Читать книгу Чёрные вепри - Андрей Кунаковский - Страница 1

Предисловие

Эта книга – не просто начало истории. Это дверь в целый мир, который живёт и который я хочу разделить с вами. Начнем мы с малого – с горстки наемников, чья единственная цель – выжить. Что ждет их за следующим поворотом, вон за тем тёмным лесом или за стенами этого мрачного города? Искренне – не знаю.

Я не всеведущий творец, рисующий судьбы по линейке. Я – ваш попутчик в этом путешествии. Мы будем открывать Белоземье вместе, шаг за шагом, страница за страницей. И да, герои могут пасть. Или выжить против всех шансов. Такова жизнь, даже вымышленная.

Этот мир не будет идеальным. Я не стремлюсь к безупречности, и не хочу быть «великим писателем». Мои персонажи иногда скажут неуклюжую фразу, бард споёт дурную песню, а в описании может затеряться не самое удачное слово. Почему? Потому что Белоземье – живой, дышащий, а значит, неотполированный до блеска мир. Такой же, как и мы с вами. Здесь есть шероховатости, ошибки и просто «неудачные дни».

Если вы готовы принять Белоземье таким, какой он есть – с его мраком, надеждой, нелепостями и грубой силой – то милости просим! Я расскажу вам все, что узнаю сам о его тайнах и приключениях. Если же эта грубая ткань повествования покажется вам невыносимой, если вы решите, что это плод неумехи… Что ж, я даже соглашусь отчасти. Это мой дебют, мой первый шаг в мир, о котором полгода назад я не смел и мечтать в таких масштабах. Простите, если потратили ваше время впустую.

Но если вы дадите мне шанс – я покажу вам, сколько дорог, героев (добрых, злых и просто живущих), рас и историй таит в себе Белоземье. Они ждут своей очереди.

И отдельно – низкий поклон моим первым и самым верным читателям. Тем, кто видел самые первые, корявые шаги этого мира. Знаю, как вам порой было тяжело. И оттого ваша поддержка для меня бесценна. Спасибо, что поверили в Белоземье тогда. Надеюсь, он вас не разочарует и теперь.

Глава 1: Рождение отряда

Таверна тонула в сизом дыму, сквозь который пробивался свет сальных свечей. Запах свежего пива и горячей похлёбки висел в воздухе. Обычно здесь было шумно, но сейчас все посетители столпились около группы мужчин и слушали одного человека. Альрик Сокол, вечно хмурый с длинными волосами, лезущими в глаза, и растрёпанной бородой, придававшей ему грозный вид, отхлебнул пиво, схватил свиное рёбрышко и, тыкая им в зевак, хвастливо заглядывал на каждого. На его запястье, поверх грязного обшлага рубахи, тускло поблескивал браслет – две крысы, вцепившиеся друг другу в глотки, их переплетенные тела образовывали жадный, бесконечный круг. Он намеренно упёрся в липкий пол обухом своего двуручного топора. В тусклом свете на лезвии зияла свежая, глубокая зарубина, а у самого основания чернело неотмытое пятно – немые, но кричащие свидетели недавнего сражения.

– Ну что, – мой голос пробил дымную завесу, – готовы услышать нашу историю? Может, кто-то из вас пойдет с нами?

Я выдержал паузу, окинув толпу оценивающим взглядом.

– Слушайте.

Мы только недавно стали наёмниками. И первое наше задание закончилось довольно скверно. Нам заказали убить шайку бандитов. Но удача отвернулась от нашего командира.

Бандиты оказались хитрее и поймали нас в ловушку. Нанявший нас Максимус, опытный вояка, имел зуб на главаря бандитов. Балард – оруженосец командира – сказал, что Хогарт, главарь банды, убил весь его бывший отряд.

И вот мы получили наводку. В заброшенной крепости обжились какие-то мутные личности, и главарь у них – рыжий хмырь. Максимус сразу понял, что это Хогарт. Мы ехали по следу.

Дорога вела к замку через лес Стражей. Там стояла мёртвая тишина. Стрекот тетивы её разорвал. Стрелы вонзились в лошадей. Предсмертное ржание раскатилось по лесу. Мы оказались в западне.

В замешательстве, не успев вооружиться, погибли наш командир и его оруженосец. Нас осталось трое – неопытных и не имевших пути назад бродяг. Мы были из одной деревни и нанялись в один день. Умирать мы точно не хотели.

Мой гамбезон из стеганой ткани, пропитанный потом и грязью, мгновенно стал тяжелым.

Двое лучников натягивали тетивы. За ними – здоровяк в рваной кольчуге с мечом. Рядом тощий копейщик, щерился, прикрываясь дощатым щитом.

Герхард уже взводил арбалет. Его каштановые волосы слиплись от пота, а большие, странно широко расставленные глаза сузились, выцеливая противника. Болт выскочил плевком. Ткнул бандита в грудь. Не пробил кольчугу – слышно было, как кольцо лопнуло с сухим чвяк, а соседние вмялись внутрь. Бандит охнул, больше от удара, чем от раны – как от хорошего пинка. Но когда он рванулся вперёд, из-под кольчуги проступила алая струйка – острое шило болта прорвало кожу.

Харберт, его лысая голова блестела на солнце, а квадратные зубы оскалились в боевой ухмылке. Он встал в оборону прямо перед Герхардом и вскинул свое копье – простое, ясеневое древко с железным листовидным наконечником, уже зазубренным по краям. Целился в черноволосого тощего копейщика.

Я оказался дальше всего от товарищей и ближе к врагам.

Пальцы предательски дрожали, а ноги ходили ходуном. Я попятился к Харберту. Конечно, их косоглазые лучники пытались сделать во мне пару дыр, но мне удалось увернуться. Как они смогли попасть из засады? Вот что значит фортуна отвернулась.

Я встал немного за Харбертом, чтобы его щит меня прикрывал. Двуручный топор тянул руки. Нам оставалось только ждать.

Бандиты ухмылялись и наступали. Снаряжение точно было лучше нашего.

Весь бой выиграл Харберт: Копейщик слишком открылся. Харберт не ломал копье о щит, а прижал древко к боку, острием на уровне живота копейщика, и рванулся вперед короткими шагами, как таран. Щит бандита был легким – доски, обтянутые кожей. Наконечник скользнул по нему, вонзился в живот ниже нагрудника. Харберт навалился всем весом, чувствуя, как лезвие рвет кожу, мышцы, упирается во что-то твердое внутри. С глухим чавкающим звуком копье вошло глубоко. Копейщик завизжал, выпустил свой дротик и ухватился за древко, пытаясь выдернуть его.

Я же саданул по здоровяку, пока он был отвлечён на крики товарища. Тот легко парировал. Клинья наши встретились с оглушительным звоном! Отдача больно ударила по пальцам, заставив их онеметь. Его меч был тяжел, удар как тупым молотом. Мой топор отскочил, и я едва удержал его. И тут я ее увидел – свежую, рваную зарубину на моем собственном лезвии. Видимо, в его голове было побольше опыта. Не ожидал такой прыти от этой здоровой туши. Но бандит так быстро со мной сблизился, что я чуть не сел на землю. Его меч кромсал. Короткий, тяжелый удар сбоку – и я едва успел подставить топорище. Его клинок вырвал щепу. Я отпрыгнул назад, спотыкаясь о корень. Здоровяк рычал, занося меч для следующего удара. Его кольчуга звякала, звенья с пробитой грудью темнели от крови. Харберт, выдернув копье из павшего, без раздумий вонзил острие ему под подбородок, где кольчуги не было. Здоровяк всхлипнул, как ребенок. Я отскочил. А Харберт не успел – меч в конвульсиях все же зацепил его по руке выше локтя. Не порезал – тупым ребром клинка. Но такого удара хватило – синяк вспух мгновенно, кровь проступила из-под кожи.

– Чуть руку мне не оттяпал, – хрипло выругался Харберт, тряся онемевшей рукой.

Герхард перезарядил арбалет. Выстрел. Болт красуется у лучника прямо между глаз. Сделал он это как раз вовремя – гадёныш уже нацеливался на меня. Последний лучник хотел убежать, но я погнался за ним, а тот оказался совсем плохим бегуном, так что споткнулся. Я не ожидал этого. Топор с рывком скользнул. Лезвие пробило плоть, кости и вонзилось в землю. Бандит был пригвожден. Тёплая и липкая кровь брызнула мне на лицо. Я убил человека.

Мы стояли, тяжело дыша. В ушах ещё звенело от криков, в ноздрях щипало от запаха крови и развороченных кишок. Я вытер лицо рукавом, оставив кровавый размаз. Руки предательски дрожали, а во рту стоял медный привкус страха.

Никто не смотрел на того, кого я пригвоздил топором. Герхард методично взводил арбалет, глядя куда-то в сторону. Харберт пнул труп лучника.

– Ну… добыча? – нарушил молчание Харберт. Его голос прозвучал неестественно громко.

После битвы мы шарили по карманам, отстегивали пряжки. Герхард прихватил себе короткий меч – клинок добротной стали, хоть и с выщербленной кромкой, и шлем-шишак с кольчужной бармицей, закрывающей шею и плечи. Харберт нашел длинное шило – не кухонное, а сапожное, с деревянной рукоятью и пятном ржавчины – и сунул за голенище. Я рылся в поисках ценностей: медные монеты с нечитаемым профилем, серебряник со сколом, пуговица из олова в виде цветка, обрывок вощеной ткани. Все шло в кожаный мешок, добытый у одного из лучников – грубая выделка, но прочная.

Кольчуга здоровяка была дрянь – ржавые кольца, рваные швы. Но железо есть железо. Мы сняли ее – ремни под грудью были перерезаны, кольца слиплись от крови. Она пахла потом, ржавчиной и смертью.

Найдем кому продать, – хмыкнул я, сваливая тяжелую массу в кучу с другим железом – сломанными наконечниками стрел, кривыми ножами, пряжками от ремней. Обобрав бандитов, мы начали думать, что делать дальше.

Я закрыл глаза. Деревня… Сперва пришли «защитники» из городов, ободрали как липку. Потом – бандиты, хотя не отличить. От хаты деда осталось пепелище. Ну, а твари из лесов и болот добивали оставшихся. Максимус подобрал нас, выживших юнцов, за гроши – меньше, чем за свиную голову. Пара недель тренировок, и вот мы уже убили четверых. Возвращаться «домой» никому не хотелось. Там нас за так сожрёт какая-то мракобесина или же заберут на службу какому-то князю или лорду! Да лучше уж побыть хоть неделю, но свободным и опасным наёмником, а потом сдохнуть.

Поэтому, вспомнив, что Максимус обещал нам плату… Тела были еще теплыми. Кожаный доспех Максимуса пробит стрелами в двух местах, кольчужное плетение вокруг дыр рваное, с торчащими концами сломанных колец. Запах крови, пота и конского помета. В его походной сумке из грубой ткани мы нашли кошель с монетами, завернутый в промасленный пергамент. Там же – огниво, кусок смолы для ран, тусклое бритвенное лезвие в кожаном чехле. У Баларда сапоги были добротные, на толстой подошве, но стоптаны на одну сторону. За пазухой – мешочек с сушеными ягодами и медный амулет-колесо.

Взяли обещанные деньги. И по старой традиции наёмников, называемой «памятью павших», нужно было взять по одной вещи с товарища, а остальное оставить погибшим, похоронив.

Я взял ненужную безделушку, но уж очень приглянувшуюся – браслет в форме двух крыс, сцепившихся друг с другом. Её хорошо было перебирать в руках, это отвлекало от глаз мертвецов.

Харберт резким и грубым движением стянул сапоги Баларда, но, встретившись взглядом с мертвым хоть и недолго, но товарищем, немного поумерил пыл, даже губы сжал. Ботинки ему оказались как раз. Свои он выбросил резко и пошёл копать могилу, молча.

Герхард не хотел принимать в этом участие, но раз стал наёмником, традиции нужно соблюдать. Он сел на колени перед телом Максимуса, аккуратно срезал пуговицу с его кафтана, но руки заметно дрожали. Он вертел её между пальцев, а потом закинул к себе в карман. Осталось только их похоронить.

Земля комьями падала на их тела. Мы стояли молча, трое деревенских парней, внезапно оставшихся совсем одни, ставшие наёмниками, но слышавшие о них только от редких проходимцев в деревне.

Встал вопрос: кто будет нашим лидером? Мы вышли из леса и сделали привал в нескольких километрах от деревни, где брали контракт на этих бандитов.

Герхард перевязывал курящего трубку Харберта, а я варил кашу с сушёным мясом. Немного погодя снял с огня котелок. Разлил по деревянным мискам, воткнув в каждую по грубо выструганной ложке. Запах дыма и тёплой каши висел в воздухе.

Харберт выпустил дымное кольцо. Его круглое лицо на миг скрылось в сизой дымке. Новые ботинки жали, но он их не снимал. Пальцы перебирали медяк с дыркой – добыча с бандитов. Взгляд уперся в меня, сидевшего напротив, я чистил зарубину на топоре.

– Альрик, – хрипло бросил Харберт, отбрасывая пепел из трубки в костер. Искры вспыхнули, осветив его потное, перепачканное сажей и кровью лицо. – Тебе быть командиром.

Я удивился:

– Это почему?

– Ну, во-первых, ты умнее и умеешь общаться с людьми. Я, как мы сегодня поняли, больше по части их убивать, пока ты зубы им заговариваешь. Вон как твоя испуганная рожа отвлекла…

Мы рассмеялись. Это было странно, ведь совсем недавно мы даже не могли представить, что будем убивать кого-то за деньги, а потом смеяться так легко, как будто просто зарубили свинью.

Смех иссяк, и повисла тишина.

Герхард, копошившийся в мешке с болтами, лишь хмыкнул. Звякнуло железо. Он достал тугой арбалетный болт, проверил оперение, сунул обратно.

Горячая волна ударила в грудь. Черт, а ведь девки командиров любят. Я украдкой посмотрел на друзей. А если всех угроблю или сам помру? Холод браслета напомнил о Максимусе.

Харберт продолжил, потирая онемевшую руку:

– Во-вторых, чья идея была в наемники? Твоя. Кто уговорил? Ты. Без тебя, глядишь, драили бы полы у какого жиробаса да в ошейниках ходили. А тут… – Он махнул рукой вокруг: потухший костер, закопченный котелок, скудные торбы с провизией, трофеи, прислоненные к дереву. – Победители. Так что командуй.

Тишина повисла густо, нарушаемая только треском углей да дальним криком ночной птицы. Огонек костра прыгал в глазах. Я посмотрел на Харберта – тот уперся взглядом, жуя губу. На Герхарда – тот методично пересчитывал болты.

Я улыбнулся и ответил:

– Ладно, – выдохнул я. Холод браслета с крысами сжал запястье. – Раз уж командир… Назначаю вас старшинами. Чтобы смена была. Коли что.

Харберт скривил лицо в ухмылке:

– В таверне – точно смогу! Особенно когда ты ужрешься в сопли и под столом захрапишь!

Смех грянул неожиданно громко в ночной тишине. Короткий, нервный. Харберт закашлялся. Герхард ткнул его в бок обухом арбалета. На мгновение стало легче дышать. Костер догорал, языки пламени лизали темноту.

Герхард и Харберт заснули. Дежурство досталось новоиспечённому командиру.

Я думал, разглядывая топор. Отблески костра играли на металле, напоминая языки огня… огня, поглотившего крышу родной хаты, там погибло всё. Сжав кулак, почувствовал холод металла. Даже если я умру в следующем бою, защищу их.

Мои мысли прервал Герхард:

– Сокол, ложись спать, я пока арбалет посмотрю, может, чего смазать надо.

Я не стал отвечать, просто кивнул и упал на лежанку из листьев.

Утро встретило меня птичьим гамом, перекрываемым голосом Харберта. Он размахивал копьём.

– Представь! Стою я! Флаг так и реет! Врагов – направо-налево! А я кошу их как снопы! – Он рубал воздух.

Герхард сидел на корточках, протирая тряпкой, смоченной в масле, спусковой механизм арбалета. Поднял глаза. Без тени эмоции.

– Ага. Пока рубишь направо-налево, тебе сзади в гузно выстрелят и флаг твой туда же воткнут. – Он сунул тряпку в карман, взял арбалет. – Геройство – хорошо. Команда – выживание.

Я уже стоял над ними и слушал их разговор, и мне пришло на ум, что надо бы как-то назваться. Всё же легче представляться как вот такой лихой отряд, а не «это я, мой друг и еще один друг».

– Парни. Надо назваться.

Харберт тут же выпалил, тыча копьём в небо:

– «Убийственные Убийцы»! Громко! Ясно!

Герхард, не отрываясь от арбалета, бросил:

– «Наёмники».

Харберт замер, оружие опустил. Он оглядел Герхарда с ног до головы.

– «Наёмники»? Серьезно? Это все, что в твоей башке родилось? – Он засопел. – Плевать, что ли? Название – как лицо! А ты предложил – как дверь в сортир! Ни удали, ни страха!

Герхард щелкнул спусковым крючком арбалета. Сухо.

– Чтобы грозное прозвище получить, надо сначала что-то сделать. А не воздух рубить.

Харберт покраснел. Он швырнул копьё на землю, шагнул к Герхарду.

– А ты что сделал? Болты пересчитывал? «Наёмники»! Да ты не хочешь быть частью отряда!

Герхард встал. Ростом он уступал Харберту, но его странно широко расставленные глаза смотрели холодно и прямо. Пальцы сжали арбалет. Тишина натянулась, как тетива. Я вклинился между ними, толкнув каждого в грудь.

– Хватит! Дело пустяковое, а нервы после вчерашнего! Не дай бог, друг другу глотки перервёте! – Я оглядел их. Харберт тяжело дышал, сжимая кулаки. Герхард стоял неподвижно, как скала. – Кто что вспомнит? Байку? Легенду? Без дурацкого пуха!

Молчание повисло. Харберт пнул камень. Герхард отвернулся, проверяя прицел. Я поднял с земли потрепанный мешок, стал собирать разбросанные вещи.

– «Чёрные вепри», – вдруг хрипло сказал Харберт. Все повернулись. Он потупился, потер ладонью лысину. – Мой дед… как-то завалил здоровенного чёрного вепря. Приволок домой, улёгся спать. А я… мелкий был… на улице гулял. Захожу – а эта туша лежит посреди хаты! Темно… а у неё клыки… глаза стеклянные… – Он сглотнул. – Обмочился я. Ревел. Бабка знахарка потом страх выливала… У неё ещё внучка была, такая, что я к этой знахарке заглядывал еще долго – Он махнул рукой, снова нахмурившись. – Но зверь-то был! Грозный! Так и осталось в памяти. Чёрный вепрь.

Он умолк. Снова пнул камень. Я посмотрел на Герхарда. Тот пожал плечами, коротко кивнул.

– Ладно, – сказал я, затягивая мешок. – «Чёрные вепри». Хуже не будет. —Взвалил мешок на плечо. – Собираемся. В путь.

Мы собрали свои манатки. Свернули пропитанный потом и дождем брезент. Доели застывшую кашу. Заткнули за кожаные пояса деревянные миски и ложки, перетряхнули торбы с сушёной олениной, твердым как камень сыром и вонючим овечьим салом. Можно было отправляться в путь. Солнце светило уже не просто тройке крестьян, а наёмникам.

Спустя час по извилистой дороге наконец-то мы подходили к Тхалу – шахтёрской деревеньке, расположенной прямо у подножья горы и еле-еле выживавшей, ведь все драгоценности давно добыты, и сейчас там остался только уголь. Воздух пропитал едкий запах гари. Даже низкие, покосившиеся избы казались покрытыми вечной сажей.

Мы как раз застали угольную свадьбу. Невеста, даже замазанная углем, видно, была статна, но ее наряд – грубая шерстяная юбка, стеганая кофта, платок. Жених в потертой рубахе и кожаных штанах, заправленных в сапоги с подбитыми подметками. Они держались за руки, их лица, вымазанные густой чёрной жижей, казались безликими масками. Шахтёры вокруг молчали, лишь стучали кирками по валунам у входа. Их одежда, некогда серые стеганые куртки и штаны, была пропитана угольной пылью до черноты, как и их лица.

Старик у входа в штольню бормотал:

– Гномы видят, гномы запомнят… Имена не зовите…

Молодые, спотыкаясь на неровной земле, начали спуск в чрево горы. Ритуал был прост и суров: дойти до конца штрека и вернуться, не разомкнув рук – тогда брак будет крепким, благословлённым каменными недрами. Их шаги растворялись в черноте, унося с собой надежду и страх под мерный стук кирок.

Харберт зыркал на невесту:

– Хоть личико ей и замазали углём, но такой красоты не спрятать. Эх, я бы с ней покуралесил…

Он резко оборвал себя, почувствовав тяжелые взгляды шахтёров. Эти люди редко видели чужаков. Взгляд одного из парней со стороны невесты – молодого, с затаённой злобой – показался Харберту до боли знакомым. Он узнал в нём себя – того парня, что вместе с Альриком и Герхардом избил до полусмерти деревенских ублюдков, осмелившихся украсть его сестру. Позор смыть не удалось… Воспоминание кольнуло горечью.

Герхард пхнул в бок Харберта:

– Ты потише мечтай, а то вместо невесты шахтёры тебя затолкают в шахты. Они фанатики, так что будешь ты связанный в шахте лежать с куском угля во рту, а может, и не только во рту.

Харберт в этот раз даже не стал отшучиваться. Шмыгнул носом и отвернулся в сторону пастбищ с овцами.

Мы остановились у большого дома. Варих, староста, вышел на крыльцо – сухопарый старик в поношенном, но чистом кафтане. Лицо его было изрезано морщинами скупости, а глаза, маленькие и острые, как гвозди, скользнули по нам, заляпанным дорожной грязью и запекшейся кровью. Он встречал нас пивом Его не интересовало, почему нас трое вместо пятерых. – Наёмники… Ваша доля такая, – читалось в его взгляде, полном того же презрения, что и к шахтерам в замазанных лицах. Он ждал только одного: подтверждения смерти бандитов.

– Хогарта не было, – начал я, стараясь говорить ровно, но чувствуя, как грязь скрипит на зубах, а усталость давит на плечи. – Убили четверых. Шли сюда, в деревню. – Я соврал про направление, но правду про главаря. Глаза Вариха сузились, став еще острее. В них не было ни облегчения, ни благодарности – только холодный расчет и явное нежелание расставаться с серебром. Он уже искал лазейку.

– М-да… – протянул он, оттопырив тонкую губу в брезгливой гримасе. Голос его был монотонным – Заказ-то был на главаря, а не на подручных. Без головы атамана – толку ноль. Но вы парни, видать, дельные. Так уж и быть, половину обговорённой суммы получите. – Он явно считал себя великодушным. Шаркая, подошёл к столу, с подсвечником и заваленному бумагами. Уселся, отхлебнул пива и начал отсчитывать монеты, бормоча себе под нос. Пальцы его, узловатые и грязные, двигались с жадной точностью.

Как и предупреждал Максимус, – подумал я. Старый скряга рад был бы, если б мы и бандиты перебили друг друга подчистую. Остались бы только его деньги. Хорошо, мы были готовы.

Харберт сделал самое тупое лицо, какое смог, выпятил вперед свои большие зубы и швырнул на стол тяжёлый, грубо сшитый холщовый мешок.

Мешок глухо шлёпнулся. Что-то со звоном упало со стола. Тёмное пятно проступило сквозь грубый холст. Запах – сладковатый, гнилостный – ударил в нос. Варих отшатнулся, задев кружку с пивом. Пена разлилась по чертежной бумаге с цифрами добычи. Он не взглянул в мешок, лишь кивнул, глядя куда-то мимо нас, в угол, где копошились тени.

– Держите, – выдавил он, швырнув кошель. В нём были потёртые серебряники, украшенные еле различимым всадником, медяки с дыркой – для шнурка, и золотая крона – тяжёлая, с чьим-то незнакомым профилем.

Теперь у заказчика не было вопросов – он сказал, что если выяснит, где точно находится Хогарт, то сразу пошлёт за нами.

Мы взяли деньги – мы точно их заслужили – и согласились подписать новый контракт. Сделали это не просто так: нужно отомстить за наших парней, да и деньги не будут лишними, тем более надо корчить из себя опытных вояк. Вариху было всё равно, ему надо убить бандитов, которые просили слишком много денег.

Мы вышли от старосты. Тяжелый кошель глухо звякнул о мою пряжку.

Началась свобода… Куда деться в этой дыре? – потягиваясь, сказал Харберт.

Именно, – кивнул я, оглядывая товарищей. Харберт – с перемотанной рукой, в заляпанной кровью и грязью одежде, но с его вечной идиотской ухмылкой – выглядел как заправский рубак. Герхард – внешне чище, но арбалет за спиной и закопчённое лицо после ночного костра красноречиво говорили о его ремесле. – Надо кого-то нанять. Но кто с нами пойдёт? – Я изложил план: таверна, рассказ, вербовка.

Харберт ткнул Герхарда в бок:

– Пахнет пивом и дешёвой похлёбкой. А где пиво и дрянная еда, всегда найдутся люди, которые хотят променять свою никчёмную жизнь на возможность увидеть, что находится за вон тем холмом. Подготовим почву?

Герхард сдержанно кивнул. Я махнул рукой. Пусть идут. Самому надо подумать.

Сизый дым и гул пьяных голосов ударили в лицо, когда я переступил порог «Засыпающего Гнома». Воздух гудел от разговоров, смеха, звонких ударов кружек о столешницы. Я пробился к центру, к столику, где Харберт и Герхард уже сидели, окидывая толпу оценивающими взглядами. Пришло время.

– Ну что, – гулко стукнул я обухом топора о липкий от пролитого сусла пол, заставляя ближайших замолчать и обернуться. Голос мой пробил дымную завесу. – Готовы услышать, как рождаются наёмники? Может, кто из вас захочет вступить в наши ряды!

Вот так мы и очутились здесь, в этой прокопчённой таверне.

1.2. Новобранцы

– Ну что, кто-то из вас хочет попробовать опасную, но такую привлекательную жизнь наёмника?

Оваций, конечно, не было. Герхард с Харбертом хорошо подготовили зевак, но вот что-то не хотели они менять кирку на меч. Но всё же тут были крепкие мужики, которым нечего терять. Так в нашем отряде появился Жиль. Мужик под два метра, плечистый, но живот уже отвисал над ремнем. Лицо красное, один глаз заплыл от свежего синяка. Одет в рубаху, прожженную в нескольких местах, и кожаные штаны, заправленные в сапоги с оторванными пряжками. На поясе – нож в деревянных ножнах, тусклый и зазубренный.

И с чего это тебе в наёмники захотелось? – спросил я, окидывая его оценивающим взглядом.

Он махнул рукой в сторону двери, будто отмахиваясь от назойливой мухи: – Жена запилила, хоть голову сложу, да не под бабьим каблуком.

Герхард, не пойми откуда, достал книжицу, вывел корявым почерком: «Жиль. Кличка – Жеребец». Потом сунул затупленный карандаш мужику под нос:

– Распишись, коли грамотен. Или крестик поставь.

На мой немой вопрос Герхард, поправив прядь и обнажив высокий лоб, заявил:

– Ну, не всё же тебе решать. Командиром быть – дело одно, а кошельковое дело – это дело скрупулёзное. Это как выцеливать врага из арбалета или пить на спор.

Его лицо выдавило максимум возможного интеллекта, но всё же отец-священник давал о себе знать.

Внимание переключилось на парнишку, робко жавшегося за спиной Жиля. Фольквин, как он представился – шахтер. Черноволосый, с приподнятым носом и длинными, неуклюжими руками, он выглядел совсем юнцом. Мечта о геройстве светилась в его глазах, смешиваясь со страхом.

Харберт фыркнул, окидывая его насмешливым взглядом с ног до головы:

– Мальчик, тебя как родители сюда отпустили? Или где-то тут под лавкой валяется твой отец? – Он даже пригнулся, заглядывая под ближайший стол с преувеличенным интересом.

Фольквин потупил взгляд. Помолчал, но, сжав кулаки, посмотрел на меня:

– Один я. Родители умерли, подхватили хворь, какую-то, горячка их сожгла. А вчера и бабушку схоронил. Что мне тут делать? Погибнуть под завалами, как дед? Нет уж. Так что возьмёте меня?

Я смотрел на него. Сирота. Потерявший все. Прямо как мы с Харбертом и Герхардом, когда Максимус подобрал нас у пепелища. Разница лишь в несколько лет да в том, что мы уже успели запачкать руки кровью.

Я кивнул – Берем, – сказал я просто.

Серьезность момента накрыла нас пятерых тяжелой волной. Мы были отрядом, но понятия не имели, что делать дальше.

Надо тратить деньги, – решил я про себя. Пусть видят, как готовимся к большому делу. Уедем на пару дней, вернемся – и к тому времени Хогарт наверняка даст о себе знать, досадив старосте. Тогда и запросим больше.

Харберт, оживившись, хлопнул себя по ляжке:

– В Викграде, слышал, при таверне «Кудлатый чёрт» бордель отличный! – Увидев мой взгляд, поспешил добавить: – Ага, и шушары там всякой – море! Кого-нибудь подходящего да сыщем. Город-то не чета этой дыре!

На вырученные деньги закупили болты для арбалета, кое-какие инструменты. Жиль выбрал добротный короткий меч, Фольквин – топор попроще. Новобранцы получили щиты и пестрые стеганые гамбезоны, отчего Харберт ржал, как конь, тыча пальцем:

– Гляньте, скоморохи при дворе! Фольквин надулся, Жилю же было все равно.

Мы покидали Тхал и двигались в Викград. Стояла прекрасная погода. По дорогам шли караваны и одинокие путешественники. Правда, мы решили сократить путь и полезли между гор – сестёр Деи и Греи, которые в незапамятные времена были вершинами Рассветных гор. Нас еще не было даже в мыслях, а эти горы начали сыпаться непонятно с чего. Находились люди, которые говорили, что это гномы воюют с человекоподобными кротами и крысами и их войны привели к этому.

Спокойно пройти не удалось. Сёстры даже сейчас выглядели сурово и показали, что могут обижаться на путников, устроив нам вьюгу. Снег лип на одежду, и двигаться становилось всё труднее. Всем в голову лезли рассказы о троллях, горных духах и гоблинах, живущих в расщелинах. Оставаться означало смерть. Нужно было двигаться дальше. На одном из склонов молодой Фольквин, то ли поскользнулся, то ли его сбило ветром, но секунда – и он уже висел на краю. Я кинулся ему помочь, но дорогу перекрыл Жиль.

– Сокол, его нельзя спасать, его выбрали духи гор! Спасём его – заберём жертву. Они обидчивые и не простят такого.

Видно было, что Жеребец напуган, но бросать парня из-за каких-то там духов? Ни за что! Оттолкнув Жиля, я побежал к Фольквину, мальчишка уже стонал, и еще бы секунда – и он сорвался, но я вцепился ему в руку, а Харберт, Герхард и даже суеверный Жиль тянули нас. Всё закончилось хорошо. Фольквин теперь буквально ходил вслед за мной, а на Жиля смотрел косо.

Метель отняла много времени. Мы спустились настолько, насколько хватало сил, и остановились на большом выступе, который прикрывала скала, будто козырёк торгаша. Правда, стена, к которой мы старались ютиться, была вся в расщелинах. Фольквин в некоторые даже мог протиснуться, но с трудом.

Лагерь встал спешно, но без суеты. Каждый знал своё дело. Харберт и Герхард молча расчищали снег до мерзлой земли, швыряя его черными комьями в сторону. Сухих веток – гнилых, колючих – натаскали в кучу. Усталость висела на всех тяжелым плащом, но руки двигались сами – страх заставлял.

Жиль, ворча сквозь сжатые зубы что-то про «проклятые сквозняки» и «каменное ложе», тем не менее возился со шкурой ловко, как заправский браконьер. Тент он натянул туго, углы придавил камнями, вывернутыми из промерзшей земли – знал толк, видать, не раз ночевал не в постели. Суеверный, да не дурак.

Фольквин, все еще бледный, как снег вокруг, с лицом, на котором застыл немой ужас пропасти, помогал с хворостом. Но держался ближе ко мне, тенью. В его глазах, когда они мельком встречались с моими, читалось не только «спасибо» – клятва, выжженная страхом и благодарностью. Вот он, груз командира.

Костер доверили Фолькину. Я присел рядом, спиной к скале, холод камня проникал сквозь гамбезон. Парнишка трясся мелкой дрожью, кремень выскальзывал из пальцев, но упрямо бил, высекая жалкие искры. Пока остальные возились с поклажей или просто сидели, обхватив колени, он наклонился ко мне, голос – шелест сухого листа на ветру:

– Спасибо… – выдохнул он так, будто слова выдирали клещами. – Не забуду. Никогда.

В этот миг что-то щелкнуло внутри. Не просто лидер. Отец. Я окинул взглядом свою невольную семью: Харберт, тупо уставившийся в снег, Герхард, копошащийся в мешке, Жиль, проверяющий крепления тента… Пламя вдруг рванулось вверх, прогнав ледяную хмарь, осветив усталые, закопченные лица. Пламя согрело.

Ужин варили в тягостном молчании. Только скрежет ложек по мискам да чавканье. Харберт вдруг хрипло бросил:

– Холодно, как в гробу. Хоть бы ветер стих.

– Стихнет, – процедил Жиль, косясь на чернеющие расщелины вокруг. – Когда духи насытятся.

Герхард не отозвался. Он сидел чуть в стороне, прислонившись к скале. На коленях – потрепанный, в пятнах воска и чего-то темного, кожаный фолиант. Достал из мешочка карандаш, маленький, почти полностью сточенный. Отец-священник научил писать, да и вообще много чего рассказывал; кажется, он много побродил по миру до того как осесть, что-то вспомнилось. Герхард заскрипел по пергаменту, выводя угловатые, четкие буквы. Лицо его в тусклом свете костра было непроницаемо, лишь губы чуть шевелились, будто беззвучно повторяя написанное:

«День третий. Перевал Сестер. Вьюга. Фольквин чуть не сорвался в пропасть. Спас Альрик. Жиль говорит, духи гор недовольны. Дескать, жертва не принята… Я думаю, что он суеверный дурак».

Шорох карандаша по пергаменту был громче чавканья. Жиль смотрел в сторону Герхарда и крикнул:

– Я вообще-то всё слышу! Сам дурак, вот когда духи гор направят на вас чудищ – посмотрим, кто был прав!

Герхард даже не поднял головы. Лишь уголок его губы дернулся в едва заметной, презрительной усмешке, и он продолжил выводить угловатые буквы.

Харберт, ковыряя затупившимся кинжалом что-то в зубах, исподлобья посмотрел на Жеребца:

– Да, духи гор точно нас накажут. За то, что взяли такого деревенского дурочка в отряд. Смотри: когда будем уходить, тушить костёр будешь землёй, которую надо притащить снизу. А то помочиться же на него нельзя будет, а то духи огня обидятся и… пшык-пшык… и нет кочерыжки.

Все жевали вяленое мясо, отрывая зубами волокна, запивая приятным шахтёрским пивом из общего бурдюка. Харберт достал луковицу, грыз её, как яблоко. У Фольквина, сидящего рядом, слезы текли по грязным щекам.

Когда все улеглись, забившись под шкуры, я остался у догорающего костра. Первая вахта. Тени плясали по скалам, превращая трещины в зияющие пасти. Воздух звенел от тишины. Слишком тихо. Даже ветер притих, как перед ударом. И тогда – шорох. Не ветра. Мелкий, настойчивый, как скребущаяся под полом крыса. От ближайшей расщелины отделилась серая, облезлая тень. Гоблин. Морда – вытянутая, покрытая липкой слизью. Длинный нос дёргался, принюхивалась тварь. Глаза – желтые щелочки, полные тупой злобы. Порванные и обгрызаные уши висели, но то левое, то правое поднималось, ловя каждый звук. Он был жалок в обмотках из грязной шерсти и кожи. Его доспех – нашитые на грудь жестяные пластинки и кости. В руке – кривой нож из грубого железа, больше похожий на скребок, и заостренная берцовая кость. За ним – еще. И еще. Выползали из тьмы, как личинки из гниющего мяса, шипя и поскуливая. Десять? Больше. Их кривые ножи и зазубренные скребки тускло блестели в огне.

Их вонь накрыла лагерь – смесь тухлятины, гнили и звериного пота. Но самое мерзкое появилось позади: выпрямившись во весь рост, из тени вышла Крыса. Ростом с низкорослого мужика. Шерсть – грязно-бурая, свалянная. На задних лапах – будто природа сделала пародию на человека. В передних, цепких – короткий кнут из сплетенных жил. На поясе – кошель из грубой кожи. Но главное – броня. Нагрудник из скрепленных проволокой пластин ржавого железа, на плечах – куски кольчуги, словно содранные с павших. На ней были следы старых ударов – вмятина от топора на нагруднике, рваный шрам на плече. Она щелкнула кнутом – звук, как ломаемая кость.

Я не выдержал:

– Вставайте! К оружию! – и тут же рванулся навстречу серой волне. Ближайший гоблин оскалился, его кривой нож мелькнул внизу. Я перешагнул удар, как через лужу, и топор со свистом опустился сверху. Лезвие снесло сопливый нос и с хрустом углубилось в ключицу. Тварь захрипела, рухнув, заливая снег черной жижей.

Бой был адом. Гоблины лезли толпой, тыкая короткими ножами. Я отступал, держа их на дистанции древком топора. Один прошмыгнул слишком близко –Я рванул топор на себя, обухом ткнул в лицо. Хряск, визг. Пока тот падал, топор пошел вниз, рубил наотмашь следующего.

Уроды лезли волнами, неистовые, не боящиеся смерти. Их клинки – тупые, но ядовитые от грязи – свистели, целясь в ноги, в животы.

Крыса-командир металась позади, щелкая кнутом, направляя атаки, ее верещание резало уши.

Фольквин, вскочив из-под шкур, мгновенно сгруппировался. Удар гоблина прошелестел над головой. он присел, будто подбирая монету, рванулся вбок и, оттолкнувшись от скалы, оказался за спиной ошалевшего уродца. Серая кожа твари блеснула в свете костра. Топор шахтёра со свистом и глухим чвяком вошел в основание черепа гоблина. Кость поддалась с хрустом сухой ветки. Кровь брызнула на лицо Фольквина. Его чёрные волосы слиплись от крови. Второй гоблин заверещал. Черноволосый выдернул топор и на развороте саданул твари по руке, которой та держала кривой клинок. Удар пришелся обухом – кости предплечья хрустнули. Лапа с ножом безжизненно упала. Клинок звякнул по камню. Шахтёр дрался, тяжело дыша, рубя серые тушки, в его голове мелькали мысли: я стою того, что меня спасли!

Жиль, прикрываясь щитом, свирепо, но неуклюже рубил клинком. Удары чаще звенели по камням, чем находили цель.

– Псовы дети! Духи проклятые! – бубнил он. Один гоблин прыгнул, целясь в лицо. Жиль инстинктивно рванул щит на себя, а потом ударил нападавшего. Тяжелый железный обод с глухим скрежетом врезался гоблину в челюсть. Та с хрустом съехала набок. Тварь с воем покатилась по снегу. Жиль подошёл к Фольквину. Они стали спина к спине. Шахтёр рубил топором, а Жиль, бледный, но злой, забивал серые тушки тяжелыми ударами щита, продолжая бормотать проклятия духам.

Харберт ловко орудовал копьём, изредка издавая звуки:

– Ых.

Ух.

На.

Отдай обратно.

Хватит трогать дырку руками – она не заростёт.

Ему нравилось сражаться. Остриё его копья влетало в гоблинские головы, животы. Он ткнул копьём, не размахивая – коротко и зло, как шилом. Наконечник скользнул по рёбрам, пройдя под мышку, и вышел со спины, зацепив за лопатку. Гоблин завизжал, насаженный на древко, которое дрожало в руках Харберта. Он упёр ногу в его живот и рванул на себя – лезвие вышло с чавканьем и куском синеватого лёгкого.

Герхард сосредоточенно делал одно и то же. Он приседал за щитом Харберта, упирал арбалет в землю, с рычанием взводил тугую тетиву воротом, ловил цель на мушке. Прицеливание. Выстрел. Перезарядка. Болты пробивали плоть, ломали кости и стабильно убивали по противнику, а так как он стрелял с близкого расстояния, то тварей от удара даже сносило.

Я рубил уродов. Лезвие воткнулось в плечо очередного гоблина. Хруст. Сломалась кость. Топор завяз в мясе и тряпье, дернулся на выходе, вырвав клок кожи. Каждый раз, когда разрубал тухлых ублюдков пополам, думал: может, легенды не врут, и под горами живут еще сотни тварей, но если они все такие, то я не понимаю, почему гномы всё еще не убили там всех.

К концу схватки руки не слушались, пот заливал глаза. Каждый вздох – как нож в боку. Я видел, как у Фольквина тряслись колени, как он слепо рубил топором. Один гоблин прорвался к нему – я едва успел перехватить удар, почувствовав, как клинок скользнул по гамбезону, точно распорол.

Мы выстояли. Гоблины, потеряв штук двенадцать сородичей, отползали обратно в свои щели. Крыса-командир кричал проклятия и стегал их кнутом, но сам остался. Увидев мое приближение, он взвизгнул так, что заложило уши. Его хвост змеей шлепнул по снегу, а кнут свистнул, целясь в лицо. Я рывком пригнулся, жильный конец шлепнулся о напульсник, но всё равно удар чувствовался. Используя инерцию уклонения, я рванулся вперед, вложив в удар весь вес. Топор взвыл, рассекая воздух, и с мокрым чавком разрубил уродца по диагонали от плеча к бедру. Он захрипел, упал в костер, коротко взвизгнул. Запахло паленой шкурой и… чем-то сладковато-противным.

Дымящийся труп уродца лежал у огня. Жиль подошел, тяжело дыша. Лицо его было каменным. Он пнул отрубленную голову гоблина, та бесславно покатилась в темноту.

– Видал? – хрипло спросил он, сплевывая кровавую слюну на снег. Он посмотрел на Фолькина, который стоял весь в крови и слизи, но не стал ничего говорить – они пережили первое сражение, и попрекать товарища теперь дело гиблое. – Погань. Крыса-погонщик. Старые шахтёры… гм… болтали о таких. Говорят, это те уроды, что выжили в подземельях, где гномы с ними дерутся. Выжили, да с приветом. Собирают рабов, сволочи… Хотя… – он мрачно крякнул, – может, и врут старики. А может, и знак это.

Фольквин слушал, потом вздохнул. Подошёл ко всем и, смотря в глаза Жилю, сказал:

– А знаешь, если бы я упал, то гоблины бы сегодня точно лакомились жеребятиной. Хорошо, я прикрыл твою здоровенную задницу… Хотя, по правде говоря, то как ты убивал гоблинов – надо было видеть! Ты там щит чуть не разбил об их тупые головы!

Я смотрел на Жиля и даже подготовился его останавливать. Но здоровяк хрипло засмеялся, потирая ушибленное плечо. Харберт усмехнулся, оглядывая их:

– Даа… Вы теперь не просто два сраных шахтёра из захудалой деревеньки. Вы теперь два сраных шахтёра, которые порубали гоблинов в капусту. Молодцы!

Бравада кончилась. Все устали. Жиль, бледный, отполз к скале, его трясло. Фольквин сидел, уставившись на свой окровавленный топор.

Тишина после боя стала гулкой, нарушалась только хриплым дыханием да потрескиванием костра, в который угодила часть крысы-погонщик. Вонь стояла невыносимая – смесь горелого меха, кишок и той сладковатой мерзости, что исходила от человека-крысы.

И тут Герхард, обычно молчаливый как рыба, сделал нечто неожиданное. Он подошел к еще дымящемуся трупу крысы, достал из-за пазухи свой дневник и карандаш. Присел на корточки, сморщив нос от вони, и принялся выводить на чистом листе корявыми, но точными штрихами. Не слова – рисунок. Неуклюжий, угловатый, но безошибочно узнаваемый: та самая крыса, в позе смерти, с зияющим рубцом от моего топора. Потом он тыкал карандашом в разные части эскиза, бормоча себе под нос сухо, словно зачитывая рапорт:

– Тут… удар топором. Рана глубокая, но она, сволочь, не сдохла сразу. Дрыгалась. Значит, бить надо либо сюда… – он черкал линию на шее крысы, – шейные позвонки. Либо вот сюда… – воткнул гриф в затылок. – Мозжечок. Наверняка. А вонь… трупная сладость плюс… грибная гниль. Хуже дохлой коровы в июле.

Харберт, драивший древко копья снегом, фыркнул:

– Ты что, анатомию крыс изучаешь, книжник? Или рецепт пирога из нее выдумываешь?

Герхард даже бровью не повел, продолжая ковырять карандашом. Нарисовал рядом кривую рожицу гоблина. Беззвучно шевеля губами, вывел:

Данные. Для отчета. Какие бывают твари. На будущее. Надо знать, куда бить, чтоб не тратить силы. И чем пахнет, чтоб чуять заранее. Все ж лучше, чем в жопу тыкать пальцем. Он оторвался на миг, его странно широко расставленные глаза скользнули по нам.

– Гоблины. Ошейники железные. Серо-бурая шкура. Грудная клетка слабая. Запах: мокрая шерсть, плесень, фекалии.

Мы все переглянулись. Раньше Герхард ограничивался цифрами и списками. Зарисовки существ? Да еще и над теплым еще трупом? Это было… ново. И леденило душу.

– Ладно, знаток, – я подошел ближе, чуя, как вонь въедается в ноздри. – Отложи зарисовки. Помоги снять все, что хоть грош стоит. Эти твари – наша добыча. Хвосты, когти… Шкуру крысы, если цела.

Герхард кивнул, спрятал дневник, и мы взялись за дело. Я достал из ножен на поясе короткий, кривой нож с костяной ручкой – скорняжный, для шкур. Вонзил его под грубую кожу крысы, повел вниз со звуком рвущейся парусины. Внутри пахло еще хуже – кислой желчью и гнилыми грибами. Это было мерзко.

Жиль, бледный как снег, рухнул на колени, его вырвало желчью прямо на сапоги, пока он крестился дрожащей рукой. Фольквин, позеленев, уткнулся лицом в мерзлую землю, плечи дергались.

– Духи! Чистые духи! – захлебывался Жиль. – Наказание…

Харберт же, напротив, взялся за дело с мрачным азартом. Он ловко отсек длинный, лысый крысиный хвост.

– Эй, Фольки! – гаркнул он, осклабившись. – Лови подарочек! За то, что духов на нас накликал! – И швырнул скользкий хвост прямо в лицо приподнявшемуся парнишке.

Фольквин вскрикнул от омерзения, отмахиваясь. Харберт залился своим грубым смехом. Жиль лишь мрачнее сжал губы, вытирая рот рукавом.

Пока мы с Герхардом, стиснув зубы, разделывали крысу. Её шкура местами уцелела, хоть и была в ужасном состоянии, он тихо комментировал:

– Видишь, Старые раны… Вот – след от топора. Старый, глубокий. Зарубцевался. А это… похоже на колотую. Мечом? Копьем? Тоже затянулось. И ожог… странный. Не похож на костровый. Словно… кислотой. И все зажило. Тут… живучесть дьявольская. Как это называется? Ребенегация? Нет, но на них всё заживает как на собаке или как на Харберте.

Я видел. Шрамы были уродливыми, но старыми, как сама гора. На гоблинах – только свежие раны да грязь. У крысы же на поясе висел маленький, грубо сшитый из кожи кошель. Герхард распорол его ножом. Внутри – горсть сухого мха, пара странных черных грибов… и кусочек камня. Вернее, руна. Резной знак, вправленный в серебряную оправу, почерневшую от времени. Геометричный, угловатый узор.

– Гномы… – выдохнул я. Картины подземной войны всплыли перед глазами. Не просто слухи.

Разделывая вонючую тушу крысы, я ловил себя на мысли: Убивать этих тварей проще. Чем людей, хотя они были намного опасней. Эта мысль была удобной. Слишком удобной. Я резко провел ножом, отсекая лапу, будто отрезая и эту мысль.

Пока мы возились с крысой, Жиль и Фольквин отошли подальше, к скале. Харберт же, швырнув труп гоблина в сторону, вдруг замер. Под телом тощего раба тускло блеснуло что-то. Не кривое железо, а гладкая сталь. Харберт поддел труп носком сапога:

– Ну-ка, поглядим, что ты тут припрятал, солнышко.

Гоблинский нос шлёпнул по камню. Харберт выдернул из-под трупа короткий, но тяжеловатый клинок. Лезвие – темное, матовое, словно вороненое. Рукоять – из темного дерева, без украшений, но ложилась в ладонь как влитая. На каменной гарде – те же руны, что и на нашей находке.

– Черт возьми, гномья работа, – проворчал Харберт, испытывая баланс. – Тяжеловат, видимо у гномов руки сильнее, но сталь – песня. – Он чиркнул лезвием по валуну. Сталь звенела чистым тоном, не оставив царапины.

Герхард, вытер руки о снег, оставив кровавые разводы. Достал книжку. Прищурился, разглядывая клинок:

– На лезвии, у острия… выщерблина. Глубокая. И бурая субстанция. Не кровь. Не слизь. Неизвестно. Клинок… высокого качества. Гномий. Как попал к рабу? Трофей?

Гномья руна на клинке была не просто знаком. Она была историей, выкованной в стали – напоминанием о войнах под горами, о пламени кузниц и ярости павших кланов.

– Думаю, я заберу это себе, а то бывает, когда подходят близко, работать копьём становится неудобно, – немного смущаясь, сказал Харберт, но потом сунул находку за пояс и в шутливой манере продолжил. – Хоть что-то дороже гоблинского дерьма на палке. Возмещение за вонь и потраченные нервы.

Я кивнул. Спорить не было смысла – клинок действительно просился к нему. И вопросов добавлял больше, чем ответов. Еще одна ниточка к войне под землей.

Жиль косился на руны, как на чумную язву.

– Гномья проклятущая цацка. Не к добру. Зачарованное железо… не для смертных.

Сбросив трупы в пропасть, мы улеглись спать. До рассвета – считанные часы.

Наутро, под хмурым небом, я разложил трофеи на растоптанном снегу. Отряд обступил полукругом. Герхард достал новую, толстую тетрадь в кожаной обложке.

Харберт свистнул, пораженный:

– Да ё-моё, где ты это откопал?

Герхард, медленно подняв взгляд, чуть дрогнул уголком рта:

– Учёт – основа выживания. Я не проматываю всё на дешевое пойло. Счетоводство. Оружие против хаоса. Записал: Траты Харберта на девиц – минус 7 серебра.

Харберт поднял руки в мнимом страхе:

– Типун тебе! Вопросов нет!

Потом решил сгладить обстановку и сказал:

– Это как хорошая попойка в тёплой корчме. Чтоб знаешь похмелье утром, голову разбивало. Вот попойка – это учёт, а похмелье – это битвы!

Я начал:

– Шкура Крысы-погонщика. Рвань. Но большие куски целы. Продадим в городе. Серебряная оправа с руной – моя. – Я поднял камень. Странная теплота пульсировала в ладони, в такт сердцу. Он словно тянул руку… не к Викграду, а назад, к горам.

Харберт присвистнул:

– Горячий, а? Может, крыса им грелась?

Но шутка повисла в воздухе. Я судорожно сжал руну, Жиль отполз подальше, Фольквин замер. Камень был не просто теплым. Он жил. Яростно, чуждо. Я завернул его в толстую кожу, сунул на дно мешка. Тепло пробивало и кожу, и сукно.

– Крысиный хвост… – я протянул мерзкую веревку Харберту. – Твой трофей. Сохрани до борделя – баб пугать будешь.

Все хрипло заржали. Харберт принялся скакать вокруг костра, размахивая хвостом, как знаменем.

Герхард монотонно бубнил, записывая:

– Шкура крысы. Состояние: плохое. Оценочная стоимость: 20 серебряников. Руна в серебре. Продать трудно. Оценочная стоимость: 50 серебряников. Хвост крысы. Редкость. Оценочная стоимость: 5 серебряников. Железо гоблинское: 11 единиц. Вес: ~5 кг. Цена лома: 10 серебряников. Мелкие монеты: 7 серебряников. Медная блямба: 2 серебряника. Итого в общак: 19 серебра. Боевая добавка: 5 серебра на брата. Расход: 30 серебра. Остаток: 64 серебра.

Он отсчитал каждому пять монет. Тяжелые, холодные кружочки смерти.

Фольквин взял их дрожащими пальцами, сжал в кулаке до хруста костяшек. Его глаза, вчера полные ужаса, горели новым, жестким огнем. Он выжил. Убивал. Получил плату кровью. Кивнул мне – коротко, по-солдатски. Долг «спасибо» был оплачен серебром. Теперь он был свой. Навсегда.

Жиль бормотал проклятия, крестясь, но сунул серебро в потайной карман. Пальцы дрожали от омерзения, но, когда металл звякнул о металл, в его взгляде мелькнула жадная искра. Он был жив. Рубился. Получил награду. Он больше не косился на Фольквина – теперь они были связаны кровавой монетой.

Харберт звякнул монетами, подбросил, поймал. Усмешка была жесткой, усталой. Он потрепал Фольквина по плечу:

– Ну что, шахтёр? Будешь знать, как духов на свою башку накликать!

Фольквин лишь мрачно хмыкнул, но не отшатнулся.

Герхард бесстрастно убрал свою долю. Пальцы на миг коснулись кармана с зарисовкой крысы. В обычно пустых глазах мелькнул азарт охотника. Он сунул книжку за пазуху, взялся за арбалет – следующий болт важнее философии.

Я перекатывал серебряк в ладони. Холодный. Тяжелый. Цена гоблинской слизи, крысиной вони, ночного кошмара. Цена командования. Они глядели смерти в глаза, получили первые шрамы и первые кровавые монеты. Теперь они были не сброд. Они были «Черными Вепрями». Вонючие, перепачканные, но свои.

Мы столкнули останки крысы в костер. Черный дым столбом врезался в серое небо – жертва духам? Очищение? Плюнул в пламя и про себя проговорил, что ни черта я в это не верю. Но тяжесть на душе была и не от дыма. Потом свернули лагерь молча, быстрее. Дорога вела в Викград. К пиву, рынку и, наверное, разгадке руны. Спуск с перевала давался легче, но груз за спиной – не только трофеи. Что-то тёмное было под горами.

1.3. Большое дело, большого города

Как только мы спустились на равнину и увидели Викград, Харберт плюнул на заиндевевшие сапоги:

– Чтоб тебя, город! Пива! Баня! И чтоб баба – теплая!

Его голос хрипел от мороза и усталости. В городе была одна большая корчма и по совместительству бордель – «Кудлатый чёрт и его жена». Хозяин, чье лицо напоминало смятый чернослив с парой угольков-глаз, лишь кивнул на наши заляпанные грязью и кровью рожи, махнув рукой вглубь заведения. Воздух внутри был сизым от дыма очага и трубок, густым от запаха пива, похлебки с луком и жареного мяса. Лавки – грубо сколоченные, липкие от пролитого сусла. На стенах – картины и зарубки от драк. То тут, то там скользили девушки.

Но после гор, гоблинов и ледяного ветра – это был бальзам для костей. Особенно баня. Клубящийся дубовый пар обжигал лицо, веники хлестали по спине, смывая черную корку пота и крови.

Нас приняли как родных. Копченые свиные ребра с хрустящей шкуркой, горшок тушеной говядины с кореньями и бочонок крепкого, ячменного пива исчезли с пугающей скоростью. Челюсти ныли от жевания. Воины, размякшие от тепла, пищи и хмеля, начали клевать носами. Я отпустил их спать, а сам, отяжелевший, с туманом в голове, но с зудящим беспокойством, побрел на рынок. Там всегда околачивались те, кому была нужна работа, в том числе и ратная.

Викград дышал. Мощеные улицы виляли меж домов с резными коньками на крышах. Рынок на центральной площади гудел, как улей. Воздух дрожал от криков торговцев, ржания коней, звона кузнечных молотов и десятков запахов: дымных колбас, свежего хлеба, воска, конского навоза и пряных трав. Герб города – волчья голова на золотом поле – поблескивал то на щите стражи, то на вывеске менялы, где золото было потерто до меди.

Вот она, жизнь наёмника. Площадь «воинов» встретила чавкающей грязью под ногами и запахом дешевого перегара. Одни калеки клянчили монету, другие – с горящими безумием глазами – сулили золотые горы.

Контрастом цвели ряды с булками, медовыми пряниками и глиняными кувшинами, наполненными полевыми цветами. Мимо, словно лебеди, скользили благородные девицы в узорчатых свитках, сопровождаемые тучными слугами. Некоторые бросали на меня долгие взгляды из-под ресниц, шептались. Мужественности, видимо, прибавилось – шрамы на лице, стальная секира за спиной, волчий взгляд после гор. Лесть была приятна, но бесполезна. Голова гудела от безнадеги поиска. Я плюнул в лужу, попав точно в отражение герба на вывеске менялы, и поплелся обратно в корчму, тяжело рухнув на продавленный диван в нашей нанятой горнице.

Герхард и Фольквин сидели на полу, бросая кости. Перед молодым шахтером росла жалкая горка медяков – его проигрыш. Арбалетчик, не отрываясь от игры, бросил через плечо:

– Ну что, готовить на кого бумагу?

Я раздражённо ответил:

– Конечно, целых две. Нет в этом городе настоящих мужчин, а какие есть – на них у нас денег нет.

Я схватил кружку пива и, отхлебнув, расстроился, что оно было тёплым. В этот момент дверь с треском распахнулась. Харберт, запыхавшийся, с глазами, горящими азартом лесного пожара, влетел в комнату.

– Нашел! – выпалил он, хватая меня за плечо. – Клянись, Альрик, возьмешь! Клянись бородой деда!

Как помните, в городе не было достойных мужчин. Так вот, зато была девушка – дочь мясника. По словам Харберта, воспитывал её один отец, мать сбежала, как только родила. Отец любил её больше всего на свете, сам был мясником и учил её тому же. Мало-помалу насобирали они на мясную лавку. Правда, старик скончался по неизвестным причинам, а лавку сожгли конкуренты.

Алекса узнала, кто это сделал, и так отмудохала их, что те ходить до сих пор не могут, да ещё и поговаривают, что она с мясницким энтузиазмом что-то им подрезала. Парни оказались обидчивые и наняли местных бандитов её убить.

Конечно, после услышанного я ожидал увидеть всякое, но Харберт буквально втолкнул в комнату девушку. Крепкая, как молодой дубок. Руки – в царапинах и мелких шрамах, волосы цвета спелой пшеницы заплетены в тугую косу, лицо – скуластое, решительное. Глаза – холодные, как озера в ноябре, но с искрой внутри. Пахла она дымом, свежей травой и чем-то пряным – можжевельником или тмином.

Она ткнула большим пальцем себе в грудь, её глаза горели холодным огнём:

– Я хочу к вам в отряд. Никогда не сражалась, но думаю смогу быстро научиться. Голос звучал ровно, но под этой уверенностью клокотал гнев – гнев на сожженную лавку, на убитого отца. Теперь она шла в мир, где правила писала сталь и кровь. – Мясо разделывать умею – чисто, быстро, до косточки. Кашу сварить, портки залатать – тоже. Я росла считай одна. Места не прошу. Скажешь «нет» – уйду. Скажешь «да» – докажу. В последних словах она дрогнула, как натянутая тетива.

Первая мысль была простой: Харберту пригляделась девчонка, одного дня им не хватило, и так как они были оба молодые и влюблённые, он предложил ей разделить с ним судьбу наёмника. Ну и, придумав легенду, пришли в отряд.

Но по виду Харберта мало верилось, что он мог подобное придумать. Да и взгляд девчонки говорил о многом. Жиль фыркнул, Герхард поднял удивлённо бровь, а Фольквин не сводил с неё глаз. Я кивнул и сказал принимать ее: – Какой бы боевой она ни была, в городе ей точно не выжить, а вот в нашем отряде может пригодиться.

После того как Герхард вписал в свою книгу корявую метку, мы двинулись на рынок за снаряжением. Нашли лавку старого доспешника. Алекса примерила стеганку, поверх – добротную, хоть и потертую кольчугу с короткими рукавами, на голову – простой черепник с наносником. Собирали мы её всем отрядом. Она мало что понимала, но держалась молодцом. Стояла неподвижно, лишь пальцы теребили край стеганки, пока мы спорили. Копье выбрал ей Харберт – не алебарду, а длинную пику с ясеневым древком и широким, как ладонь, наконечником.

– Тыкать из-за спин надежнее, – пробурчал он, тыкая пальцем себе за спину.

Да уж, белокурая девушка в броне и с развивающимися волосами выглядела, так скажем, особенно.

Но внутри неё было всё иначе. Алекса скользнула взглядом по своим рукам. Они умели разобрать тушу быка за час, но смогут ли они держать копье так же твердо? Смогут ли убивать? Мысль вызвала не страх, а странное онемение. Разделка была ремеслом, здесь же пахло настоящей смертью.

Пока Герхард торговался с кузнецом за пряжку для ее наплечника, Алекса поймала на себе восхищенный взгляд черноволосого парня. Она нахмурилась. Ловким движением достала из-за голенища сапога узкий, отточенный нож, подцепила им болтающийся ремешок на только что полученном наплечнике, туго затянула его и перекусила лишний конец зубами.

Жиль невольно отпрянул. Харберт же смотрел на нее не с вожделением, а с мрачным одобрением, как на хороший, острый топор.

Позже договорились:

– Кто тронет без спроса – начал я, но Харберт перебил, похлопывая по рукояти топора:

– получит в бубен. Только если ей самой кто не приглянется.

Почти все отреагировали как-то холодно, один Фольквин возмущался – видно, понравилась.

Оставалось время и нерешённые дела. На столе, среди залитых пивом кружек и объедков, лежала руна. Почерневшая серебряная оправа обвивала угловатый знак, который слабо пульсировал в такт трепету пламени свечи – тускло, неровно, как больное сердце.

Харберт тыкал в нее грязным пальцем, заставляя пульсацию участиться:

– И зачем мы эту дрянь тащили? Продать? – Он фыркнул, брызгая слюной. – Серебра тут на грош, да и знаки… тьфу. Не то руны гномьи, не то паучки накакали. Хлам. Хотя… – Он подмигнул. – Дырку просверлю – да любой девке на шею. Пусть щеголяет!

– Не паучки, – поправил Герхард, не спеша вылавливая последние куски жилистого мяса из миски. Голос его был ровным. – Гномья вязь. Знак рода. Или цеха. – Палец, измазанный жиром, ткнул в один из завитков. – Похоже на горн. Значит, кузнецы. Воины. А вот этот зигзаг… – Он провел мокрым пальцем по запотевшему дереву стола, оставив мутный след. – Река подземная? Шахтный штрек? Всяко может быть, надо человека, знающего найти.

– Река в жопе у тролля! – Жиль нервно отодвинулся, будто руна была гадюкой. – Выкинуть! Вещь из подземелья, чужая! Беду накличет! Смердящая!

– Да тебе лишь бы выкинуть, не зря тебя жена пилила, хотя в этом вы бы точно посоревновались. Если твои духи будут слать на нас полудохлых гоблинов и таких же погонщиков крыс, я буду не против, – огрызнулся Харберт, отпивая пиво. – Альрик, давай к знахарю снесем? Или к кузнецу-оружейнику?

Алекса, до этого молча наблюдавшая за разговором, подвинулась, отложив тарелку:

– Вам… – тихо начала она, откладывая кость. Все повернулись. – …может помочь Стаулус. Алхимик. Скупщик диковин. Знает цену всему – от корня мандрагоры до слезы утопленника. Ярмарочные торгаши зовут его Стаулсом-Совиным Глазом. Отец помнил его старым. Я ему говядину носила… до того. – Голос ее дрогнул, но она продолжила твердо. – Он знает. И язык держит. За серебро. При нём кузнец Гримир работает. Говорят, с гномами пиво пил да под горой жил. Хоть мало кто верит.

Все молчали. Я вертел руну в пальцах. Металл был холодным, как горный лед, но под кожей чудился слабый… гул и лёгкое тепло? На мгновение показалось, что угловатый знак дрогнул.

– Веди, Алекса, – хрипло сказал я. – К Стаулусу. Видно, ты в этом деле больше нашего смыслишь.

Вечерний Викград дышал иначе. Факелы и масляные светильники бросали дрожащие тени на стены. Из распахнутых окон таверн лилась музыка – грохот барабанов, визг волынок, пьяные песни. Уличные лицедеи разыгрывали похабные сценки под хохот толпы. Воздух гудел от смеха, криков, звонких пощечин и запахов жареного мяса.

Фольквин глядел на это, разиня рот, да, по правде, мы все поглядывали, удивляясь: в наших-то захолустьях такого не было. А дамы… Их было столько, что взгляд путался в шелках и улыбках.

Наш черноволосый товарищ решил было познакомиться с одной благородной, да и та была бы не против, но в мгновение ока рядом появились двое стражников в кольчугах и с палицами. Разборка была короткой: пара серебряников в мускулистую ладонь сержанта – и дело улажено.

Алекса тихо подтвердила: преступный мир здесь – вторая власть. Тени лордов и тени воров сплетались в темных переулках.

Мы повернули за угол и вышли на очередную широкую улицу. Воздух здесь сперся от тяжкого духа свежей крови, жира и мяса, смешанных с запахом разлитого сусла. Под ногами хлюпала розоватая жижа. На скользком, залитом бурыми подтёками деревянном помосте метались две фигуры под дикий рёв толпы.

Муром – здоровенный детина с бычьей шеей и руками, покрытыми глянцевыми шрамами и свежими царапинами, – рубил тушу. Его широкий, залитый кровью тесак взлетал и с глухим чвяком вгрызался в плоть. Брызги летели на его пропитанный салом кожаный фартук, на забрызганные сапоги, на передние ряды зевак, вызывая визги и пьяный хохот. На его могучем плече болталась потрепанная волчья шкура – символ побед.

Больше всех за ним наблюдали благородные толстосумы, восседавшие на помосте. Хотели казаться ближе к народу, но держались на расстоянии. А вот их жёны и дочери явно оценили мясника.

Дикарь – щуплый парнишка с лихорадочно блестящими глазами – полная противоположность Мурома. Его тонкий, как жало, нож мелькал в пальцах с неестественной скоростью, не рубил, а выскабливал мясо до кости. Он не оглядывался на толпу, весь уйдя в жутковатую виртуозность. Кость под его ножом скрипела. Его руки по локоть были в липкой, темнеющей слизи, а на лице застыла маска холодной, хищной сосредоточенности.

Алекса стояла рядом, не мигая. Пальцы её впились в ладони до боли. В уголках глаз дрожали слёзы. Она вдыхала знакомый до тошноты запах – свежеразрубленной плоти. Запах потерянной жизни её отца. «Танец Мясников…» – прошипела она так тихо, что услышал только я. – Больше похоже на пляску упырей над падалью. Отец… он хоть не глумился. Она резко вытерла щёку тыльной стороной ладони.

– Вау! – Харберт присвистнул, толкнул меня локтем. – Вот это танец! Жаль, ставок не принимают, я б на тощего поставил – гаденыш юркий! Смотри, Альрик, как он косточку обгладывает – чисто крыса!

Герхард прищурился, следя за движениями дикаря: – Меньше движений, выше результат. Расчет сил.

Фольквин выглядывал в толпе девушек. – К чему вам это мясо, когда здесь столько красавиц? – он вытягивал шею и бегал глазами по толпе, пока не зацепился за дочку купца. Бледная кожа, в русую косу вплетена алая лента. Девушка это заметила, приподняла бровь и блеснула печальной, но надменной улыбкой, потом отвернулась и встала рядом с толстым, жрущим дымящиеся колбаски богачём.

Жиль крякнул, потирая живот: – Эх, молодость да удаль… Отрок ты бы так не заглядывался. Один раз пронесло, второй раз точно голову отобьют. Глянь лучше на этих мастеров. Я б так тоже смог. – Потом Жеребец двинул впереди стоявших доходяг своим животом и потянул за собой Фольквина.

Мастерство есть мастерство, – подумал я, глядя на кровавый спектакль. И смерть. Все в одном котле. Пойдем, – буркнул я. – Стаулус ждать не будет. Герхард пхнул в бок заворожённого Харберта.

Жилище Стаулуса было похоже на алхимический котел, выросший среди домов.

Внутри воздух был пропитан вонью – смесь уксуса, серы, свежих трав и чего-то сладковато-трупного. Стаулус, похожий на высохшую цаплю, затянутую в людское тряпье, сидел в кресле, укутанный в лоскутное одеяло. Его глаза, огромные и желтые, как у ночной совы, уставились на нас без эмоций. Алекса поздоровалась коротким кивком. Стаулус лишь хмыкнул.

Алекса кратко изложила суть. Я положил руну на стол, заваленный склянками, пергаментами и высушенными тварями.

– Хотим продать. Вещь диковинная. Ты знаток. Скажи – что дашь? Или что с ней делать?

Алхимик взял руну длинными, жёлтыми пальцами. Приложил к одному глазу, как монокль. Поскоблил ногтем, понюхал, затем швырнул в колбу с мутно-зеленой жидкостью. Та забурлила, выбросив клуб едкого синего дыма. Жиль, стоявший ближе всех, вдохнул – и закашлялся так, будто хотел выплюнуть легкие. Лицо его посинело.

– Проклятие! Духи гор… мстят! – захрипел он, выбегая на улицу. Харберт с руганью потащился за ним.

Алхимик же выхватил руну из жидкости и бросил её на стол под лупу.

– М-да… – прошипел он. – Серебро. Древнее. Почернело не от времени – от мощи. Подземной. Клан Черного Горна. Вязь старая… – Коготь ткнул в завиток. – Руна – не метка. Знак крови. Власти. Носил вождь. Или жрец. Пульсирует к земле клана. Горит при врагах. Крыса носила?

Я кивнул, волосы на затылке зашевелились.

– Странно… Очень. Клан Черный Горн – давно живет в этих окрестностях, даже раньше, чем здесь поселились люди.

Стаулус, видимо, заметил, как вытянулись наши лица, и быстро добавил:

– Хорошо, что у нас есть книги и архивные данные.

После этих слов он подбежал к огромному шкафу и достал оттуда большой фолиант.

Стаулус захихикал, обнажив почерневшие зубы, а потом закричал:

– Гримир! Падла толстожопая! Иди сюда, а то подолью в похлебку слабительного, из нужника не вылезешь до весны!

Фольквин тянулся к банке с чем-то похожим на лягушачью икру…

Тяжелая дубовая дверь распахнулась, хлынула волна жара, пахнущего углем и раскаленным металлом.

Гримир – ниже Жиля, но шире в плечах вдвое, его руки были как кузнечные клещи, покрытые паутиной ожогов и синих тату-оберегов.

– Что ты орешь, старая кочерыга? – прогремел он. Голос – как обвал в горах. Увидев нас, нахмурился: – Кто такие? Чего надо?

Герхард уже листал дневник, карандаш скрипел:

Стопроцентный гном. Сила – видимо, большая. Борода опалена. Пахнет кузней… и грибным супом, что ли?

Гримир взревел:

– Какой я?! Да испепелят вас всех боги гном! – взревел Гримир, стукнув кулачищем по столу так, что склянки заплясали. – Я видел гномов! Пил с ними! Жил под горой полгода! Но я – человек!

– А бабка твоя? – ехидно вставил Стаулус. – Говорят, дед с гномьими бабами в пещерах шлялся…

Гримир занес могучую лапу на алхимика. Я шагнул вперед, заслонив Стаулуса.

– Интересно, но не по делу. Руна Гномья. Клан Чёрный Горн. Продать хотим. Знаешь что-нибудь или нет?

Гримир долго смотрел на руну, пыхтел, словно кузнечный мех. Потом заговорил тише, но весомее:

– Не показывайте кому попало. И не спрашивай о Черном Горне и гномах на рынке. Их враги… длинноухие черти и хвостатые твари… чуткие. – Он кивнул в сторону темных гор за окном. – А война под землей… она, бывает, прорывается наверх. Как гной из нарыва. Помочь ничем не могу. – А если уж очень надо – ищите Барнаскал. Местечко на востоке. Неделя пути. Там гномы иногда на поверхность вылезают. Торгуют. Покажите там. Может, купят. Может, что-нибудь расскажут. Ваша воля.

Вернувшись в «Кудлатого черта», мы застали Жиля, который, бледный как смерть, допивал третью кружку пива. Харберт свистнул так, что с потолка посыпалась штукатурка:

– Гномы, подземелья, война! Вот это приключения! Гномки, слыхал я, бородатые, но фигуристы! Как думаешь, Фольки?

Фольквин скривился, потом фыркнул и засмеялся, снимая напряжение. В нашей тесной горнице пахло теперь пивом, мясом и тайной Руны.

– Ладно, – начал я, развалившись на самом крепком стуле. – В любом случае нам здесь торчать ещё день, завтра – на рынок продавать трофеи, покупать что надо. Послезавтра – в путь. На Тхал. Хогарта добить. А там… видно будет. До подземной войны, думаю, еще успеем.

– А я б выбросил к чертям собачьим! – Жиль был бледен, как снег за окном. Пальцы дрожали, обхватывая кружку. – Алхимик – сам дьявол в ступе! И гном его подручный! Накаркает – гоблины! Хвостатые крысы! Война у нас под ногами! Надо бежать отсюда, пока не пришли! – Закончил он, стукнув кружкой по столу.

– Бежать некуда – нам нужны деньги, а ты не отработал еще потраченное на тебя, – бросил Герхард, аккуратно внося запись в свою книжку.

– Держим ухо востро. Руну не светим. Заключил я.

Фольквин молча теребил свой новый топорик. В его глазах, широко открытых, отражался не только страх, но и осознание: их бой в горах был лишь песчинкой в чужой, огромной войне, кипящей под землей.

Рынок наутро встретил нас гвалтом и запахом тысячи дел. Мы предлагали добычу скупщикам: гоблинские кривые ножи, куски кольчуг, несколько украшений, снятых с бандитов, ошейники гоблинов и ту самую вонючую шкуру крысы. Герхард вёл жёсткие переговоры со скупщиком.

– Железо ломаное… цена – серебряник за килограмм. Кольчуга рваная… пять серебряников. Цацки заберу по два за штуку. Шкура… – Он брезгливо ткнул в крысиную шкуру. – Рвань, вонь… пять медяков.

– Десять серебряников за всё железо, – парировал Жиль, не моргнув. – Восемь за кольчугу. По монете за украшение, так и быть, сделаю скидку, ты же потом втридорога продашь местным бабам. И одна золотая за шкуру. Диковинка. Алхимикам сгодится.

Торг длился долго. Подключился скрупулёзный Герхард. Пока они спорили, у меня было время осмотреться вокруг. Все спорили, трясли руками, кричали, обещали уйти, но не уходили.

Мой взгляд прилип к разыгрывавшемуся неподалёку спектаклю. Рядом с гильдейским домом за прилавком сидел толстый торговец. С ним препирался боярин в потёршемся бархатном кафтане. Видно было, что они друг друга знали, но яростно торговались. Внезапно боярин метнул свой тяжёлый, туго набитый кошель прямиком в лицо торговцу. Тот вскрикнул, отшатнувшись. Сочный шлепок, перезвон монет – несколько серебряников рассыпались по пыльным камням.

– Триста семьдесят три серебряника! Два резаных золотых! И медяк с дыркой! – проорал торговец, почти не глядя на рассыпавшиеся монеты. Губа пульсировала от боли, но в глазах горел азарт победителя.

Боярин зло осклабился:

– Угадал, прохиндей! Ха! Ладно, беру твои специи по двойной цене!

Вокруг тут же сгрудились зеваки. Кто-то с азартом объяснял вновь подошедшим правила «игры». Двое стражников лениво наблюдали.

– «Золотая пощёчина» … – тихо процедила Алекса. В её голосе звучала горечь. – Отец вспоминал. Когда Викград был вотчиной барона Кожедуба – гордеца и сквалыги, тот драл три шкуры со всех. Брал что хотел, платил пинками. Один старый торговец, отчаявшись, бросил ему:

– Ваша милость, коль скоро я угадаю, сколько в вашем кошельке монет до последнего гроша, заплатите вдвойне. Не угадаю – секите насмерть!

Барон, злорадно усмехнувшись, швырнул кошель старику в рожу – удар был такой, что кошель рассек бровь и выбил зуб. А старик, шатаясь, выпрямился, кровь сплюнул и хрипло выдавил:

– Сто семнадцать серебряников… да медяк с дыркой, перебитый пополам!

Так и было. Барон скрепя сердце заплатил. А после велел стражникам торговца до смерти выпороть плетьми на рыночной площади. Труп повесили на городских воротах вместе с тем самым кошельком. А у гильдии купеческой это со временем стало считаться проявлением истинной торговой доблести.

Я смотрел, как торгаш вытирал кровь узорчатым рукавом, корчил улыбку сквозь боль и подбирал деньги.

– Ловко он, да? – восхищённо прошептал Фольквин. – Как он так угадал? Словно волшебство!

– Глупость несусветная, – бросил я, – Хотя… чего ради чести да серебро не стерпишь! Многие на куда как худшее соглашаются…

В этот момент мимо, шурша дешёвыми шёлками, прошли несколько «весёлых девиц». Я и Харберт невольно проводили их взглядом. Только Алекса осталась безучастной.

– А того старика… правда убили? – дрогнувшим голосом спросил Фольквин.

– Лихо тряхнул! – Харберт заржал, но в его глазах вспыхнул холодный огонь. – Вот только тронь кто меня так кошельком – я б ему не только рожу искривил, но и кошель этот… в одно место забил! Глубоко! Потом пусть ходит да звякает, как погремушка. Да заставил бы благодарить за науку… и компенсацию за обиду выплатить. Тройную! Честь – честью, а серебро – в кармане! Вот это добыча!

– Ты бы сначала перестал добро на выпивку да девок спускать, вот и настоящую добычу почуял бы! – раздался холодный голос Герхарда.

Жиль лишь улыбался, бережно подбрасывая монеты. – Духи нам благоволят, командир! Всё продали!

Фольквин купил круглый щит с умбоном. Кожаные наплечники и новый стёганый подшлемник.

Жиль обзавёлся кольчужной рубахой. Не новой, местами ржавая, с заплатами. Прикупил себе неплохой меч. На краю рынка нашёл бабку-знахарку и накупил у неё всяких оберегов из рябины: от сглаза, от злых духов, для удачи в бою.

– На всякий случай! Чтоб духи больше не цеплялись!

Харберт нашёл отличный табак и бурдюк крепкой настойки на лимоне. Так же пару кожаных наручей. Прочные, с железными заклёпками. Защита предплечий в ближней рубке. Потом увидел металлический подшлемник – простую железную полосу.

– Башка – одна. Подумал он.

Герхард взял запас тугой тетивы для арбалета, флягу какого-то горючего зелья и новые наконечники. А также напильник, маслёнку, запасные болты.

Я прикупил пару метательных ножей в ножнах на груди, качественную кожаную портупею для секиры, а то старый ремень лопнул ещё на перевале. Кольчугу.

Остальное пошло на запасы: сухари, вяленое мясо, соль, лук, чеснок, сало, запасные кожаные ремни, небольшой точильный брусок и крупы.

Вечером мы устроили пирушку в честь отряда и удачной торговли. Жиль орал похабные частушки. Фольквин пытался учиться танцевать, спотыкался и валился на пол. Харберт мерился силой с Жилем. Герхард вёл учёт выпитому. Алекса сидела чуть в стороне, улыбаясь редкой, но тёплой улыбкой, подшивая порванный рукав Харберту.

Казалось, на миг горечь и грязь отступили. Нужно было наслаждаться этим моментом, – подумал я и отхлебнул вкусного пива, закусив жирной ножкой томлёного кабана.

Глава 2: Деньги не пахнут

Утро впилось в виски тупой болью, как ржавый гвоздь. Все же лучше, чем просыпаться в канаве под птичьим благословением. Хотя нынешнее утро грозило заткнуть за пояс любую канаву.

Дверь горницы с треском распахнулась, впустив Биатрису. Хозяйка борделя и жена трактирщика – баба дородная, грудь как пушечные ядра, щеки пунцовые от хмельного румянца да вечного гнева. Шелк на ней скрипел от натуги.

– Валяетесь, сонное отродье! Кто тут главный? Мастер Ратибор приперся, терпения у него – с ноготь! А это что за… – Взгляд ее скользнул на спящего Жиля, зацепился за могучий торс, сбежавший из-под одеяла. В глазах Биатрис мелькнул знакомый огонек.

Жиль, будто почуяв опасность, вздрогнул, приоткрыл один глаз. Увидел нависшую над ним тучу в дешевом шелке – и взревел, как бык под ножом:

– Духи! Наслали троллиху проклятую! Это все из-за вашего каменного сглаза! – Он рванулся с лежанки, в одних портках, снося стул, и выкатился в коридор, оставив за собой шлейф проклятий и храпа испуганных соседей.

Биатрис фыркнула, но не стала гнаться. Ее взгляд упал на другое одеяло – оно ходило ходуном, подрагивая под аккомпанемент храпа. Я-то знал, что там был Харберт. Бедная женщина? Нет уж. Она сунула руку под грубое сукно… и ее пронзительный крик разбудил всех не только в нашей горнице, но, кажется, и во всей таверне. Она вырвала руку, сжимая в кулаке тот самый крысиный хвост.

Харберт проснулся мгновенно.

– Кто посмел тронуть мою добычу?! – Он рванулся вверх, как медведь из берлоги, сорвав одеяло. Один глаз, заплылый от сна, другой еле открылся, но сверлил Биатрис.

Вдруг его взгляд дико метнулся вниз, под одеяло. Лицо исказилось ужасом. Он впился пальцами в простыню и взревел:

– А-а-а! Где?! Она оторвала! Совсем оторвала! Чую – пусто!

Он лихорадочно зашарил руками под одеялом, потом замер, вытаращившись на Биатрис:

– Вон он – в ее руке! Верни, проклятая!

Биатрис остолбенела. Ее лицо, пунцовое от гнева, побелело. Рот открылся в немом ужасе.

– Я?! Я не… – начала она, но Харберт перебил, тыча пальцем в хвост:

– Держит! Держит его, похитительница!

Я лишь удивлялся, как Харберт быстро находил, что сказать. Хвост был всё таким же – кожистым, упругим, без малейшего признака тлена, будто только что отсечен. На нем даже запекшаяся кровь блестела странным маслянистым лоском. Он тряс им перед ее побледневшим лицом.

С яростным хохотом Харберт проворчал:

– Ну раз ты его так хотела – держи, памятка. Нечего хватать кого попало!

Харберт, закутанный в одеяло, встал и с неожиданной для его состояния элегантностью зашвырнул скользкий хвост ей на шею. Тот мерзко обвился, как живой. Потом похабно улыбнулся и проурчал:

– Тащи еще пива – теперь пить можно сколько влезет.

Будь она не управительницей борделя, наверняка б свалилась в обморок. А так лишь побелела, будто ее измазали мукой. Все проснулись. Алекса сморщила нос, словно учуяла тухлятину, но рука ее непроизвольно легла на рукоять ножа за голенищем. Фольквин же сглотнул, глядя на хвост, будто сейчас его вырвет.

Герхард, видимо, давно не спал. Он сидел на своем тюфяке; его странно широкие глаза, прищурясь, изучали происходящее. Когда хвост полетел на шею Биатрис, он встал, подошел. Не к хозяйке – к хвосту. Аккуратно, двумя пальцами, приподнял его кончик, отстраняя от дрожащего подбородка Биатрис. Принюхался. Моргнул. Достал из-за пазухи свою книжку и карандаш, облизнул грифель.

– Интересно, – пробормотал он сухо, водя карандашом по странице. – Ничего не разложилось. Наощупь упругий и теплый. Будто засолили, но тогда он бы деформировался. – Он бросил взгляд на меня, – Надо изучить при свете.

Герхард сделал еще пару корявых, но точных штрихов – явно набросок хвоста – и сунул книжку обратно, не сводя холодных глаз с женщины и ее ожерелья. Отвернулся и быстро улыбнулся – кажется, это заметил только я.

– Герхард деловито завернул рукава, растопырил руки и пошёл на Харберта.

– Надо осмотреть место увечья для точности.

– Отвали! – взревел Харберт, кутаясь в одеяло. – Это святое!

Биатрис стояла, вздувшись, как квашня. Сначала страх от прикосновения к мерзости, потом унижение от криков, теперь эта… запись! Ярость перехлестнула страх. Она сдёрнула хвост с шеи, швырнула его на пол с таким звонким шлепком, будто это была дохлая гадюка. Лицо ее пылало.

– Ты! – палец, толстый, как сосиска, ткнул в Харберта. – И ты, книжный червь! Чтоб вы все… – Она не договорила, лишь с силой плюнула на пол рядом с омерзительным трофеем и выкатилась из горницы, хлопнув дверью. Стены задрожали. Запах ее дешевых духов вместе с перегаром повис в воздухе.

Харберт смеялся так, что стал красным; даже Герхард смеялся. Я, Алекса и Фольквин переглянулись, улыбаясь.

Харберт плюхнулся на кровать, кутаясь в одеяло.

– Баба – огонь, – хрипло констатировал он. – И хвост… черт, а он и правда теплый. Герхард, ты что, реально бы зарисовал?

Арбалетчик стукнул его в ответ прямо в лоб.

Пока парни разбирались, я быстро оделся и вышел в общую комнату. Здесь уже било в нос суслом, жареным мясом и дымом. Свет сальных свечей и очага выхватывал из полумрака рожи пьяных горожан, перекупщиков и просто посетителей. Впрочем, они жались к большим окнам, стараясь не заглядывать в темные углы. У барной стойки, спиной ко входу, сидел мужчина. Невысокий, крепко сбитый, с округлившимся от сытой жизни брюшком, но не заплывший – жилистая сила чувствовалась в его осанке. Лысина его блестела, пересеченная грубым шрамом, белевшим на макушке, словно след от обуха.

Он не повернулся, лишь глухо бросил через плечо, голос – как скрип несмазанной телеги:

– Слушай, наемник. Вид у тебя деловой, а рожи твоих парней – будто с луга сена не хватает. Есть у меня работенка… не самая чистая, понимаешь?

Я присел рядом, заказав кружку пшеничного пива. Мужик наконец повернул ко мне лицо – широкое, обветренное, с колючими глазками, в которых светился холодный расчет и подавленная ярость. От него несло дегтем, щелоком и чем-то кислым. Но он не вызвал отторжения.

– Я Ратибор, старшина цеха красильщиков и дубильщиков, – он ткнул толстым пальцем куда-то в сторону, за стены таверны, – наша «Жила»… старая сточная артерия – забилась под завязку. Нечистоты фонтаном бьют! – Он махал руками, расплескивая темное пиво из кружки. Ударило в нос черным хлебом и едкой химической вонью, знакомой по кожевням. – Топит кожу на тысячи серебром! И завелась там нечисть какая-то… не крысы. Больше. Злее.

Он отхлебнул, смачно откусил кусок мяса, над которым еще витал пар. Спешил. Вытер рот рукавом куртки из грубой кожи.

– Пару батраков уже потерял. От одного только клочья кожи да кишки, намытые у стока, нашли. От других – и того меньше. Надо прочистить. Выкурить эту погань. Уничтожить. Цех заплатит двести пятьдесят серебром. И все, что на дне найдешь – твое. Там монетки, колечки народ теряет… да и от тварей что останется, может, знахарь или алхимик даст что. Заинтересовало? Или брезгуете?

Вонь воображаемой канализации отбивала всякое желание. Работать в дерьме, да еще с риском быть съеденным… Двести пятьдесят. И добыча. В голове мелькнули лица: Харберт, который взвоет от одной мысли о дерьме; Жиль, начнет креститься и вопить о духах нечистот; Фольквин – побледнеет и вывернет душу; даже непробиваемый Герхард сморщит нос. А для Алексы – это будет не самое лучшее боевое крещение. Но звон серебра перекрывал внутренний стон. Наемник без работы – бродяга с железом. Тем более, нужно было заработать как можно больше перед уходом из города, купить припасы.

– Расскажи о нечисти подробнее, Ратибор, – процедил я, сдунув пену с пива. – Как кусаются?

Ратибор поморщился, будто от зубной боли.

– Там много всякой твари, и хрен знает, почему они так расплодились. Я расскажу про тех, кого сам видел. – Он сделал еще один укус горячего мяса и жадно запил пивом, охая, остужая куски во рту. Проглотил и продолжил: – Склизкие твари. По пояс человеку, но горбатые, на четвереньках шаркают. Глазенки – черные бусинки, злые-презлые. Рот – щель до ушей, зубы – иголки мелкие. А спина… – Он содрогнулся. – Вся в пузырях, желваках гнойных. Кидаются из темноты, кусают… а эти их пузыри – пшикают какой-то дрянью! У парней после – язвы, как ожоги, рвота, лихорадка! Один чуть не ослеп! Вонь от них – хуже дохлой крысы в дегтярной яме! Слышишь? Шлепают и шипят тихо, булькают…

Он швырнул на стойку туго набитый, звенящий мешочек. Звук серебра был чистым, как удар меча о щит в тишине.

– Пятьдесят сейчас. Аванс. Занесете погань в землю – получите остальное. И дно – ваше. Свечи, шесты крепкие для пробки, масло для факелов – дадим. Решайся, наемник. Солнце клонится, а в Жиле темно всегда.

– Ты человек деловой, и я люблю деловой подход, – ответил я. – Веди к своей жиле. Прежде чем соглашаться, нужно осмотреть место. Дело – дрянь, но упускать не хочется. Может, я искал способ отказаться.

Старшина кивнул и даже улыбнулся. Мы вышли на улицы Викграда. Шел дождь. Улицы превращались в смесь грязи и потоков воды. Но мы уходили от толпы, оставляя ее позади.

Вход в вонючую жилу находился за пределами плотной городской застройки, в ремесленной слободе, но самый гнусный Кожевенный ряд был в притык у реки Валюй, где чадили трубы и вонючие испарения валили из отдушин красилен и дубилен. Воздух здесь был густым коктейлем из едких химических испарений, гниения и… непередаваемой вони человеческих отбросов. Прежде чем мы увидели зияющий, как рот демона, арочный вход в коллектор, нас встретило зрелище, добившее последние остатки оптимизма.

Огромная свалка. Горы гнили: кости, покрытые сизым налетом; ржавое железо; прогнившая ткань; неопознанные органические массы. На этом фоне копошилась жизнь – жалкая, отчаянная. Стихийный рынок нищих. Торговцы, больше похожие на трупы, сидели прямо на прогнивших ящиках или остовах павших лошадей. Товар: доспехи, содранные с мертвецов – со следами ржавчины, вмятинами и бурыми пятнами засохшей крови; куски мяса сомнительной свежести, кишащие личинками; склизкие, ядовито-яркие грибы; странные железки непонятного назначения. Покупатели – тени людей: нищие с пустыми глазами; воры с бегающими взглядами; беглые рабы с клеймами под грязью. Воздух вибрировал от воя голодных псов, грызущихся за обглоданные кости, гнусавых выкриков торговцев и непрерывного, тоскливого плача копошившихся в мусоре детей. Вонь была неописуемой – сплав разложения, химической гнили и человеческого отчаяния.

– Ненавижу города, – сплюнул я, шагая рядом со старшиной цеха. – Вот во что они людей превращают.

Ратибор кивнул в сторону трех фигур, закутанных в капюшоны. Я их тоже заметил.

– Вор привел молодняк отрабатывать навыки на этом отребье. Будьте в канализации внимательнее. Говорят, у них там что-то вроде убежища, а еще клады оставляют. Заметишь где-то луну с крестом – где-то рядом прирыто награбленное.

– Почему никто ничего не делает с этим? – спросил я, удивленный масштабом отчаяния. Даже в самых голодных деревнях не видел такого.

Ратибор усмехнулся:

– А что бы ты сделал с ними? Раздал денег? Дал каждому жилье? Они ничего из этого не заслужили. Светлейший Свен, правящий городом, хотел решить с ними вопрос по-хорошему. – Старшина остановился, пнул крысу, пробегавшую через дорогу, и продолжил. – Построил общественные бани, открыл солодовни для работы, а кому не хватало места – предложил работать у меня или на фермах. Из всей этой кучи «отчаявшихся и бедненьких» не оказались прохвостами, ворами, алкоголиками, насильниками и убийцами лишь единицы. Те, кстати, до сих пор у меня работают.

– Ублюдки, которых я приютил, получив плату за работу, пошли в кабак. Возвращаясь в цех, схватили двух девчонок, что поздно гуляли. Изнасиловали, порубили на куски и сбросили в чан для дубления. Но ты хочешь спросить, как мы их, етить, поймали? – Ратибор обходил лежавших нищих, а иногда наступал прямо на них, не обращая внимания на ворчание. – Если бы они работали нормально, то знали бы, что бригадир назначил именно тот чан на чистку в тот день. Ну и когда мы слили отработанный раствор… обнаружили останки. Дальше они сами раскололись.

Старшина сглотнул и глубоко втянул воздух. Я так сделать не смог и прижал рукав к носу. Ратибор развернулся прямо в жидкой грязи, брызги полетели в лицо какого-то торговца гнилым мясом. Тот начал бубнить, но, увидев Ратибора, замолк. Старшина продолжил:

– И это только то, с чем столкнулся я. А подобное… – Он провел пальцем по шее. – Светлейшему Свену поступали жалобы, и он решился на жестокий, но как по мне, нужный шаг. Если выйти через Северные ворота и пойти в сторону Биркена, увидишь храм, огромный, из черного гранита. Это было их пристанище. Начались рейды. Основался орден «Белой Длани». Они действовали от лица Свена. Возглавил их бывший монах Храма Грома. У него умерла вся семья от костной лихорадки, которая тянулась отсюда, и спасти он никого не смог. Вот и разочаровался в вере, что ли. Брат Маркус проповедовал, что Магия – это не инструмент, а живая, разумная и злая сущность, паразитирующая на мире. Она проникает в людей, предметы, места, искажая их и сея болезни, безумие и смерть. Правда, при обысках обнаружилось столько всего… что больше вешалось, сжигалось или умирало под пытками, чем отправлялось на исправительные работы. – Ратибор замолчал. Я ловил на себе недобрые взгляды из толпы. Где-то кто-то кричал. – Но знаешь, дерьма в городе стало меньше. Стало не так страшно выходить на улицу. Ну, а тех, кого все же отвели в последнее пристанище… Там, монахи сейчас варят неплохой эль «Огненная кара». Кажется, они туда добавляют перца… – Он даже зажмурился. – Знаешь, в чем ирония? «Белая Длань» наполнила храм до верху сухими ветками, соломой, навозом и всем остальным, что хорошо горит… и подожгла. Вонь застилала город неделю, крики были слышны отовсюду. Но не все сгорели. Многим удалось спастись. А были те, кто не просто умер…

Мы стояли на полуразрушенном деревянном помосте – наверное, когда-то это была украшенная набережная. Теперь под ней кишела жизнь, а набросанный мусор образовал нечто вроде острова, отвоевав место у воды. Скажу, что видимо, этот Свен – не самый тупой правитель. Да, город сваливал мусор в реку Валюй. Но место выбрали не просто так – в естественную широкую заводь, где течение почти замирало. А чтобы основная масса хлама не уплывала дальше, в чистое русло, перегородили вход в заводину частоколом из толстых бревен. Сквозь щели просачивалась вода, но крупный скарб – дохлятина, тряпье, кости – застревал, накапливаясь тут вонючей плотиной. Ниже, где заводина сужалась обратно в реку, натянули плетеные из лозы сети – ловить то, что просочилось. Власти говорили, что так река не засоряется ниже по течению, где берут воду для скота да огородов, да и беднякам проще ковыряться в отбросах, когда они не разнесены по всей реке. Но Ратибор только хрипло хмыкнул, глядя на черную жижу у наших ног: частокол давно подгнил и покосился, сети висели рваными лохмотьями, а вонь стояла такая, что слезились глаза. Главное, что в сам город, к домам богачей, эту помойную реку не пускали.

Ратибор шлепнул меня по плечу, его толстый палец указывал в гущу мусорного острова:

– Гляди.

Сквозь толпу нищих, словно призраки, брели обожженные человеческие фигуры, но лишенные воли, разума. Кожа – землисто-серая, обтянувшая кости, покрытая струпьями и следами страшных ожогов. Глаза – мутные, бездонные колодцы пустоты. Они шаркали ногами по отбросам, издавая тихие, хриплые стоны – не от боли, а от немого ужаса небытия. Один из них, старик в лохмотьях, бывших когда-то одеждой крестьянина, наткнулся на кого-то из живых нищих. Тот дико закричал, ударил существо палкой, оторвав ему голову, и швырнул ее в сторону. Когда нищий скрылся, обезглавленное тело встало и, шатаясь, побрело дальше, из обрубка шеи сочилась черная, густая жижа.

– Вот оно. Рожденное ненавистью проклятие жителей этих мест. «Стойкие» – мы их так прозвали. Когда эти уроды повылазили из того пылающего храма… «Белая Длань» быстро наделала в штаны. Жители подняли крик – все же это было слишком жестоко, даже для них. В итоге Свен выделил это место, как сраный королевский заповедник для нежити. Всё под стражей, но дырявой. Ходит кто хочет и творит что хочет. Главное – в город они не лезут. Вот и думай теперь, наемник. Идем к Жиле?

Я кивнул. Сколько всего творится… Всё чаще мне приходилось думать только об отряде.

Ратибор, не обращая внимания на мертвецов и нищих, уверенно шёл к огромной, почерневшей от времени и нечистот каменной арке. Из нее вытекал мутный, густой поток, кишащий какими-то белесыми червями. На влажных стенах вокруг входа виднелись липкие, желто-зеленые брызги и глубокие царапины. Воздух здесь был не воздухом, а ударом – смесь испражнений, гниющей органики, химикатов и чего-то неописуемо сладковато-трупного.

Я смотрел в эту тёмную дыру и решился: работа есть работа. Повернувшись к старшине и схватив его за плечо, чуть сжав пальцы, я выдвинул условия:

– Аванс – семьдесят серебряных. И давай без медяков. Завтра у входа пусть нас ждут твои люди со снаряжением. Решим твою проблему и перебьём всё, что там шевелится. А ты после не забудь рассказать про Чёрных Вепрей.

Ратибор крякнул, будто подавился костью, оскалился и кивнул. Его глаза блеснули – дешево отделался.

– Парень, ты мне нравишься. Наглый, конечно, но без этого не прожить. Ладно, добавлю двадцатку от себя. Тем более в это дерьмо даже за тысячи здоровый человек не полезет. – Старшина отсчитал ещё монет. Посмотрел на меня с лёгким сожалением и сочувствием: – Если останешься инвалидом – приходи ко мне, дам работу. Я засмеялся, но он, видимо, не шутил.

***

Было приятно вернуться в город. Сейчас «Кудлатый Чёрт» казался лучшим местом на земле, хоть запах помойки въелся в меня намертво – я ощущал его даже на нёбе. Чтобы перебить вонь, заказал ячменной водки с мёдом и судака с овощами в сметане. Конечно, после того как я увидел, где его могли выловить, аппетит поубавился. Но нужно надеяться, что рыбу ловят выше по течению.

Еду принесли в горницу. Там были только Харберт с Герхардом. Остальные ушли побродить по рынку.

– Ну что, – начал я, – есть работёнка. Но прежде чем о ней говорить, давайте поедим и выпьем!

Харберт быстро глянул на меня:

– От тебя несёт за версту. Хотя от еды и выпивки я отказываться не буду. Предложение будет скверное, зуб даю. – Он щёлкнул по зубу пальцем. Подошёл и сел за стол, разливая по рюмкам водку.

Я поймал взгляд Герхарда. Он сидел в углу, его глаза блуждали по страницам потрёпанной книжицы, пальцы нервно перебирали карандаш. Руна, завернутая в промасленную тряпицу, лежала рядом, словно нарыв на столе.

Харберт уже погрузил пальцы в одного из судаков:

– Дорогой мой друг, меня абсолютно не волнует, что я съем и выпью больше тебя. Но, кажется, наш командир хочет предложить такую пакость, что мне нужна твоя страшная рожа, которая скажет умную тягомотину, и мы пойдём кого-нибудь убивать.

Герхард улыбнулся и подошёл к общему столу. Я поднял рюмку:

– За нас! – Спирт обжёг горло, но для меня это было спасением – вонь убрало как рукой, а белое мясо рыбы под сметаной смягчило горечь.

Герхард не отрывал от меня взгляд, да и Харберт стал меньше чавкать.

Нечего тянуть.

– Когда я говорил «грязная работа», я имел в виду буквально: грязь, нечистоты, трупы и ещё куча всего. Нас нанял старшина цеха красильщиков и дубильщиков. Нужно залезть в подземный сток и, как бы это ни звучало, прочистить его от засора и всякой гадости, которая там живёт и нападает на людей вокруг.

Харберт застыл. Герхард же достал тетрадь и начал записывать.

Под скрип карандаша в горницу ввалились смеющиеся Жиль, Фольквин и Алекса, которая наконец стала улыбаться – наверное, поняла, что нашла своё место.

Харберт провёл жирной рукой по лысине:

– Альрик, то есть ты хочешь сказать, что мы будем боевыми дерьмочистами?

Остальные начали переспрашивать друг друга. Жиль кричал, что ушёл из Тхала, чтобы не возвращаться к помоям. Алекса пыталась их успокоить.

Но замолчали они все лишь тогда, когда тяжёлый кошель Ратибора с глухим звоном шлёпнулся на стол. Все уставились на него. Все замерли.

– Платят двести пятьдесят серебра, – пояснил я. – Сможем купить броню, припасы и, может, даже одну лошадь. Но придётся окунуться по самые уши.

Все подняли гвалт, но инициативу перехватил Харберт:

– Во-первых, Альрик – командир. А если командир сказал, мы сказали! Что он такая же немытая рожа – но согласились! Во-вторых, лошадь нам бы реально не помешала. – В глазах Харберта вспыхнул азартный блеск. – Скарба стало много. Да, нам тягловую лошадь может заменить Жеребец… – Харберт с ухмылкой глянул на Жиля, – …но думаю, он быстро выдохнется, и придётся тащить ещё и его!

Жиль заорал первым, багровея, его кулачища сжались так, что костяшки побелели: – Ты это серьёзно?! В помойку?! Я из Тхала свалил, чтоб не ковыряться в дерьме, а не для того, чтоб в нём тонуть! Духи нечистот – они самые злые! Проклянут навек! Я не полезу! Ни за что! – Он ткнул толстым пальцем себе в грудь. – Нет! Не пойду! Лучше в шахту обратно!

Фольквин побледнел, но не отпрянул. Он нервно провёл рукой по рукояти нового топора, его глаза метнулись к Алексе, потом ко мне. – В… вонь? И твари? – Он сглотнул, но подбородок его упрямо задёргался. – Ну и чёрт с ней! С гоблинами справились – и с этой поганью справимся! Главное – держать строй и не дать им… пшикнуть. – Он старался звучать бодро, но голос слегка дрожал на последнем слове. – Алекса, ты… как?

Алекса не кричала. Она стояла чуть в стороне. Ей, видимо, нравилось наблюдать. Только пальцы её правой руки непроизвольно сжались вокруг любимого ножа. Когда на неё обернулись, она медленно кивнула, её глаза холодно блеснули в полумраке горницы. – Разделывала туши. Чистила кишки. Вонь знакомая. – Голос её был ровным. – Только теперь кишки будут пытаться разделывать нас. Значит, надо сделать это первыми. Я готова. Уголки её губ дрогнули, тронутые тенью улыбки.

– Вот это точно по-нашему! – засмеялся Харберт.

Жиль, увидев её решимость, завыл ещё громче: – Да вы все с ума посходили! Духи! Они нас заживо сожрут! Или сгноят! За двести пятьдесят?! Двести пятьдесят?! Это самоубийство! Я требую… – он осекся, его хитрые глаза с жадной искрой метнулись к кошельку на столе, – …прибавку! За страх мой и риск проклятия! Лично мне – двадцать серебряников сверху! И запас самого крепкого зелья от тошноты! Иначе – не пойду! Клянусь бородой деда! – Он упёр руки в бока, пытаясь казаться грозным, но дрожь в коленях выдавала страх.

Я улыбнулся. Всё же принял верное решение. – Тогда собираемся! Завтра рано утром – в сточный ад! В Жилу! – Я пересказал им всё, что услышал от Ратибора. – А Жилю – десять серебряников личной прибавки из моего кармана, и будешь молчать как рыба. Зелье купим из общака – возьмем запас «Желудочного Камня», после которого три дня во рту будто галькой набили, зато не вывернет. Доволен? – Жиль бухтел что-то про «всё равно мало», но кивнул – серебро было серебром.

– Конечно, начались обсуждения, но я по большей части в них не участвовал – это было просто перетирание одних и тех же слов для успокоения. Мои мысли были заняты руной. Руна отозвалась на прикосновение лёгким, чуть тревожным теплом. Пусть хоть пользу приносит, – решил я и пристегнул её к поясу. Даже если кто увидит, вряд ли сразу угадает, что это. Так что можно сказать, я наплевал на предостережения алхимика.

Под разговоры и смех я заснул. Руна грела пояс, а браслет с крысами сжимал запястье.

***

Я снова на перевале Сестёр. Ледяной ветер рвёт лёгкие, снег слепит. Впереди, над чёрной пастью пропасти, мечется Фольквин. Но вместо Жиля, орущего про духов, стоит Оно – фигура из мракори, льда и ночи. Лица нет, только две точки – угольки, пылающие в пустоте. Голос, как скрежет гигантских валунов, сотрясал кости:

– Ты взял не своё, Двуногий. Жертва была Нам уготована… Ты украл её. И принёс Нам… чужаков из-под земли. Скверну. Ты должен отправиться к волосатым!

Каменная рука, шершавая и неумолимая, указала на мешок. Оттуда, сквозь грубую ткань, слабо пульсировал холодный свет гномьей руны. И из чёрных щелей в скалах, из самой тьмы, поползли тени – гоблины с пустыми глазницами, крысы с горящими, как угли, глазами. Шипящий шелест заполнил мир.

– Плата будет… Дорога твоя… вниз. В каменную пасть… Где воюют чужие боги… Ты… и твои вепри… чёрные… но не все дойдут до Тьмы под ногами…

Фигура двинулась, махнула рукой и развалилась, подняв облако пыли, из которого выглядывали крошечные щёлочки зелёного света. Секунда – и на меня выскочило существо с тёмно-зелёной шерстью, вытянутой мордой и огромными когтями, которые впились в кожу.

Я резко вскочил, сжимая воображаемый топор. Голова гудела. Хорошо, что это был всего лишь сон. Видимо, слишком много думаю об этой руне. Хотя браслет и правда стал сильнее давить на запястье, словно натирал. Может, поднабрал – едим-то мы хорошо.

***

Горница гремела – лязгали пряжки. Алекса методично проводила точильным камнем по лезвию своего ножа, добиваясь бритвенной остроты. Ворчал Жиль, собирая свой мешок и нервно перебирая деревянные обереги от сглаза и злых духов, купленные у знахарки. Воздух густо пах жареным салом и хлебом с луком – наш утренний паёк. Наёмники собирались на бой.

Я перебирал монеты. Двадцать серебряников – немало, но оно того стоит. Герхард ещё в деревне показывал, что мозги у него есть, хоть и холодные, как металл в мороз. Но он единственный, кто может вычислить слабину в том, о чём мы и понятия не имеем. Это не каприз. Это шанс выжить. Необходимость.

– Герхард, – кивнул я, отсчитывая из своего кошелька двадцать серебряников. Конечно, я остался совсем без денег, но ничего. Звон металла заставил Харберта оторваться от спора с Жилем о количестве алкоголя. – Библиотека при храме Грома. Ратибор сказал, там продают книги. Купи что-нибудь толковое про подземную живность, яды, анатомию… и гномов. Если что-то найдёшь про этот камень – вдвойне полезно. Остаток – твой.

– Я знаю этот храм, но Альрик… я не могу. Это большие деньги, и они не мои, – его лицо оставалось каменным, но в глазах вспыхнул тот самый холодный огонь охотника за знанием.

Я улыбнулся и стукнул его по плечу:

– Не забывай, я твой командир. А это, – я ткнул его в голову, – вклад в наше будущее. Это не просьба, а приказ. Надо же когда-то начинать командовать!

Герхард молча взял монеты. Постоял, смотря на них. Кивнул, сунул книжицу, взял холщовый мешок и, переступив порог, остановился. Через плечо бросил:

– Спасибо. Я не подведу.

– Что, книжный червь сбежал от настоящей работы? – фыркнул Харберт, вертя в руках бутылку какой-то настойки. – Опять свои каракули чертить будет! Но ты прав. Что ни говори, а он умный и ещё не раз спасёт нашу шкуру.

Он ткнул пальцем в Фольквина:

– Вдруг в канализации его за зад укусит какая-нибудь змея проказная? И что мы будем делать? А Герхард сразу найдёт, что сказать и что отрубить! – Харберт тяжело положил руку на плечо Фольквину. Тот хмыкнул, стряхнул её и сказал:

– Смотри, чтоб тебя не покусали. Вчера тебе уже кое-что отхватили!

Все рассмеялись. Харберт – громче всех.

– О-хо-хо! Да тут у нас настоящий воин вырос! Я бы даже сказал – почти вепрь! Пока ещё подсвинок. Ничего, пару боёв – и будешь ты нас всех подкалывать и побеждать!

Несмотря на смех, он потуже затянул портупею, проверил заточку гномьего кинжала большим пальцем и бросил оценивающий взгляд на своё копьё, стоявшее у стены. Шутки шутками, но к предстоящему погружению в адскую жижу даже он относился с нехарактерной собранностью.

– Ладно, хватит болтовни! – перебил я. – Надеюсь, все готовы? Харберт, перестань дурачиться. Пора выдвигаться.

«Кудлатый чёрт» оставался позади, и мы, несомненно, будем его вспоминать. Нужно было добраться до входа в канализацию.

***

Тем временем Герхард пробирался сквозь улочки, пока не увидел величественное строение из резного камня. Его пики устремлялись ввысь; арбалетчик не видел ничего более величественного. Это был Храм Грома. По легенде, Громовержец защищал мир от великанов. Деревянные двери были столь огромны, что для того, чтобы их открыть, нужно было приложить немало усилий.

Внутри было прохладно и стояла глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь далеким эхом шагов послушников да мерным тиканьем часов, спрятанных в каменных недрах. Пахло ладаном, затхлостью веков и ещё чем-то успокаивающим – как старая, добротная кожа переплетов. Герхард едва заметно улыбнулся:

– Так пах отец. Его просто убили – варвары, пришедшие с севера. Они привязали отца к дереву и метали копья, пока не пригвоздили его намертво. Умер как овца, а учил меня стоять до конца, – пронеслось в голове, но тут же возник образ отца, читающего псалмы у очага. Герхард судорожно хмыкнул, и дрожь пробежала по коже. Он вспомнил, как вынимал все копья из отцовского тела. Отца – не жалел: тот был слишком верующий и верил, что всё предопределено. Ненависть смешалась с давней, невыплаканной болью.

Кажется, он говорил, что учился в Викграде… Может, именно здесь? – задал себе вопрос Герхард.

Пройдя по длинному коридору, он вошёл в просторный зал, где за столом сидел монах-привратник, встречавший гостей и посетителей храма.

Седовласый монах, согнувшись над бумагами, что-то выводил пером. Но было видно, что привратник – не просто служитель. Его руки были узловаты и исчерчены шрамами, как у человека, долго державшего оружие. Он поднял голову и устремил взгляд на Герхарда. Лицо было перечеркнуто длинным шрамом.

– Моё имя – Ланкер, – прогрохотал он, привставая и демонстрируя свой впечатляющий рост. Он окинул арбалетчика оценивающим взглядом. Ты – наёмник, а значит, не мог сюда забрести случайно. Это место не пахнет едой и выпивкой, а с борделем его спутать невозможно. – Старик снова уселся и пристально смотрел на него.

Герхард легко прокашлялся: – Мне нужны книги. Чтоб эффективнее рубить разную нечисть. Что-то про яды и противоядия. И о народе гор – гномах.

Арбалетчик непроизвольно замешкался. Ланкер буравил его взглядом, снова встал и подошёл, возвышаясь над Герхардом.

Расскажи, что тебя привело по-настоящему. Ведь это Храм Грома, в отличие от многих других святынь – это воинский храм. Здесь наёмнику – рады!

Герхард посмотрел в иссеченное шрамом лицо и решился:

– Подскажите, учился ли здесь когда-то Вольдемар Буря? В миру его звали Владимиром Кротким. Это мой отец.

Ах, Вольдемар! – Лицо Ланкера неожиданно расплылось в широкой улыбке. Он сменил имя в миру? – Он положил тяжелую руку на плечо арбалетчика. Иди направо, через трапезную. За ней будет вход в библиотеку. Тебя встретит брат Юст. Скажи, что ты сын Вольдемара Бури. Он всё поймёт.

Трапезная располагалась чуть ниже основного уровня. Служителей собралось много. На столах стояли миски с дымящейся кашей. Герхард бросил на нее равнодушный взгляд – в нём еще стояли жареное сало и лук из таверны.

Дверь в библиотеку была не столь огромна. Войдя внутрь, Герхарда окутал густой запах старой бумаги, кожи и пыли. Воздух стоял неподвижный, насыщенный мудростью веков. Количество книг покоряло воображение. Тишина здесь была иной, не церковной, а ученой, нарушаемой лишь скрипом пергамента где-то в глубине залов. Лучи света, пробивавшиеся сквозь узкие, высокие окна, стояли столбами, в которых танцевали мириады пылинок.

Из-за высоких полок с фолиантами вышел высокий, сухощавый мужчина, волосы которого тронула седина. Руки его, хоть и худые, казались жилистыми и крепкими. Это был брат Юст.

– Коли привратник тебя пропустил, значит, дело у тебя непраздное. Я – слушаю. Библиотекарь не поднимал глаз от книги.

Я сын Вольдемара Бури. Того, кого в миру знали как Владимира Кроткого.

Юст медленно положил фолиант и впервые взглянул на пришедшего широко раскрытыми глазами: – Вольдемар Буря стал Владимиром Кротким? Что же… всякое в жизни бывает. Библиотекарь механически поправил пятившиеся очки. На мгновение его взгляд стал отрешенным, в уголках глаз дрогнула тень сожаления:

– Как старик поживает? О нем давно ни слуху ни духу.

Что-то остро кольнуло Герхарда внутри:

– Он погиб. Не сражаясь. Его убили варвары, привязав к дереву и использовав как мишень.

Юст лишь выразительно кивнул, лицо его осталось невозмутимым, но в этом кивке была сдержанная грусть: – Итак… Что же нужно сыну Вольдемара? Знай, что ты здесь не чужой и всегда сможешь обратиться к нам. Врата нашего храма для тебя открыты.

Герхард твердо кивнул и чётко повторил:

– Мне нужны книги. Чтоб узнать, как вернее рубить ту нечисть. Что-то про яды и противоядия. И о народе гор, о гномах. Ему мелькнула мысль показать тетрадь, но он остановился, рука замерла у кармана, а затем он резко перевел её к голове, громко почесав затылок и сгладив растрепавшиеся волосы.

Юст взглянул на него тепло и бесшумно исчез среди книжных полок. Вернулся он лишь спустя добрый час.

– Прости за ожидание, брат, – сказал библиотекарь, – но я подобрал наиболее подходящие труды, изложенные ясным воинским слогом. «Анатомия Чудовищ» Всеволода Драконоборца. Всё ясно и подробно: почти о каждой твари – как убить, что снять для продажи. Есть даже глава с кулинарными рецептами. – Он вручил Герхарду увесистый том. Переплет книги искрился на свету, от нее веяло силой; уголок обложки был запачкан темным пятном, похожим на кровь.

– «Токсины и Противоядия Белоземья» Готфрида Зоммера. Превосходный труд. Узнаешь всё о ядах, много алхимии, и всё изложено понятно. – Юст протянул вторую книгу.

– И, наконец, «Кланы Каменного Корня» Торгрума Клеймщика – книга, написанная гномом о гномах, но с комментариями людей. Тут всё: кланы, их обиталища, уклады, верования… вообще всё.

Герхард завороженно смотрел на сокровище. Каждая книга казалась бесценной.

– Спасибо. У меня есть деньги, но сомневаюсь, хватит ли… – начал он.

Юст добродушно улыбнулся и подтолкнул книги к нему:

– Храм всегда в долгу перед Вольдемаром. Бери. И вот это – не забудь. – Библиотекарь протянул чёрно-красный ламеллярный нагрудник со знаком Громовержца. Металл пластин был холодным на ощупь, тяжеловатым: – Его носил твой отец, прежде чем отправился нести слово в мир. Бери.

Герхард взял доспех дрогнувшими руками. Он мысленно примерил его – должен сидеть чуть великовато. Отец был крупнее. Вспомнилось, как сидел у него на коленях. Под пальцами металл словно согревался, наполняясь не только тяжестью железа, но и ощущением долга и странной связи.

Сумка Герхарда значительно отяжелела. Доспех, прижатый к груди, казалось, согревал не только тело, но и душу. На обратном пути он снова задержался у привратника. Тот лишь значительно улыбнулся и кивнул, не проронив ни слова.

Уже на выходе, увидев сундук для пожертвований, Герхард вынул кошель. Двадцать серебряников Альрика – плата за знания для отряда. Семь своих – плата по отцовскому счету, за то, что не смог защитить его тогда. Монеты звякнули, падая на дно сундука.

Гигантские двери храма закрылись за его спиной. Герхард растворился в толпе.

***

Отряд уже подбирался ко входу в канализацию.

– Отстань, упырь окаянный! Нечисть! Чума!

Стойкий не атаковал. Он просто молча навалился на Жиля, пытаясь пройти сквозь него, холодные пальцы цеплялись за одежду. От него несло сладковатой гнилью. Жиль заорал в панике, отбиваясь локтями. Харберт, скривившись, подошел и ткнул древком копья в грудь Стойкого. Раздался сухой хруст. Фигура осела, но другие продолжали бесцельное шествие.

– Обходите дохляков стороной, нечего тратить силы! – крикнул я. – Жиля после работы протрем уксусом.

Фольквин смотрел на упавшего «Стойкого» с омерзением и страхом.

Вонь нарастала с каждым шагом. Воздух над открытым рвом, колыхался от испарений. Вода внизу была густой, чёрной. Каменные стены, покрытые скользким зеленоватым налётом, уходили в зияющий тоннель. Харберт сплюнул, попав в плавающую дохлую крысу.

– Вот и преддверие ада, – хрипло сказал Харберт, затыкая нос рукавом. – Лезем в его жопу!

Жиль запричитал, крестясь:

– Духи гнилых вод! Кикиморы! Я же говорил! Нам туда нельзя! Осквернимся!

Алекса стояла чуть позади, её лицо напряжено, взгляд скользил по ржавым скобам, уходящим вниз. Фольквин держался молодцом. Меня тошнило.

Из тени каменной арки отделилась фигура. Ратибор. На нём был потрёпанный кожаный фартук. Его лицо было каменным. Он видел нашу брезгливость. Видел, как мой взгляд скользнул с зияющей пасти коллектора на мешок с деньгами, потом по людям: бледный Фольквин, истеричный Жиль, сосредоточенная Алекс, оценивающий темноту Харберт. Прагматизм победил. Я кивнул.

Алекса подошла к стене, к пятну. Ловко достала нож, копнула кончиком засохшую слизь, поднесла к носу.

– Яд. Гнилостный, – констатировала она.

– Запах такой, что волосы в носу сворачиваются! И в этой жиже воевать?! За такую работу втрое брать надо! – Кричал Жиль. – Сдохнуть в дерьме – перебор!

Я поздоровался с Ратибором. – Сам пришел? Всё принес?

Ратибор кивнул и указал на предметы у входа: шесты, факелы, масло, пропитанные благовониями повязки. В руках он держал объёмистую сумку из грубой, промасленной кожи.

– Не ждал так скоро, – сипло проговорил Ратибор. – Но раз идёте в эту клоаку… возьмите. Мёртвые наёмники мне не нужны. – Он швырнул сумку к моим ногам.

– Что это? – спросил я.

– Лекарство, – отрывисто ответил Ратибор. – Не королевского лекаря. Но то, что в здешних стоках может спасти задницу. Или отсрочить конец. Там всё подписано. Удачи! – Он отвернулся.

Я поднял сумку. Сразу понял кому она будет принадлежать.

– Будешь нашим лекарем, Алекса. Руки у тебя твёрдые. Доверяю.

Девушка автоматически приняла её. От сумки тянуло слабым букетом: сушёной травой, смолой, мёдом, спиртом, уксусом.

Алекса замерла. Пальцы сжали ремень. В глазах мелькнул испуг. Лекарь? Мне? Она знала тушу быка до последней жилки. Но люди? Крик боли, пульсирующая кровь в ране… Ответственность сдавила горло. Вспомнила умирающих от лихорадки, беспомощность знахарки. Не справлюсь. Она была мясником. Разрушать. Не исправлять.

Но взгляд Альрика был непоколебим. Он доверял. Это слово – «доверяю» – прозвучало тяжелее мешка с серебром. Она была новичком, а ей вручали жизни. Это было признание. Шанс занять место, без которого отряд – всего обречённые рубаки.

Уголки её губ дрогнули. Тень решимости. Её место обрело чёткие очертания. Она будет не просто «ещё одним копьём». Она будет той, кто чинит то, что сломали впереди. Страшно, ново, но… правильно.

Алекса молча кивнула.

– Поняла, – голос был чуть хрипловат, но твёрже. Она потупила взгляд, потом подняла глаза. – Спасибо.

Она отвернулась, присела на корточки, положила сумку на колени. Пальцы расстегнули пряжку с осторожностью.

Пока Алекса рассматривала содержимое, мы натягивали марли, осматривали вход, оттягивая момент спуска.

– Харберт, Жиль! – Они смотрели на меня. – Вы со мной по бокам, я посередине, немного впереди. Клином пойдём. Фольки! – Парень подбежал. – Ты сзади, прикрывай нас и следи за Алексой. Хоть она этого и не показывает, ты опытнее в бою.

Алекса всё ещё осматривала сумку. Мне стало интересно.

Внутри лежал нехитрый, но бесценный набор: туго свернутые рулоны холста; клочья вычесанной шерсти; мешочки с сушёными травами (тысячелистник, арника, подорожник, можжевельник, «кровавый мох»); пузырёк спирта; баночка дурно пахнущей мази; паста «синеног» в пузыре; иглы и нити; острый нож; кресало с трутом; свиток с корявыми рисунками трав и пояснениями: «Кровь – жми и жги», «Гной – режь и чисти» и т.д.

Алекса быстро перебрала содержимое: ощупала бинты, проверила остроту игл кончиком пальца, понюхала мазь и встряхнула пузырёк. Её руки, без суеты, принялись сортировать: травы отдельно, смолу в угол, инструменты аккуратно сверху. Движения были точными, выверенными – движения мастера, приводящего в порядок свой главный инструмент.

Завершив осмотр, она крепко затянула ремень сумки и перекинула её через плечо. Теперь она висела рядом с её мясницким ножом – острым и надёжным. Два инструмента. Один – для врагов. Другой – для своих. Алекса провела ладонью по грубой коже медицинской сумки. Её взгляд стал отстранённым. Она не произнесла громких клятв, но в этом жесте, в этой новой тяжести на поясе, в скомканном «спасибо» было всё: принятие ноши, страх перед ней и твёрдое намерение оправдать надежду. Запах трав и смолы смешивался с адской вонью Жилы, создавая горько-целебный коктейль.

– Ну что, доктор? – хрипло усмехнулся Харберт, подмигнув. – Будешь нас латать, пока мы этих утопцев крошим?

Когда она подняла голову, во взгляде уже не было прежней потерянности. Была решимость. Твёрдая, как клинок.

– Буду, – сказала она просто, голос ровный, но в нём впервые зазвучала уверенность. – Только не нойте, если будет щипать. Эта штука… – она кивнула на пузырёк со спиртом, – пахнет адом и жжёт похлеще.

Фольквин смотрел на Алексу с новым, почтительным интересом. Даже Жиль крякнул одобрительно:

– Гляди-ка… Теперь у нас и свой знахарь завёлся. Только смотри, девчонка, не перепутай мои кишки с требухой!

Алекса лишь тронула рукоять своего старого ножа, потом ладонью легла на кожаную сумку с лекарствами. Проверив всё, она вооружилась своим длинным копьём.

– Погружаемся, – сказал я и шагнул в черную жижу. Харберт фыркнул, шлепая следом:

– Погружаться? Альрик, да ты поэт! Точнее не скажешь – в дерьмо по самые уши! Ну что, Черные Вепри? Теперь мы и вправду вонючие вепри! Эх, и зачем я только согласился…

Жиль истерично захихикал.

Я не удостоил его ответом: – Марли не сдергивать. Дышать мелко. Вперед.

Под повязкой воздух был густым и сладковато-тошнотворным коктейлем благовоний и невыразимой вони. Без нее дышать было бы все равно что глотать жижу из канавы.

Мы зажгли факелы, пышущие черным, коптящим дымом от дешевого масла, и шагнули в зев Жилы. Тьма, холодная сырость и волна невыносимого смрада поглотили нас. Звон последних монет аванса в моем поясе казался эхом из другого мира. Мы шли в ад, потому что наемник без работы – мертвец на прогулке. И потому что в этой вони могло лежать что-то ценное. Или смерть. Но назад пути не было.

Коллектор был не трубой, а разлагающимся кишечником города. Каменные своды, местами обвалившиеся, покрывала скользкая плесень, пульсирующая в свете факелов. Под ногами хлюпала не вода, а густая, вязкая жижа по колено, кишащая белесыми червями и пузырящаяся газами разложения. Воздух был тяжелым, влажным, им невозможно было надышаться – только задыхаться.

Мы шли медленно, гуськом. Я впереди, с факелом и топором наготове. Рядом Харберт с копьем и щитом прикрывал правый фланг, его ругательства звучали приглушенно сквозь тряпку у рта. Жиль, слева, сжимал амулет из рябины и щит, непрерывно крестясь и бормоча заклинания. В середине – Алекса, её лицо – сосредоточенная маска, лишь ноздри раздувались. Фольквин замыкал, его глаза были огромны в полумраке, он постоянно оглядывался, топор подрагивал в руке. Ноги вязли, подошвы чувствовали «мякоть» дна. Шахтёр представлял, как наступает на мертвеца, проламывая грудную клетку, и нервно поглядывал вниз.

– Пробка должна быть впереди, – прошептал я, голос хрипел от вони. – Где расширение русла. Ратибор говорил…

Тишину рвал не только хлюпающий шаг. Что-то шлепало по мокрым камням над головой. Быстрое, мокрое шуршание, будто гигантская рыба билась о плиты свода.

– Наверху! – рявкнул Харберт, резко поднимая копье.

Свет факелов метнулся вверх. И мы их увидели.

Серые, лоснящиеся от слизи брюха, цепкие лапы с перепонками, впившиеся в швы между камнями. Крошечные черные глазки, слепые на вид, смотрели вниз. Не лица – влажные щели ртов над рядами игольчатых зубов. И самое поганое – спины, уродливо вздутые пузырящимися желваками. Некоторые пульсировали, сочась желтоватой жижей. Шесть? Восемь? Больше. Запах ударил новой волной – гниющая рыба, выгребная яма и гной.

– Оружие вверх! – скомандовал я, отступая на шаг. – Не подпускайте! Цельтесь в голову, но только не в спину, не в эти пузыри!

Но было поздно. С глухим шлепком одна из тварей отцепилась и рухнула на Харберта. Он инстинктивно поднял щит. Существо впилось когтистыми лапами в дерево, завизжало, зубы щелкнули в сантиметре от лица. И в этот момент Жиль, не раздумывая, ткнул в него мечом. Острие скользнуло по мокрой спине, пронзило крупный желвак.

Раздался звук лопающегося плода. Желто-зеленая слизь вырвалась, обдав Жиля. Он взревел от боли – слизь попала на лицо, руки. Она шипела! Харберт резко отшатнулся, сбрасывая тварь, но брызги достали и его. От слизи шел едкий дымок.

– Глаза! Ааа! Жжет! Сраные утопцы! – заорал Жиль, пытаясь стереть слизь рукавом, лишь размазывая ее. Кожа краснела на глазах, покрываясь волдырями.

– Уксус! Алекс! – закричал я, видя, как другие твари, возбужденные писком сородича, сползают со сводов, выныривают из жижи.

Одна прыгнула на меня. Я встретил древком топора. Тварь вцепилась когтями в дерево. Моя нога врезалась в мерзкую голову. Вырвав топор, взмахнул. Отсек голову. Остальные завизжали.

Фольквин, забыв о страхе, с диким воплем занес топор над тварью, атакующей Алексу из-за угла.

– Не бей по спине! – успела крикнуть Алекс, но было поздно.

Топор с глухим чавком вонзился сквиклингу между лопатками, разрубив позвоночник и раздавив два желвака. Взрыв слизи был мощным. Густая жижа обдала Фольквина с головы до ног, попал в лицо, в рот. Он захлебнулся криком, поскользнулся и рухнул на спину, выпустив топор. Слизь шипела на коже, на стеганке; он катался по жиже, захлебываясь и блюя.

Хаос. Шипение слизи. Визги тварей. Крики людей. Вонь стала невыносимой. Алекса действовала быстро. Она швырнула копье, как дротик, пригвоздив поганца, ползущего к Фольквину. Острие вошло в ключицу и пробило насквозь, не задев волдырей. Тварь затихла. Алекс была рядом, с флягой уксуса и ножом.

– Держи его! – бросила она мне, указывая на мечущегося шахтёра.

Я прижал его плечи к скользкому камню. Алекс вылила уксус ему на лицо, на шею. Фольквин взвыл от новой боли, но не вырывался – обжигающая чистота вытесняла яд. Ловким движением ножа она срезала пропитанные слизью лоскуты стеганки с плеча и груди, где кожа уже пузырилась. Потом снова уксус.

– Держись, Фольки! Вот твой топор и щит! – Я поднял его оружие.

Алекс быстро накладывала на ожоги пасту из своей торбы – смесь мазей, трав и уксуса – и перевязывала.

– Быстрее! – крикнул Харберт, отбиваясь щитом. Его лицо тоже было в маленьких волдырях, один глаз заплыл, кажется, от удара щитом, когда тварь упала, но он яростно тыкал копьем, стараясь попасть в голову.

Я рванул к нему. Одна тварь вцепилась в щит, вторая заходила сбоку. Мой топор взметнулся и опустился. Не по спине. По тонкой шее. Хряск. Голова отлетела. Вторая тварь отпрыгнула, но Харберт, освободив щит, ловко ткнул ее копьем в открытую пасть. Острие вышло из затылка. Желваки не взорвались.

Жиль был на ногах, он пострадал не так сильно, хотя его не слабее обдало жижей. Видимо, кожа шахтера была менее восприимчива или работали его обереги. Жеребец, отбившись щитом, прижался к стене, крестясь. Он рубил тварей мечом. Слышался звук вгрызания лезвия в мясо. Одна прыгнула на него. Жиль сгруппировался за щитом, пасть щелкала в сантиметре от лица. Жеребец схватил морду сквиклинга и сдавил, пока не выдавились глаза и не лопнула голова.

Тишина. Только тяжелое дыхание, стоны Фольквина, хлюпанье жижи и шипение остатков слизи. Вонь стояла чудовищная – к привычной миазме добавился сладковато-гнилостный запах мертвых сквиклингов и едкий дымок от их защитной слизи.

– Проклятые… вонючки… – выдохнул Харберт, вытирая гноящиеся волдыри уксусом. – Фольки, жив?

– Жив… – прохрипел парень из-под повязки. – Горит…

– Горит, зато жив, – буркнула Алекс.

Жиль выглядел лучше. Повезло только нам двоим.

Харберт просвистел: – Ну, Жеребец, ну сила! Я с тобой пить больше не буду, а то ты мне голову как гнилое яблоко бдынь – и нет Харберта!

Даже в этой яме хотелось шутить и смеяться.

Собравшись, мы двинули дальше. Ориентироваться по времени было сложно, но вскоре мы вышли в больший канал. Ратибор говорил, что жижики – не самые худшие твари, которые тут есть.

Звук пришел раньше вида. Тихий, душераздирающий плач ребенка. Не из темноты – он висел в самом спертом воздухе, лез в уши, скребся по нервам изнутри. Густая, липкая тоска, как болотная тина, поползла по жилам, сдавливая грудь. Я замер. Передо мной мелькали картины: воины сжигали деревню. Отца посадили на кол, а мать… мать…

Из темноты выплыли две фигуры. Нечеловечески тощие, с длинными, паучьими конечностями. Серые, влажные тени. Лиц… лиц не было. Только влажные, зияющие язвы там, где должны быть рты, и этот плач! Он усиливался, превращаясь в пронзительный визг, бивший по мозгам, выворачивающий душу. Волна тоски, безысходности и паники накрыла с головой. Даже Харберт пошатнулся, его рука с копьем опустилась, в глазах мелькнул животный ужас. Он стонал, вспоминая дедушку и сестру:

– Дедушка, вставай, ты мне нужен. Я не защищу ее один…

– Нет! Нет! Не могу! – взвыл Фольквин, роняя щит, руки вцепились в виски. – Пустите! Отпустите!

Жиль забился в истерике, крестя воздух дрожащими пальцами: – Кикиморы! Проклятие! Наказание! – Потом он всхлипнул: – Зачем я ее оставил, она же совсем одна!

Алекс стояла, как вкопанная, лицо побелело, но рука с пикой дрожала. – Папа, нет. Я отомщу, только не умирай!

Плач впивался в виски ледяными иглами. Картины всплывали сами: крики, огонь… Мама… Рука сама потянулась к поясу, к холодному металлу руны. Вдруг – удар! Не звук, а ощущение: толчок под ребра, будто кто-то влил в жилы расплавленный свинец. Тошнота схлынула, сменившись яростной волной. В ушах зазвучал… гул? Глухой, каменный, как эхо подземелий. Незнакомые слова, обрубки фраз:

«Гаргаздаг… Кровь отцов… Бейся!» Гнев выжег страх дотла.

Плаксы приближались медленно, неуклюже, их плач вибрировал в костях, обещая только конец. Желтая слизь сочилась из язв, капая в жижу.

Я встряхнул головой. Гнев вытеснял страх. – Харберт! В глаза! В язвы! Огнем! – зарычал я, швыряя факел в ближайшего Плаксу.

Горящая головня впилась в мокрую язву. Плач превратился в визгливый вой. Тварь забилась, слизь вокруг язвы зашипела, закипая от огня. Второго Плаксу я пронзил топором, вогнав лезвие в основание тонкой шеи. Хряск. Вой оборвался. Тело рухнуло, желтая слизь хлынула в жижу. Харберт пытался двинуться, но ноги не слушались.

Фольквин, рыдая, повернулся, готовый бежать куда глаза глядят – прямо в темноту коллектора. Они спасали твою жизнь. Ты воин. Вот и будь воином. Мысль пронзила панику. Он увидел плачущую, трясущуюся Алексу. Увидел, как Альрик убил одну тварь. Фольки зарычал и кинулся на последнего Плаксу. Тварь, ошеломленная атакой, не успела среагировать. Щит со всего размаху влетел в ее трясущееся тело. Взмах топора. Одна из длинных, костлявых конечностей с мерзким чавканьем отлетела. Плакса завизжала – уже не душераздирающе, а от боли и ярости.

Харберт, очнувшись от паралича, с диким воплем ткнул копьем прямо в зияющую язву-рот. Острие вошло глубоко. Тварь содрогнулась и затихла. Плач сменился зловонным бульканьем.

Тишина, звонкая после того кошмара. Фольквин стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша, щека пылала где была забрызган желтой слизью. Жиль всхлипывал, вытирая лицо. Харберт выдергивал копье из твари, его руки дрожали.

– Чертова… музыка… – выдохнул он. – Хуже гоблинского визга.

Я поднял щит Фольквина, сунул ему в руки. – Держи. Фольки, ты герой. Пересилил этот чертов мор.

Жиль пришел в себя. Он не смотрел ни на кого, но потом смачно плюнул в сточные воды.

– Альрик, а ты как с этим справился?

Я ткнул в пояс – Руна. Она дала мне сил, а ты говорил: духи, духи… Может, и духи, но полезные.

Пора было идти дальше. Сколько же всего живет в этой темной дыре?

Не могу сказать, сколько прошло времени, но мы пришли в нужное место. Я поднял факел выше. Пробка. Воздух здесь был гуще, вонь – сладковато-металлической. Факелы почему-то коптили сильнее, отбрасывая прыгающие, неестественно длинные тени. Алекса потерла виски:

– Голова гудит… как перед грозой.

Я почувствовал легкое покалывание на поясе, где лежала руна.

В месте расширения русла образовался настоящий остров из хлама: сгнившие бревна, обломки телег, тряпье, кости и… кости покрупнее. Человеческие? Трудно сказать. Здесь, в этом гнезде, и жили сквилинги, и жили не одни. Корнехлесты. Гниющие трупы – человеческие и звериные – были густо оплетены черными, жилистыми корнями, как мышцами. Из глазниц, ртов торчали стебли с шипастыми наростами. Гнездо пульсировало, мерзко. Когда мы тронули его шестами, оно ожило. С глухим стоном из глубины выползло главное чудовище – гибрид разложившегося быка и ужаса. Корни-хлысты, длиной в пять метров, выстрелили из его бока с хлопком, словно бичи.

Один хлыст просвистел мимо моей головы, вонзив шипы в камень. Другой обвил шест Жиля, вырвал его из рук. Фольквин загородил Жиля щитом – шипы впились в дерево с глухим стуком. Алекс метнула нож в стебель, торчащий из глазницы, но корень лишь дернулся.

– Огонь! – заорал Харберт. – Похоже, у всех у них слабость к огню. Надо будет сказать Герхарду, если выживу, – подумал он. Харберт схватил факел, швырнул его в центр гнезда, в клубящиеся корни. Огонь жадно лизнул сухую гниль. Корнехлест застонал – звук, как скрип ржавых петель. Хлысты задергались в бешенстве. И в какой-то миг что-то вырвалось наружу. Жиль отлетел в сторону. Его плечо пронзил шип, вырвав клок мяса и ткани. Тот завопил. Корень вонзился в самое нутро. Холодный, чужой. «Высосет! Как та коряга в болоте корову!» – мелькнуло в панике. Он рванулся, чувствуя, как плоть рвется. Кровь обожгла, заставив заорать от ужаса больше, чем от боли.

Харберт, забыв про боль от ожога, с диким ревом бросился вперед, под прикрытие дыма. Его гномий клинок, тяжелый и острый как бритва, взметнулся и рубанул по толстому корню у самого основания, у трупа. Черная жижа брызнула. Корень отсекло. Хлыст бессильно рухнул в жижу. Я последовал его примеру, рубя топором по другим стеблям у их истока, пока Алекс и Фольквин отбивались от шипов. Гнездо запылало. Корнехлест издал последний протяжный стон и затих, корчась в огне.

– Шесты! – скомандовал я, голос звучал глухо в зловонной тишине. – Разбираем эту кучу. Быстро. Харберт, налево. Я направо. Фольквин прикрывай. Алекса, займись Жилем.

Она доставала из сумки разные примочки. Чистила рану. Выбирала остатки обломанного шипа, ткани. Засунула внутрь раны комки мха. Ее руки дрожали, но глаза светились решимостью.

Работа в этой вони, среди мертвых тварей, с обожженными лицами и руками, была каторгой. Но звон оставшихся двухсот серебряников и возможная добыча гнали вперед. Шесты упирались в скользкую массу, с трудом сдвигая ее. Из глубин гнезда выползали уцелевшие крысы, огромные и злобные. Фольквин убивал их, разрубая пополам. Наконец, с громким хлюпающим звуком основная масса затора поползла, увлекаемая течением жижи. Мутный поток ускорился, унося в темноту гниль и остатки гнезда.

Среди последних комьев грязи и слизи что-то блеснуло. Я, не брезгуя, запустил руку в жижу и вытащил небольшой, искореженный, но явно серебряный кубок. Потом – медный перстень с потускневшим камнем. И еще несколько монет.

– Добыча, – устало прохрипел я, вытирая находки о менее грязный лоскут своей стеганки. Но Фольквин нашел еще кое-что. Случайно засветив факелом, он увидел, что на стене что-то блестит. Та самая луна с крестом. Они выдолбили знак в камне и намазали его чем-то светоотражающим. Я подошел и надавил на это место. Камень поддался и открылось углубление. Там был мешок. Ничего такого: пара бутылок дорогого вина и сливовой водки. Украшения благородных, золотые с большими рубинами, и пара маленьких кошельков с серебряниками. Но за всем этим добром лежал синий светящийся камень. Он просто издавал свет и как будто бы тихо шипел. Об этом Ратибору мы точно не скажем.

Рассматривать не было времени. Алекса положила его в сумку.

Мы выбрались на рассвете, перепачканные, пропахшие смертью и дерьмом, с ожогами, порезами и раной Жиля на плече. Но живые. Фольквин шел, гордо неся щит, утыканный шипами Корнехлеста. Я и Харберт тащили тушу сквиклинга и кожу плаксы, аккуратно завернутую в тряпье. Он брюзжал, но приговаривал: – Для книжного червя, работенка, а то чего он тухлятину не нюхал!

Нужно было идти в ремесленные ряды Ратибора.

Скорняжный Чан врос в берег речушки, как гниющая опухоль. Два огромных чана из почерневшего дуба, вкопанных в землю, дымили едкой гарью – под ними тлели вековые угли. Воздух висел густым, удушающим саваном, сотканным из вони:

Кислотной гнили: Сточные желоба, полные мутной, пенистой жижи – отрава из чанов, убивающая рыбу ниже по течению.

Сладковато-тошнотворной падали: Горы шкур, сваленных под навесом. Некоторые – свежие, с розоватой плотью и запекшейся кровью на мездре. Другие – полуразложившиеся, кишащие личинками, с которых работники сгоняли жирных синих мух мокрыми тряпками.

Едкого химического смрада: Варящаяся в чанах адская смесь – дубовая кора, размолотая в едкую пыль, квасцы, куриный помет и старая, выстоянная в бочках человеческая моча – секрет цеха для мягкости кожи. Пар от чанов ел глаза и оставлял соленый налет на губах.

Рядом – загон с тощими козами и овцами да сарай, где на стеллажах, как снятые чулки, сушились уже обработанные, но еще пахнущие шкуры. Весь берег вокруг был лысым и мертвым – ни травы, ни кустов, только жирная, маслянистая от химикатов грязь.

Харберт, перехватив тряпку с трупами и зажав нос, сказал:

– Фу-у-у… Да что это такое, Альрик! Это ж не контракт, это – самоубийство с предоплатой! Только выбрались из проклятого места, попали в еще худшее. В этой вони и крысы дохнут! Или нам тоже шкуры потом драть будут? С нас – дешевле, мы уже полуготовые!

Фигуры, копошащиеся у чанов, походили на болотных духов, вылезших из смрадного ада. Кожемяки. Их кожа, пропитанная годами ядовитыми испарениями и дубильными соками, была неестественного цвета: желто-бурой, как старая пергаментная карта, покрытой темными пятнами химических ожогов и язв, особенно на руках и лице. У стариков, чье тело уже не боролось, а смирилось с отравой.

Глаза у всех были воспаленные, слезящиеся, вечно прищуренные от едкого пара. Многие кашляли хрипло, надсадно, выплевывая в грязь комки вязкой, темной слизи.

Фольквин смотрел на них с сожалением: – Как… как они тут дышат? У меня… у меня горло горит! Бабка говорила, кожемяки – проклятые, их не хоронили на общем кладбище… из-за вони. Правда?

Сгорбленные, с кривыми от постоянной тяжелой работы в сырости спинами. Инвалидность была нормой: У одного вместо кисти – черный, скрюченный огарок пальцев, сожженный кислотным раствором. Другой волочил ногу, ступня которой когда-то провалилась в кипящую жижу. Третий почти не слышал – барабанные перепонки разъело годами грохотом дубильных пестов.

Они молча, с тупой покорностью обреченных, мешали длинными шестами кипящую жижу в чанах, выгребали оттуда шкуры, швыряли их на деревянные плахи и били тяжелыми деревянными колотушками – глухой, влажный стук разносился по округе, как погребальный звон. Ни смеха, ни разговоров – только хриплое дыхание, кашель и монотонный удар по мокрой плоти. Их одежда – пропитанные вонью лохмотья мешковины и грубой кожи.

Жиль даже забыл о ране: – Глянь! Глянь на них! Это же живые мертвецы! Духи болотные! Или прокаженные! Не умерли там. Так нас тут сожрут… или заразят! Бежать надо!

Среди вони дубильни мы не выделялись, хотя рабочие оглядывались на нас.

– Я не могу уже это слушать, – Жиль. Харберт – серебро не пахнет. Фольки – дыши ртом, и всё. Нам не тут жить. Залезли, сделали дело, вылезли. Получим деньги. И забудем как страшный сон.

Большое каменное здание занимал Ратибор, и встретил он нас довольно тепло, ему наша вонь была не помехой. Он видел нашу реакцию на происходящее.

– Что, не видали, как мы работаем? – Он потер шею и добавил: – А я тоже там корячился, но все же смог подняться до старшины цеха. Конечно, не без помощи нужных знакомств, но я был там и знаю, что это мерзко, но нужно.

Его руки сложились на животе в замок. Тут при утреннем свете они были хорошо видны. Огромные, как лопаты, покрытые слоем загрубевшей, как дубленая кора, кожи. Шрамы от ожогов, порезов и химикатов образовывали на них причудливый, мерзкий узор. Пальцы – толстые, узловатые, с плоскими, сплющенными ногтями, вечно окрашенные в буро-черный цвет.

– Все-таки живы. Да черт вас дери, наемники. Выйти из этого дерьма могут только профессионалы или отбитые наглухо, но в вашем случае я даже не знаю, что лучше.

Ратибор отсчитал оставшиеся двести серебряников в общак. Хоть он и был рад, его лицо было серым и усталым. Он взглянул на перевязанного Жиля, на волдыри Харберта, на нашу пропитанную вонью одежду.

В его глазах что-то мелькнуло. Стыд? Терзания?

– Ладно… – он протер лоб ладонью. – Вы свое дело сделали. Чисто. Жаль, одного подранили… – Он кивнул на Жиля. – Держите. – Он швырнул на стол еще пятнадцать серебряников. – На зелья знахарские.

Я молча взял деньги. И собирался прощаться. У нас уже не было сил.

Но старшина цеха закашлял и хмуро сказал:

– Не по чистой совести это… но правду скажу. Твари эти… они не сами по себе лезли. Что-то их приманило. Сильно.

Мы замерли. Я нахмурился:

– Приманило? Что? И почему молчал до сих пор, Ратибор? Мы там чуть не сгинули!

Старшина сжал кулаки, его голос стал тише, сдавленным:

– У нас… были свои люди. Канализационные стражи. Бригада. Старые волки, знали каждый камень в «Жиле». Они первыми засекли, что твари плодятся как сумасшедшие, лезут к одному месту. Говорили… что-то там светится. В старой части. Там как раз говорят убежище воров. Камень какой-то… или железка. Магическое, не иначе. Стали копаться… искать.

Он помолчал, глядя в пустоту.

– А потом… пришла Белая Длань. Инквизиторы ихние. Ну, Альрик, я рассказывал об их методах. Кто-то настучал, что стражи магией балуются, ересью, артефакты ищут. Разбираться не стали. Взяли всех семерых. Допрос короткий… и на виселицу у городских ворот. – Ратибор плюнул. – Вот и все стражи. Вот и все знания. Я молчал, потому что боялся. Цех боялся. Кто следующий? Мы? Вот и нанял вас, со стороны. Наемников, которые не в курсе. А про артефакт… думал, вы и так управитесь. Или сгинете. Простите, такие времена. Но вы выжили, и знайте: я всем расскажу в городе о вас.

Тишина повисла тяжелым покрывалом. Уже не верилось в его добродушие. Даже Харберт не бурчал. Жиль крестился, шепча: – Инквизиция… Белая Длань… духи, помилуйте… Фольквин смотрел на Ратибора с недетской серьезностью. Я почувствовал холодок вдоль позвоночника. Магия. Орден. Виселицы. Наша работа внезапно обрела опасную глубину.

– Камень? – спросил я тихо. – Который светился?

Старшина пожал плечами:

– Кто их знает? Стражи толком не успели сказать. Только что светится. Синевой. И твари к нему как мотыльки на огонь. Вы такой не нашли? Мне он на хрен не сдался. Только беду навлечет. Но если нашли – лучше выкиньте его куда подальше.

Для Ратибора мы не нашли никакого светящегося камня.

Мы попрощались и побрели в таверну. Настроение немного поднялось.

Харберт даже пытался подшутить: – Ну что, Жеребец? Где твои духи? Вот они – реальные твари! Вонючие, сопливые, но рубятся! Лучше, чем вонь кожемяк терпеть!

Жиль дрожал, прижимая раненое плечо: – Рубились… рубились… А чего добились? Дырку в плече, вонь на века и… этот камень! – Он кивнул на сумку Алексы. – Он же светился! Приманил их! Это не духи – это хуже! Магия проклятая! Орден нас найдет… как тех стражей! На веревку!

Над воротами города, черными на фоне багряного рассвета, качались семь темных силуэтов. Вороны копошились в них. Никто из горожан не смотрел вверх.

Фольквин был весь в грязи и слизи, трясся, но держал топор:

– Я… я бил их, Альрик. По-настоящему бил. Не убежал. Даже… даже когда тот плакал как мама… что-то меня отрезвило.

– Молодец, Фольки, ты герой! – Я посмотрел на висельников. – Стражи… знали, куда лезут. За серебро? За правду? Теперь болтаются для устрашения. Нам повезло. Но мы избавимся от этого камня раньше, чем нас найдут.

В горнице «Кудлатого черта» пахло теперь не только пивом и едой, но и едким уксусом, травами и… странными настойками. Герхард вернулся. На столе перед ним лежали три новых, толстых фолианта. Но больше всего глаз притягивал неожиданный предмет на его груди: ламеллярный доспех из темных пластин, перехваченных алой шнуровкой. Четкий знак Громовержца – скрещенные молнии – выделялся на нагруднике. Он резко контрастировал с привычным обликом арбалетчика, делая его похожим на воина какого-то сурового ордена, а не на книжного червя. Он был погружен в изучение, его карандаш скрипел по-новому, чистому пергаменту.

Отряд замер.

– Ё-моё! – присвистнул Харберт, его единственный здоровый глаз округлился. – Книжник, да ты… Где это тебе такое дали? Храмовники, что ли, нанялся? Или просто решил, что в броне удобнее страницы перелистывать?

Жиль пристально смотрел: —Знак Громовержца! Да, он… защищает, даже лучше, чем обереги. Это же храмовый доспех!

Алекса молча оценила добротную ковку пластин и аккуратную шнуровку, ее глаза блеснули одобрительно.

Фольквин просто вытаращился: – Вау…

Я взглянул на Герхарда. Ламелляр сидел на нем чуть великовато, но прочно. Видно было, что доспех старый, но ухоженный.

Герхард пожал плечами и наигранно улыбнулся – Наследие отца, оказывается он не всё мне рассказывал – его пальцы на миг коснулись символа на груди.

Он был погружен в изучение, его карандаш скрипел по-новому, чистому пергаменту. Рядом стояли склянки с какой-то прозрачной жидкостью и острые инструменты – скальпели, пинцеты.

Мы свалили перед ним добычу: тушку Сквлинга, отрубленный, покрытый слизью хлыст Корнехлеста и кусок кожи Плаксы с язвой. Вонь ударила даже сквозь запах книг.

– Вот, ученый муж, – хрипло сказал Харберт, смачно плюхнувшись на пол от усталости. – Развлекайся. Изыски вонючие. Только попроси – я тебе еще и в лицо буду этим брызгать. Чтоб прочувствовать все. Но как закончишь – скажи, где у них печень – в следующий раз знать буду, куда тыкать!

Жиля уложили на деревянную скамью. Алекса сняла наложенные в канаве повязки. Он был бледный от потери крови. Алекс вытащила из сумки спирт, иголки и острый нож и принялась зашивать рану.

Жиль скрипел зубами. Харберт вытащил из мешка одну из бутылок сливовки и протянул Жеребцу: – Быстрее пей, ты точно заработал.

Жиль сделал несколько крупных глотков, мрачно кивнув на книги: – И что, духи в этих каракулях тебе подскажут, как их задобрить? Зарисовки… Книжки… Беда нарисуется, вот что! Эти твари… они из-под земли! А инквизиторы… они сверху! Мы меж молотом и наковальней! Надо было амулет купить… сильный…