Читать книгу Тайна золотой пещеры. Таёжная История - Дмитрий Леонтьев - Страница 1

Если бы ты оказался в тайге и должен был выжить год до спасения, что бы ты взял с собой?

Тайга – это не абстрактный «лес». Это бореальный массив, в основном сосна, редкие берёзовые пятна, длинные расстояния и одинаковые горизонты. Здесь нельзя рассчитывать на случай. Только на расчёт.

Я бы начал с охотничьей сумки. Не рюкзак для похода выходного дня, а рабочую, проверенную сумку, которую можно открыть вслепую и достать нужное. В ней – большое огниво, магниевый стержень. Не зажигалка, не спички. Огонь здесь – базовая функция выживания, и он должен добываться в любых условиях: мокрые руки, снег, ветер. Туда же – средства для очистки воды. Ручьи могут выглядеть чистыми, но это обман. Таблетки, фильтр – без вариантов. Аптечка – не туристическая, а минимально достаточная: обезбол, антибиотик, жгут, бинты. Всё, что даёт шанс дотянуть до следующего дня, если что-то пойдёт не так.

Но если смотреть честно, список был бы длинным. Слишком длинным для романтических представлений. Одежда – отдельная тема. Тайга не живёт в одном сезоне. Мне понадобились бы три спальных мешка с разными характеристиками, потому что один мешок не решает задачу ни летом, ни в межсезонье, ни зимой. Лето здесь – это не отдых. Это мухи, гнус, комары. Без эффективного способа защиты человек быстро теряет сон, силы и контроль. Это не мелочь, это фактор выживания.

Еды нужно много. Не «на первое время», а с расчётом на месяцы. Высококалорийная, плюс ежедневный мультивитамин. Не для комфорта, а чтобы организм не начал рассыпаться к середине зимы. Всё это только в медведостойких контейнерах. Тайга не прощает халатности. Здесь нельзя надеяться, что «пронесёт».

Сама по себе тайга почти не кормит. Съедобных растений немного, дичи мало и она осторожная. Рыбалка может выручить, да. Но тогда встаёт следующий вопрос: а бур ты взял? Потому что без подлёдной рыбалки зиму ты не пройдёшь. Калории здесь – это работа. Каждый день. Без выходных.

Если ты застрял на хорошо укомплектованной рыболовной базе – у тебя есть шанс. Если ты шёл сюда намеренно, готовился, знал местность – шанс тоже есть. Но если это была недельная вылазка, которая пошла не по плану, и у тебя только содержимое рюкзака – ты не выживешь. Это не мнение. Это факт.

Даже коренные народы выживают здесь не потому, что «умеют жить в тайге», а потому что у них есть укрытия, припасы, знание конкретного места, навыки, отточенные с детства, и сообщество, которое подстрахует. Они не начинают с нуля.

А вот застрявший искатель приключений начинает именно с него. И тайга это чувствует.

**********

Это было не так давно… случилось с моим приятелем…

Он понял, что ждать придётся долго, когда вертолёт не вернулся на второй день.

Сначала было ощущение временности: мол, связь восстановят, погода разойдётся, кто-нибудь обязательно прилетит. Тайга умела создавать такую иллюзию – тишина в ней не давила, а убаюкивала. Но на третьи сутки он уже не смотрел в небо. Смотрел в сумку.

Охотничья, потёртая, с кожаным клапаном, который он сам когда-то прошивал… Внутри лежало всё, что отделяло его от смерти ближайшие месяцы. Не «инструменты выживания», не романтический набор из книжек, а вещи, проверенные.

Первым он достал огниво. Тяжёлый магниевый стержень, с которого можно было снимать искру даже мокрыми пальцами. В тайге огонь – это не тепло, это время. Время обсушить одежду. Время подумать. Время не сойти с ума ночью.

Дальше – таблетки для очистки воды и маленький фильтр. Ручьи здесь казались чистыми, прозрачными, но он слишком хорошо знал, сколько трупов зверя лежит выше по течению, чтобы не пить сырую…. Аптечка была скромной: жгут, антибиотик,бинты. Этого хватит, если не делать глупостей. А глупости в тайге делают все.

Он мысленно перебрал одежду. Летняя.

Лето пугало не меньше. Мухи, гнус, комары. От них не убежишь, их не отпугнёшь раз и навсегда. Нужен дым, мази, сетка, терпение. Очень много терпения. Без этого человек начинает принимать плохие решения.

Еды было много по меркам похода и ничтожно мало по меркам года. Консервы, крупа, жир, витаминные таблетки – не для бодрости, а чтобы зубы не начали выпадать к весне. Всё уложено в контейнеры, металлические, с замками. Он видел, как медведь вскрывает обычный ящик за минуту. Здесь ошибки не прощаются.

Тайга не кормила щедро. Не как в рассказах писак из ютуба и интернета. Ягод – мало и не всегда. Дичь – осторожная. Рыбалка могла спасти.

Он сел у костра и впервые за эти дни сказал вслух:

– Если бы я пошёл сюда с городскими… они бы были уже мертвы.

***************

К четвёртому дню он уже не сомневался.

Он обошёл лагерь медленно, по кругу, будто надеялся найти забытый след, ошибку в собственных выводах. Деревянные постройки стояли пустые. Склад – распахнут, внутри только то, что не представляло ценности: ржавые гвозди, сломанный ящик, несколько пустых канистр. Палатка у края поляны прохудилась – ткань истёрта, дуги перекошены, в одном месте прожжено костром. В ней можно было переночевать летом, но не больше.

Он сел на бревно и долго смотрел на место, где обычно стоял вертолёт. Площадка была чистая, утоптанная. Ни свежих следов, ни обрывков. Экспедиция ушла. Не задержалась из-за него, не ждала, не вернулась.

Толик вспомнил ссору. Резкие слова, которые не стоило говорить. Руки, которые пошли в ход слишком быстро. Ущелье, куда они ходили, было удобным объяснением. Сказали, что он сорвался. Что тело не нашли. Что искать глубже опасно. И никто туда не полез. Он это понимал ясно, без истерики.

Следующая экспедиция – не раньше чем через год. Он знал график. Знал, как здесь всё устроено.

Он снова пересчитал запасы. Всё, что осталось, – это летний минимум. Консервы, крупа, немного витамина. Никаких зимних заготовок, никаких тёплых спальников, никаких запасных инструментов. Одежда – на тёплый сезон. Ни буров, ни ловушек, ни оружия. Только то, что забыли или не посчитали важным.

Толик впервые за всё время ощутил не страх, а пустоту. Холодную, ровную. Он понял, что теперь всё, что будет дальше, – это не «переждать», а выжить. День за днём. Без права на ошибку.

Мысли сами ушли туда, куда он не хотел их пускать. Жена. Дети. Он представил, как им скажут. Как жена сначала не поверит, потом будет ждать, потом перестанет. Как дети спросят, почему папа не вернулся. Он не знал, что сказать им даже мысленно.

Он встал, подкинул в костёр веток и занялся делом. Проверил огниво, разложил аптечку, ещё раз осмотрел контейнеры. Делать что-то было легче, чем думать.

Толик чётко понял одну вещь: до осени он дотянет. А дальше начнётся настоящая работа. И если он ошибётся хотя бы раз – тайга не станет объяснять, в чём именно.

Он посмотрел на лес и сказал тихо, без злости сам себе:

– Ладно. Значит, так будем….

**************

Решение он принял не сразу. Несколько дней ушло на расчёт. Ждать год в лагере, с летними запасами и прохудившейся палаткой, было равносильно медленной смерти. Единственный шанс – идти. Не вслепую, не «куда глаза глядят», а с пониманием, откуда он выходит и где может выйти к людям.

Лагерь стоял в глубине тайги, в районе верховьев безымянной речки, притока крупной водной системы. По карте, которую он помнил ещё с подготовки экспедиции, до ближайшей обжитой зоны старого зимника и редких охотничьих изб было около ста восьмидесяти километров по прямой. По тайге идти всегда больше чем если бы была дорога. Полгода пути, если идти осторожно, с остановками, без рывков. Полгода – это шанс. Год ожидания – нет.

Он вышел рано утром, налегке настолько, насколько это было возможно. С собой – охотничья сумка, часть еды, огниво, аптечка, нож, фильтр, компас. Всё лишнее он оставил в лагере, аккуратно сложив в ящик, будто собирался вернуться. В голове он держал одну точку – район старого лесничества, где раньше проходили люди и техника. Не город, не деревня. Просто место, где можно будет дождаться хоть кого то.

Первые дни он шёл по азимуту, не пытаясь выигрывать расстояние. Тайга здесь была ровная, сосновая, с редкими заболоченными участками. Он считал пары шагов, делал пометки на коре ножом, запоминал приметы. Ошибка на длинной дистанции здесь была смертельной.

На пятый день путь упёрся в озеро. Широкое, вытянутое, с тёмной водой и топкими берегами. Обходить напрямик было невозможно. Толик действовал без спешки. Он взял новый азимут, пошёл вдоль воды, считая пары шагов, отмечая про себя каждый изгиб берега. Когда вышел к противоположному краю, остановился, дал глазам отдохнуть, затем повернул и пошёл по прежнему азимуту. Озеро осталось позади, а он вернулся точно в линию своего маршрута, пройдя обратный азимут ровно тем же числом шагов. Потерял день, но не потерял направление.

Дальше он начал дробить путь. Не тянуть один длинный отрезок, а идти от ориентира к ориентиру. Выделялась старая вырубка, затем сухая гряда, потом низина с характерным мхом. Каждый участок – около километра. Ошибка на таком расстоянии не уводила далеко. Если что – можно было вернуться, осмотреться, скорректировать ход. Это давало спокойствие.

К концу второй недели он изменился. Движения стали экономнее. Он перестал думать о лагере и почти не думал о будущем. Был только текущий отрезок, текущий азимут и вечерний костёр. Тайга принимала его неохотно, но и не гнала.

Иногда он ловил себя на мысли, что идёт не к людям, а просто вперёд. И каждый раз возвращал себя к расчёту. Ошибка здесь стоила слишком дорого.

Это были только первые две недели. Самые лёгкие. Он это знал.

***************

Их он встретил у подножия горы..

– Сахар-то бери, че ты его глазами сверлишь, – Седой пододвинул к Толику колотый рафинад на засаленной газете. – Мы, геологов, уважаем. Вы же всё землю роете, золото ищете… или че вы там сейчас ищете?

Толик чувствовал, как под одеждой липнет к спине холодная футболка. Его рюкзак висел в углу, и он кожей ощущал, что его уже «прощупали» – проверили все что есть, пока он ходил за дровами.

– Камни ищем, – Толик постарался, чтобы голос не дрогнул. – Состав почв. Кому оно нужно, золото это… Геморрой один.

Хмурый, сидевший в тени у входа в пещеру где он обосновался на вечер, коротко сплюнул на пол. В руках он вертел «беломорину», не зажигая.

– Ты, Толян, не свисти, – тихо сказал Хмурый. – Мы тут третью неделю «шишкуем», левых людей за версту чуем. Ты когда на поляну вышел, у тебя на лице было написано: «МЧС, спасите». А сейчас сидишь, про камни лечишь. Карта где?

– В планшете, – Толик кивнул на рюкзак. – Спутниковая. Но она заблокирована, пароль в управлении…

Седой вдруг перестал жевать. В пещер стало слышно только, как шипит сырое полено в печке.

– Пароль, значит? – Седой улыбнулся, обнажив коронки. – Это хорошо. Это значит, мы никуда не торопимся. Тайга большая, Толик. Тут человек – как иголка в стоге сена. Если такая как ты шушня сама колоться не начинает, её… – он замолчал, подбирая слово, – ломают.

– Мужики, – Толик сглотнул, – у меня в рюкзаке спирт есть. И тушенка. Забирайте и я пойду. Мне до профиля дойти надо, там ребята ждут. Если не выйду на связь через два часа – вертушку поднимут.

Хмурый наконец чиркнул спичкой. Огонек высветил его лицо: обветренное, с глубоким шрамом через всю щеку.

– Вертушку, говоришь? – он выпустил струю едкого дыма прямо в сторону Толика. – Ну, пусть поднимают. А то мне казалось все давно улетели. А ты пока присядь. Расскажи нам лучше, Толик, зачем геологам в ущелье лазить и почему у тебя навигатор «Гармин» последней модели, а на ботинках – подошва новенькая, не битая по камням?

Толик понял: они знают, что он не просто геолог.

************

– Золота нет говоришь? – Седой поднялся, и тень от его фигуры накрыла Толика, растянувшись по неровному своду пещеры. – Ты, Толян, обувку-то сними. Жмет, поди? Нам тут в гору еще пилить и пилить, а у меня подошва – одно название, чистый мазут.

Седой подошел к рюкзаку, выудил оттуда тяжелый геологический молоток и начал задумчиво постукивать им по ладони. Глухой звук – тук, тук, тук – заполнял пустоту ущелья.

– Спирт – это ты молодец, – подал голос Хмурый из темноты. – Спирт мы выпьем. За твое здоровье. А вот про вертушку ты зря запел. Тут до ближайшего аэродрома – триста верст по прямой, и те в тумане. Ты не из управления, Толик. У управления на рожах – печать сытости, а у тебя – испуг породистый.

Хмурый подошел ближе, навис над костром. В свете углей его глаза казались двумя пустыми дырами.

– Говори, кто тебя сюда забросил и что за «рыжье» ты на картах пометил? Если будешь петь красиво – к утру выведем к реке. Если нет… – он кивнул вглубь пещеры, где стояла глухая, пахнущая сыростью и дамом темень. – Там расщелина глубокая. Медведь тухляк найдёт – обрадуется.

Толик почувствовал, как у него непроизвольно дернулось веко. Он понял: его приняли за «черного копателя» или разведчика от конкурентов, которые вышли на богатое место.

************

Очнулся он от холода.

Сначала не понял, где находится. Под щекой сырая хвоя, в носу резкий запах прелой земли. Дождя не было, но всё вокруг было мокрым, будто ночь долго дышала влагой. Толик пошевелился и сразу почувствовал боль – ступни обожгло, словно он наступил на лёд. Он сел и только тогда увидел: босой. Ни ботинок, ни носков. Рюкзака не было. Сумки не было. Ножа – тоже.

Он обхватил колени руками и закрыл глаза. В голове медленно выстраивалась картина. Пещера. Костёр. Седой. Хмурый. Дальше – провал… Оглушили…

Он встал не сразу. Сначала проверил тело. Жив. Рёбра целы. Руки слушаются. Но это было хуже, чем смерть их рук. Потому что шансов теперь действительно не оставалось.

Идти вперёд – бессмысленно. Без обуви, без еды, без огня он не протянет и недели. Оставалось только одно – возвращаться. Туда, откуда вышел. В лагерь. К пустым постройкам.

Он шёл медленно, выбирая мох и мягкую землю. Каждый камень отзывался болью. Иногда он останавливался, стоял, тяжело дыша, и ждал, пока ступни перестанут гореть. Азимут он держал в голове – старый, выученный ещё тогда, в первые дни. Тайга была та же самая. Равнодушная.

Спустя неделю к вечеру он вышел на знакомую поляну. Узнал её сразу – по кривой сосне у края и по вытоптанному кругу кострища. Лагерь стоял так же пусто, как он его оставил. Ничего не изменилось. Будто время здесь просто переждало его отсутствие.

Он сел у кострища и долго смотрел на золу. Потом встал и сделал то, что умел лучше всего – начал работать. Развёл огонь в старом месте, осторожно, долго, бережно. Огонь принялся не сразу, но принялся.

Из спрятанного ящика он достал сухари и последний кусок вяленого мяса. Маленький, жёсткий, с белыми прожилками соли. Он усмехнулся коротко, без радости.

– Так и знал, – сказал вслух. – Пригодится…

Он выбрал место на краю площадки, где земля шла на понижение и дальше резко обрывалась скалой. Отсюда открывался вид вниз – сосны стояли плотным, тёмным морем, уходящим за горизонт. Место было на возвышенности, ветер здесь продувал, но вода не застаивалась.

Из жердей и веток он поставил каркас, накрыл его рваной палаткой, натянул как смог, закрепил камнями. Получилось криво, но надёжно. Потом он сделал подкоп – неглубокую канаву вокруг, чтобы вода уходила в сторону.

И дождь пришёл почти сразу. Ливень, тяжёлый, ровный, без пауз. Он шёл три дня. Всё вокруг промокло бы насквозь, если бы не канава. Вода стекала вниз, к обрыву, не задерживаясь.

Толик лежал под укрытием, слушал, как дождь бьёт по ткани, и смотрел на серое небо сквозь щель. Он больше не думал о дороге. Не думал о людях. Только о том, что если кто-то и вернётся – то сюда.

Тайга внизу шумела глухо и спокойно. Как всегда.

******************

Прошло две недели… эти двое посетили его лагерь в одну из ночей… он кок раз собирался вскрыть последнюю банку тушёнки.

Вернулся только когда они ушли… настали времена голода… два дня он маялся в своем шалаше под снова начавшемся ливнем…

Он совершил ошибку – увидел на кусте крупные, сочные ягоды жимолости или того, что он за неё принял в сумерках и запихал в рот целую горсть. Через десять минут его вырвало желчью прямо у костровища. Горло обожгло горечью. Тайга не кормит тех, кто торопится…

Толик поплёлся к озеру. Сил стоять не было.

У берега, в липкой грязи, он нащупал толстые стебли рогоза. Он помнил корень – это крахмал. Он тянул их из воды, захлебываясь от вони тины. Руки дрожали, ногти обламывались. Извлек три скользких, похожих на грязных змей корневища.

Вернувшись к костру, он нашел то, что бандиты посчитали мусором: пустую жестянку из-под своей же тушенки. В углах банки забился белый налет застывшего жира. Для Толика это сейчас было ценнее золота.

Добыл у самой кромки озера две крупные лягушки. Самым трудным оказалось снять с них кожу – пальцы не слушались, скользили. Он отрезал задние лапки, быстро обжёг их на прутике, пока мясо не побелело, и бросил в ту же банку. Туда же кинул горсть молодых побегов хвои – кислых, жёстких.

Через двадцать минут он сидел, обжигая пальцы о горячую жестянку.

Варево пахло болотом и старым жиром. Корни рогоза не разварились – были тугими, безвкусными нитями, которые приходилось долго жевать, высасывая крахмал. Мясо лягушки напоминало резиновую рыбу.

Он ел медленно, заставляя себя глотать аккуратно. Каждая ложка этой мутной жижи была шансом дожить до осени.

Толик поднял глаза на тёмную стену сосен, уходящую вниз, за край обрыва, и тихо сказал:

– Ну что, Толян… теперь ты точно часть этой пищевой цепочки.

***********************

В лагерь они пришли под вечер, когда дождь уже выдохся и капал лениво, с паузами, будто сам решал – стоит ли продолжать. Толик как раз сидел у костра, сушил портянки на ветке и ковырял ножом край костра. Услышал шаги.

Он поднял голову. Двое стояли у границы света, не торопясь подходить ближе. Одеты просто, но не как бродяги: вещи старые, выношенные, но подогнанные под себя. Ни суеты, ни дерганья. Такие люди не выходят к костру случайно.

– Вечер, – сказал высокий, худой, с лицом вытянутым. – Не против, если подсядем?

Толик не ответил сразу. Медленно выпрямился, дал огню догореть до ровного пламени. Внутри у него всё сжалось, но наружу он этого не показал.

– Если бы был против, – сказал он наконец, – вы бы уже всё равно сидели.

Тот, что пониже улыбнулся. Глаза у него были тяжёлые, мутные, будто смотрели из глубины болтоной.

– Верно мыслишь. Потому и пришли. Ты, видно, человек соображающий.

Они подошли ближе, сели на поваленное бревно. Высокий держал руки на коленях, спокойно, открыто. Низкий – чуть боком, так, чтобы видеть и лес, и Толика одновременно.

– Мы тут… не первый год, – продолжил высокий. – Скажем так, живём без прописки. От мира ушли давно. Не по доброй воле.

Толик молчал. Он уже понял, кто они.

– Ты не думай, – сказал низкий, – мы без нужды к людям не лезем. Но сейчас нужда есть. Нам помощь требуется. А ты, видно, не дурак. И руки на месте.

– В тайге все не дураки, – ответил Толик. – Кто дурак – того давно съели.

Высокий кивнул, будто услышал подтверждение своим мыслям.

– Потому и говорим прямо. Мы беглые. Давно. Я – Сергей, а это Витька.

Витька посмотрел на Толика и тоже сказал:

– Лагерь у нас тут оседлый с такими же горемыками… Скрывать уже нечего.

После этих слов между ними повисло что-то тяжёлое. Не угроза – признание. Такие вещи не говорят просто так.

– Мы тут натворили, – продолжил Сергей, глядя в огонь, – такого, за что обратно дороги у людям нет. Я – по налёту. Не одному сроку. А он… – кивок в сторону Витьки, – по мокрому.

Витька не отвёл взгляда. Только чуть сжал челюсть.

– Один раз, – сказал он. – Но этого хватает что бы не спать ночами..

Толик почувствовал, как холодно стало в животе. Не от страха – от понимания. Теперь он был частью их жизни. Такие не любит свидетелей просто так не будут открываться…

– И чего вы от меня хотите? – спросил он тихо.

Сергей полез в карман, закурил.

– Внизу, – сказал он, – есть жила. Золото. Открытая. Прямо в породе. Можно руками гладить сколько хочешь…

Толик нахмурился.

– Если бы всё было так просто, вы бы тут не сидели.

– Вот именно, – Сергей поднял на него глаза. – Добыть – не проблема. Проблема – сделать это так, чтобы не завалило всё к чертям. Там ущелье. Глубокое. Ниже – ходы, пещеры. Один неверный заряд – и всё сложится, как карточный дом.

Витька вмешался:

– Взрывпакеты у нас есть. Не спрашивай откуда. Скажем так – свиснул. Пока твои товарищи собирались, суета была… мы давно за лагерем наблюдаем. Живём за болотом. Мошки – тьма, зато зверь туда не лезет. Медведь не дурак.

Толик медленно выдохнул. Значит, всё это время за ним смотрели. Каждый шаг. Каждый день.

– И вы хотите, чтобы я вам заряды разложил, – сказал он. – А потом ушёл.

– Именно, – кивнул Сергей. – Ты знаешь, как порода себя ведёт. Мы – нет. Нам нужен человек, который понимает, где правильно бахнет, а где обрушится.

– А золото?

– Это наша забота. Сдать его – тоже. Есть места. Люди. Чёрные рынки. Не тебе в это лезть.

Толик посмотрел на свои руки. В трещинах, в грязи, ногти обломаны. Он думал не о золоте. Он думал о том, что если откажется – они его закопают…или того хуже… съедят.

– Когда? – спросил он.

Сергей чуть заметно выдохнул. Напряжение спало.

– Сейчас. Пока дождик опять не ливанул.

***********

Они шли долго. Сначала вниз по склону, потом по узкой тропе, где нога соскальзывала на мокрых корнях. Ущелье открылось внезапно – чёрная пасть между стенами камня, уходящая вниз, туда, где даже звук шагов глох.

Внутри было сыро. Вода капала по камням, где-то в глубине что-то шуршало, осыпалось.

Толик остановился, присел, провёл ладонью по стене.

– Здесь нельзя, – сказал он. – Порода рыхлая. Если рванёт – пойдёт вся полка.

Он шаг за шагом выбирал места. Смотрел, слушал, прикладывал ухо к камню. Витька держал фонарь. Сергей передавал пакеты, аккуратно, будто это были не взрывчатка, а и вовсе стекло.

– Здесь можно, – говорил Толик. – Малый заряд. Не глубже ладони. И здесь – связка, но с оттяжкой.

Он объяснял спокойно, почти отстранённо. Сейчас он был на своём месте. Камень слушался его лучше, чем люди.

Когда всё было готово, они поднялись наверх. Сергей закурил, руки у него слегка дрожали.

– Ты понимаешь, – сказал он, – что если бы захотели, ты бы отсюда не вышел.

Толик кивнул.

– Понимаю.

– Но ты сделал всё честно, – добавил Витька. – И мы тебя не просто отпустим, а поможем. Это редкость у нашего брата… И так понятно, что твои вернутся… вопрос только когда.

Они пожали друг другу руки – коротко, без лишнего. Потом бандиты ушли, растворились в лесе так же тихо, как и пришли.

Толик остался один.

*****************

После взрывов жизнь пошла иначе, но не сразу. Сначала всё выглядело почти уже обыденно. Бандиты сдержали слово: золото забрали, его нетронули. В ущелье стоял гомон гоолсов. Толик работал молча – показывал, где подчищать, где не лезть, где оставить «живое ребро», чтобы свод держался. Он видел, как у них меняется взгляд: сначала настороженный, потом уважительный, а затем – собственнический. Как на инструмент, который оказался слишком ценным, чтобы отпускать.

Через несколько дней Сергей сказал это прямо, без витиеватостей, сидя у костра, где в котелке варилась жидкая похлёбка из крупы и дичи.

– Один ты отсюда не выйдешь, Толян. Не потому что мы звери. А потому что ты теперь знаешь слишком много. И умеешь тоже. Так что выбор простой: либо идёшь с нами, либо… – он не договорил, просто покрутил в пальцах нож.

Толик посмотрел на огонь. Он и сам понимал, что дороги назад нет. Тайга уже закрылась за ним, как воронка за утонувшим.

Так он оказался в их лагере. Сначала это был просто «стан»: навесы, землянки, шалаши, собранные на скорую руку. Потом – порядок. Людей оказалось больше, чем он ожидал: не двое, не пятеро – почти два десятка. Разные. Старые, жилистые, с выцветшими наколками; молодые, с пустыми глазами; несколько совсем седых, с руками, дрожащими даже в тепле. Почти все – беглые. Кто с зоны, кто из колонии-поселения, кто просто исчез в девяностые и так и не вернулся.