Отрывок из книги
Суббота воскресла в Койоакане не обычной музыкой, а чем-то близким к молитве судьбы: пахло какао и жареной кукурузой, заоревшими барабанами мулатов из соседних лавок, и воздух дрожал будто смазанными нитями стекла, по которым проплывает солнце. Улица, где лавки спят под навесами из тропической зелени, где окна насквозь смеялись над прохожими, казалась местом, где время не спешит, а расправляет плечи и улыбается. Именно в этот тихий воскресный день в Койоакан вошёл человек, чьё имя для многих прозвучало бы как штемпель на документе эпохи: Константин Семёнович Филатов, русский журналист тридцати лет, который приехал не за хлебом, а за словом – тем словом, что способно показать миру не только мишуру событий, но и их тень, которая нередко требует освещения не столь ярким солнцем, сколько лезвием слова.
Внешность у Филатова была почти театральной. Рост – средний, но с тем зарядом уверенности в спине, будто он носит на плечах не рубашку и жилет, а целую систему вопросов к миру. Волосы тёмно-русые, чуть взлохмаченные, словно после ночи в вагоне поезда, где колёса поют себе песнь, и никто не может точно сказать, где начинается сон и где кончается дневник. Лицо – ровное, без выдающихся черт, но глаза – холодные и внимательные, цвета стали, в которых таится ледяной взгляд наблюдателя: будто в них кто-то держит маленький фонарь, освещающий каждый жест и каждую мысль, пока другие лица плывут в потоке. Нос прямой, чуть вздернутый кверху, рот – тонкий, но умеющий обвенчать слова улыбкой, которая редко бывает без маленькой лукавости. Под глазником – след от бессонной ночи и нескрываемого любопытства: в глазах Филатова всегда живёт тот огонёк, который предупреждает: «Я пришёл не спорить, я пришёл увидеть, записать и понять». На плечах – куртка тёмно-оливковая, в карманах – блокнот с неровной кожаной обложкой, карандаши, пара ручек и старый диктофон, который порой мычит как старый кот, но всё же записывает правду, пусть и не всякую.
.....
Каталина кивнула слегка, словно подтверждая его мысль, и её улыбка стала шире, но в её улыбке не было ни капли фальши – только та культура, та душа, которая умеет смотреть на мир так, чтобы в нём нашлось место для сказки и для боли.
– Мне кажется, вы ищете границу между тем, что можно доказать, и тем, что можно почувствовать, – продолжила она. – Ваше ремесло – не только про факты; в нём есть попытка заставить людей помнить, что память – это творческий акт. Вы хотите показать, как эпоха не просто живёт в датах, а живёт в том, как мы смотрим на ночь через свои глаза. А ночь здесь – как театр: каждый столик – сцена, каждый взгляд – монолог, каждый звук – акт.
.....
