Читать книгу Живой - Антон Сергеев - Страница 1

Зал был старым, не величественным просто старым, как место, где привыкли говорить одно и то же столетиями. Каменные стены хранили следы копоти. Где-то под сводами ещё угадывались стертые символы – следы прежних эпох, прежних версий веры. От свечей исходил ровный свет, достаточный, чтобы видеть лица, но недостаточный, чтобы разглядеть что кроется в тени в углах. Они стояли полукругом. Младшие адепты ближе, старшие – дальше, у колонн. Никто не говорил. Никто не смотрел по сторонам. Это было не собрание, а скорее очередное напоминание всем.

Глава, великий мастер Ордена, вышел вперёд не сразу. Он дал тишине настояться.

– Вы знаете, кто вы, братья. – сказал он наконец.

Голос был негромким. Его не повышали здесь уже много веков. Кричать значило сомневаться, а орден никогда не сомневается.

– Вы не воины королей. Не слуги городов. Не защитники людей в том смысле, в каком они привыкли это понимать. – Он медленно обвёл взглядом зал. – Вы – те, кто остаётся, когда вера заканчивается и начинается дело. Великое дело. Выверенное столетиями.

Некоторые опустили головы, другие смотрели прямо. Все слушали.

– Орден был рожден в эпоху, когда зло ходило по земле открыто. Когда демоны называли себя именами, а людей – жертвами. Тогда мы взяли в руки оружие и молитву одновременно и это было правильно.

Он сделал паузу.

– Мир изменился. Зло – нет.

На этих словах кто-то едва заметно сжал пальцы.

– Оно больше не кричит. Не сотрясает города. Не требует алтарей. Оно научилось ждать. Оно научилось выглядеть как человек. Оно научилось жить слишком долго.

Он повернулся к столу в центре зала. Там, под стеклом, лежал обрывок пергамента.

– Еще начиная с первых крестовых походов мы находили такие тексты на Востоке. В захваченных городах. В библиотеках, которые, к сожалению горели раньше, чем мы успевали их прочесть. Они говорили разными языками, но описывали одно и то же. Существа, – продолжил он, – которые существуют за счёт чужой жизни. Которые не стареют, которые не умирают, пока берут.

Пауза.

– Их называли по-разному.

Он наклонился, коснулся стекла пальцами, не пергамента.

– Ruḥā-gāb, – произнёс он. – В поздних переводах – вампиры.

Слово повисло в воздухе. Привычное. Удобное. Понятное.

– Мы не спорим с названиями, – сказал он. – Мы спорим с существованием.

Он выпрямился.

– Когда мы впервые смогли изловить одного из них, он был слаб. Истощён. Он не сопротивлялся. Он говорил бессвязно. Мы приняли его за больного. За одержимого. Мы пытались спасти его.

В зале стало ещё тише.

– Он не умирал. Ни от молитв. Ни от времени. Ни от боли.

Кто-то перекрестился.

– Тогда мы сделали то, для чего и были созданы.

Он обвёл взглядом собравшихся.

– С тех пор прошло много лет. Мы видели, к чему они приходят, если их не останавливать. Они деградируют. Теряют форму. Теряют разум. Остаётся только голод.

Он сделал шаг назад.

– Не обманывайтесь. Жалость – это их последний инструмент.

Последние слова прозвучали жёстче.

– Помните! Мы не ведём переговоров. Не ищем компромиссов. Не ждём, пока они вспомнят, кем были.

Он замолчал.

– Мы здесь, чтобы напоминать миру: то, что живёт за счёт других – не имеет права жить вовсе.

Он кивнул старшему из оперативников.

– Сегодня Орден вновь подставит плечо миру, который даже не знает, что ему нужна наша помощь. Мы сделаем это тихо, как делали всегда. Идите на очередную битву со злом, братья мои.

Свечи дрогнули. Встреча была окончена. Никто не задал вопросов.

Когда зал опустел, тишина изменилась. Она больше не была живой – как во время речи. Теперь это была тишина места, которое выполняло своё предназначение. Свечи догорали медленно, не побеспокоенные сквозняками. Шаги растворились где-то за каменными переходами. Великий мастер остался один. Он не спешил. Никогда не спешил после подобных речей. Время здесь принадлежало ему – как и всё остальное. Он подошёл к столу с реликвией и остановился. Некоторое время просто смотрел, не фокусируя взгляд. Пергамент под стеклом был старше любого государства, которое ещё существовало, старше большинства языков, на которых теперь пытались его читать. Он знал это. И знал что именно даёт ему это знание. Он наклонился. Не из почтения, а из привычки. Так он делал всегда, когда хотел почувствовать вес момента. Стекло холодило пальцы. Это ощущение было почти приятным.

– Ruḥā-gāb… – тихо произнёс он.

Слово не вызывало у него сомнений. Сомнение было для тех, кто находился ниже. Для тех, кто ещё нуждался в подтверждениях, текстах, переводах. Он – нет. В его голове не было образов крови или ночных хищников. Были другие вещи: карты, кампании, имена братьев, исчезнувшие без следа. Цепочка, растянутая на века. Логика, выстроенная поверх веры. Он чувствовал знакомое состояние – редкое, но устойчивое. Не восторг, не гордость, а соразмерность. Ощущение, что он занимает именно то место, которое должен занимать.

– Мы – продолжение тех великих кто начал это, – подумал он. – Не ошибки. Не случайности.

Он вспомнил тексты про первого пойманного. Того, которого называли по-разному, но чаще – просто первым. Слабое тело, блуждающий взгляд, слова, не складывающиеся в смысл, сотни языков смешались в его устах, тысячи жизней были в нём. Тогда это казалось началом, сейчас – это было доказательством.

Он выпрямился медленно. Возраст чувствовался в суставах, но не мешал. Возраст – это было то, что он принимал как часть служения. В отличие от тех, кого они уничтожали.

– Всё имеет предел, – сказал он почти беззвучно. – Даже вечность.

Он ещё раз посмотрел на реликвию. И на мгновение – совсем короткое, почти незаметное – ему показалось, что текст под стеклом смотрит в ответ. Это ощущение он отбросил сразу же. Сомнение – это форма гордыни, а гордыня – удел врага. Он погасил одну из свечей и вышел, не оглядываясь. Реликвия осталась лежать под стеклом. Неполная. Непонятая.

Они пришли до рассвета. Ночь ещё накрывала город, и это было удобно: меньше глаз, меньше лишних звуков, меньше случайных свидетелей. Но главное, в этот час «объекты» хуже держали форму. Не все, не всегда, но достаточно часто, чтобы Орден сделал это своим правилом.

Дом стоял на окраине, за брошенной заправкой. С улицы он выглядел мёртвым: заколоченные окна, перекошенная дверь, трещины по штукатурке. Только запах выдавал, что внутри есть жизнь – тяжёлый, сладковато-кислый, как в комнате больного, которого давно не мыли и не проветривали.

Старший оперативник поднял два пальца. Пара справа – к чёрному ходу. Пара слева – на лестницу. Двое остались с ним. Никто не говорил.

Дверь не была заперта. Это тоже было характерно. Те, кто долго прячется, перестают верить в замки. Внутри было темно. Фонари включили не сразу – только когда уже оказались на ковре из мусора, пыли и ткани, чтобы видеть, куда ставишь ногу. Пыль поднималась густо, и в этой пыли висело что-то чужое, казалось будто воздух здесь много раз проходил через лёгкие.

– Держим дистанцию, – прошептал старший.

В первой комнате сидел человек. Если смотреть издалека – человек. На полу, спиной к стене, колени подтянуты. Он шевелил губами, будто повторял текст по памяти. Движение было ровным, механическим – не молитва, а привычка тела, которое пытается удержаться. Оперативник присел на одно колено, не приближаясь.

– Имя, – сказал он тихо. Не из интереса – для реакции.

Голова медленно поднялась. Глаза были мутные, как у того, кто просыпается после долгой болезни. Но в глубине – свет, не отраженный, а собственный. Существо улыбнулось, не узнавая.

– Рыцари?.. – выдохнуло оно. – Мы… дошли?..

Оперативники не ответили. Двое подошли синхронно. Захват – как отработанное упражнение: локоть, плечо, поворот. Он не сопротивлялся – только вздрогнул, когда чужая рука коснулась шеи, и тут же начал шептать быстрее, будто страх можно заглушить словами.

– Не бейте, – сказал он вдруг. – Я… я держусь. Я держусь…

Его было почти жалко. Почти. С лестницы послышался короткий стук – сигнал: наверху чисто. Старший повёл группу дальше.

Во второй комнате лежал матрас. На нём – второй. Его тело было тяжёлым, как мешок, но дышало. Грудная клетка поднималась редко, с хрипом. Рот приоткрыт, губы серые. В углу валялись пустые бутылки, грязные бинты, свернувшиеся комья пыли. Аналитик наклонился, заглянул в лицо, посветил фонарём.

– Фаза распада, – сказал он почти шёпотом. – Заимствованная жизнь не удерживается. Память смешана.

Существо открыло глаза, но смотрело не на людей.

– Где свеча?.. – спросило оно. – Не гасите свечу… иначе они вернутся…

Старший не моргнул.

– Должны быть еще. Ищем. Быстро.

Третьего нашли по звукам. Из тёмного коридора донёсся короткий смешок. Неровный, как приступ. Потом – второй. Потом – быстрые шаги, но не по прямой: то ближе, то дальше, будто тело не может выбрать направление. И он вылетел из темноты. Тело – худое, но резкое, движения – рваные. Лицо перекошено, словно одновременно смеётся и плачет. Он бросился на них не как зверь и не как человек – как сломанный механизм, который всё ещё пытается выполнять команду «жизни».