень нарочно) падал на лоб. Завиток придавал ему схожесть с молоденьким хорошеньким парикмахером из провинции. И только голубые глаза (не очень большие и не очень красивые) делали лицо умнее – и завитка, и синей поддевочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шелковой рубашки», – напишет о первом впечатлении от встречи Мариенгоф.

Таким Есенину суждено было оставаться недолго.

Подружившись с поэтом Анатолием Мариенгофом, он примкнул к созданному им «Ордену имажинистов», позднее названному «Орденом воинствующих имажинистов». По воспоминаниям современников, они стали практически неразлучны, общими силами пытались издавать свои произведения, открыли книжную лавку, объездили пол-России. Одной холодной зимой захватили ванную коммунальной квартиры, потому что там было теплее, чем в промерзшей комнате, и героически оборонялись от соседей, которые тоже не прочь были погреться. Посвящали друг другу стихи, пили, спорили. «Года четыре кряду нас никогда не видели порознь», – писал Мариенгоф.

Надо признать, что общение двух поэтов стало взаимнообогащающим, причем исследователи чаще находят в стихах Есенина влияние творчества Мариенгофа, а не наоборот. Есенину Мариенгоф нужен был, чтобы преодолеть узкие рамки деревенской поэзии в духе Клюева, Орешина и Клычкова. Новый друг повлиял не только на творчество Есенина: эксцентричность, легкий нарциссизм и стиль тонкого эстета Есенин перенял именно у Анатолия Борисовича. Тот научил поэта быть элегантным: носить лакированные башмаки, дорогие костюмы, цилиндр. Их совместный быт был образцом порядка, хозяйственности и сытого благополучия. Только после расставания с Мариенгофом началось многолетнее пьянство Есенина, которое в итоге привело к печальным последствиям.

В 1919 году в Москве объединились несколько известных поэтов и объявили себя имажинистами (в своем творчестве стремились к передаче реальности через поэтические образы). У истоков этого течения стояли четыре человека: Мариенгоф, Есенин, Шершеневич и Кусиков. Имажинисты обрушивались с резкой критикой на уже существующие направления искусства Серебряного века – футуризм, символизм, пассеизм.

Проведя первое собрание новой поэтической группы, на следующий же день имажинисты опубликовали «Декларацию», где прописали свои основные эстетические принципы. С особым огоньком в «Декларации» высмеивался футуризм (авангардное течение в искусстве (живописи, литературе, скульптуре, архитектуре) начала XX века, которое отвергало достижения классической культуры и воспевало наступающую индустриальную эпоху). Так же, как и футуристы, имажинисты шокировали публику своим вызывающим поведением, скандальными заявлениями и эпатажными выходками. Во время выступления вместо чтения стихотворений кто-то из поэтов мог вступить в полемику со зрителями и даже оскорбить их. Однажды Есенин даже опрокинул на голову кого-то из публики тарелку с салатом.

Как только ни ругали поэтов-имажинистов – их творчество называли «поэтическими кривляниями», «кликушеским беснованием», а авторов обвиняли в «позерстве». Но имажинисты выстояли – стали издавать свои сборники «Харчевня зорь», «Плавильня слов», «Конница бурь» (все – в 1920 году) и замыслили собственный журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасном» (с 1922 года).

Было задумано литературное кафе «Стойло Пегаса» (причем задумал его Есенин), где творческие вечера обычно проходили так: вначале на разогреве выступали начинающие поэты и молодняк. Их обычно никто не слушал, публика громко разговаривала, смеялась и ела. Ближе к концу вечера выходили сами имажинисты – Есенин, Мариенгоф, Шершеневич, Ивнев. Посетители переставали жевать, сосредотачиваясь на выступающем, но поступали так, разумеется, не все. Кто-то был первый раз, кто-то просто не хотел резко замолкать, и тогда начинался скандал. Есенин – обычно это был именно он – мог запросто вывести возмущающегося слушателя из кафе, пригрозить ему кулаком. На сцене «Стойла Пегаса» было прочитано немало лучших поэтических произведений, ставших потом знаменитыми на всю Россию. Услышать их впервые, к тому же из первых уст, тогда можно было только здесь.

Надо признать, что поэты-имажинисты были ярким культурным явлением своего времени, их известность даже перешагнула границы Советской России. Повсюду устраивались их творческие вечера, их клеймили и ругали в печати, они не признавали ничьих авторитетов, однако на встречу Нового года с имажинистами продавались билеты, и купить их было большой удачей.

В 1920–1921 гг. – во время наибольшего расцвета имажинизма в Москве – были открыты две книжные лавки: в Камергерском стали торговать Шершеневич и Кусиков, а на Никитской у «Художников слова» – Есенин и Мариенгоф. Сначала там продавалась букинистическая литература, но затем поэты стали выставлять и свои издания; наибольшей популярностью пользовались, конечно же, стихотворные сборники Есенина. Лавка была известна на всю Москву, Мариенгоф и Есенин нередко сами стояли за прилавком.

Во время многочисленных совместных поездок друзей-имажинистов по стране зарождались замыслы многих есенинских произведений. Рассказывая о своем друге как о великом поэте, Мариенгоф с искренним восхищением признает: «А в прогоне от Минеральных Вод до Баку Есениным написана лучшая из его поэм – “Сорокоуст”. Жеребенок, пустившийся в тягу с нашим поездом, запечатлен в образе, полном значимости и лирики, глубоко волнующей…» В 1920 г. Есенин напишет и посвятит Мариенгофу стихотворение «Я последний поэт деревни», в 1922-м – поэму «Пугачев».

А потом этой дружбе, казавшейся вечной, пришел конец.

Назревали творческие разногласия давно. В статье «Быт и искусство» (1920) Есенин отвергнет прежний подход имажинистов к искусству – «им кажется, что слово и образ – это уже всё» – и охарактеризует его как «несерьезный». После возвращения из-за границы 7 апреля 1924 года напишет заявление в правление Ассоциации вольнодумцев, в котором назовет журнал «Гостиница для путешествующих в прекрасном» мариенгофским. И откажется публиковаться в таком журнале.

Еще одной причиной разрыва дружеских отношений Есенина и Мариенгофа можно назвать женитьбу Анатолия Борисовича на актрисе Анне Никритиной. Эксцентричный поэт-имажинист, которого считали отчаянным бабником и прожигателем жизни, оказался заботливым мужем и нежным отцом. Они бы не познакомились, если бы не Есенин. Поэт Вадим Шершеневич предложил Анне Борисовне пойти в гости к одной пожилой даме – познакомиться с Есениным. От таких предложений тогда не отказывались. Там и произошла эта судьбоносная встреча Мариенгофа и Никритиной. Мартышка, как он называл Анну, и сын Кирилл стали для него главными людьми в жизни, и дружба с Есениным постепенно закончилась. После самоубийства Есенина Анну Борисовну пригласили в БДТ, и семья переехала в Ленинград. «Мы стали жителями города без синего неба, но с белыми ночами. Города туманов и дождей. Дождей июльских и декабрьских. Города каналов, канавок, мостиков и мостов с золотыми львами, держащими в зубах золотые цепи. Города проспектов, прямых, как чертежная линейка, и площадей, справедливо называющихся полями», – напишет Мариенгоф. Бурная молодость поэта на этом завершилась – он стал писать романы и пьесы.

Объясняя причины надлома есенинской души, приведшего к трагедии, Мариенгоф рассказал о сложных взаимоотношениях Есенина с Айседорой Дункан, которая, по его мнению, сыграла роковую роль в судьбе поэта. В 1921 году Дункан, американская танцовщица, изобретательница свободного танца, восхищавшая своей грацией всех современников, познакомилась с поэтом, который был младше ее на 18 лет. Поженились они 2 мая 1922 года. А уже 20 числа отправились в путешествие длиной полтора года по Европе и Америке. Она выступала, он скандалил, она тоже скандалила, он проматывал состояние жены, порой все сопровождалось битьем посуды, доходило и до рукоприкладства. Кончилось тем, что в 1923 году Есенин вернулся к Бениславской, а Дункан лишили американского гражданства за прокоммунистические демарши. Еще больший масштаб пьянство Есенина приобрело именно в этой зарубежной поездке. В моменты просветления поэт творил. Но до самой смерти запои не прекращались.

Известно, что здоровьем поэта тогда даже обеспокоились представители власти. Так, партийный работник Христиан Раковский в письме Феликсу Дзержинскому просил «спасти жизнь известного поэта Есенина – несомненно самого талантливого в нашем Союзе», предлагая: «Пригласите его к себе, проборите хорошо и отправьте вместе с ним в санаториум товарища из ГПУ, который не давал бы ему пьянствовать…»

Потом Мариенгоф и Есенин помирились, но былой дружбы, конечно, восстановить уже не смогли. Встречи не нежность будили, а тревожили память: заглядывали друг другу в глаза – там был отсвет молодости, оголтелого счастья.

Как ни раскидала их судьба – это был плодотворный союз: Мариенгоф обрел настоящего друга, смог ощутить всю глубину его таланта, Есенин – лучшее свое написал именно в имажинистский период, под явным влиянием поэтики Мариенгофа: «Исповедь хулигана», «Соркоуст», «Пугачев», сборник «Москва кабацкая».

Сергей Есенин у Мариенгофа, выдающегося романиста с удивительным слогом, поэта с собственным взглядом на мир, при всех нападках и критике в адрес этой книги, получился живым, трогательным, очень одиноким и ранимым человеком, каким он и был. Анатолий Мариенгоф о Сергее Есенине писал правдиво и искренне – и именно это делает роман по-настоящему ценным.

Подняться наверх