Читать книгу Курсант Империи – 7 - Дмитрий Николаевич Коровников - Страница 1

Плазменные клинки столкнулись в последний раз, и этот звук – треск перегруженных энергоячеек, вой сервоприводов брони, хриплое дыхание двух людей, вложивших в удар всё, что у них осталось, – этот звук навсегда врезался мне в память. Я видел, как бело-голубое пламя встретилось с бело-голубым пламенем, как брызнули в стороны подобно каплям расплавленного металла, и понял: вот он, момент истины. Момент, к которому вела вся эта безумная схватка.

Волконский сейчас не просто парировал выпад противника – он направил его. Движение было настолько тонким, что я едва уловил его суть: вместо того чтобы принять силу удара на себя, он позволил сабле Ледогорова скользнуть вдоль штыка, увлекаемой собственной инерцией. Полковник, вложивший в этот замах всю ярость, внезапно обнаружил, что бьёт в пустоту, что его тело следует за клинком, который уже не встречает сопротивления.

Всего доля секунды – ничтожный промежуток времени, за который сердце не успевает даже сократиться. Но в бою между двумя мастерами, посвятившими жизнь искусству убивать, этой доли секунды хватило с избытком.

Приклад винтовки врезался Ледогорову в солнечное сплетение – короткий, жёсткий удар, вложенный с точностью хирурга. Звук получился глухим, как если бы кто-то ударил кулаком по куску сырого мяса. Полковник мгновенно согнулся пополам, и его глаза выпучились от боли и неверия. Воздух вырвался из его лёгких судорожным хрипом.

Но Волконский ещё не закончил. Пока его соперник пытался втянуть воздух в опустевшие лёгкие, а его мозг отчаянно пытался осмыслить происходящее, цевьё винтовки описало короткую дугу и ударило по запястью. Движение было почти небрежным, но результат оказался эффективным: пальцы Ледогорова разжались, и он лишился оружия. Сабля отлетела далеко в сторону, чуть не задев стоящего рядом штурмовика, который в последний момент успел отскочить.

Ледогоров рухнул на пол на колени, словно марионетка, у которой обрезали нити.

Лицо полковника – багровое, перекошенное от боли и чего-то более глубокого, более разрушительного – было обращено к Волконскому. Тот стоял над ним с занесённой винтовкой, и штык всё ещё светился, отбрасывая на лицо победителя мертвенные блики. В этом освещении Дмитрий Сергеевич казался не человеком, а ангелом смерти, явившимся свершить приговор.

Я затаил дыхание, да и весь ангар затаил дыхание вместе со мной. Мятежники и спецназовцы – все они застыли в ожидании финального удара. Тишина была такой плотной, что я слышал собственное сердцебиение и тихое потрескивание плазменного штыка.

Волконский почему-то медлил.

– Добей меня.

Голос Ледогорова прозвучал хрипло и надломленно. Но в нём точно не было мольбы – ни капли мольбы, ни намёка на страх. Только злость и вызов.

– Давай же, – продолжал он, и его губы скривились в горькой улыбке. – Закончи то, что недоделал. Тогда у тебя не хватило духу – может, сейчас хватит?

Волконский молчал. Плазменное сияние штыка превращало его лицо в маску из света и тени, за которой невозможно было прочесть ни единой эмоции.

– Ты ведь этого хочешь, – Ледогоров говорил всё быстрее, словно каждое слово было оружием, которое он метал в своего победителя. – Я видел твои глаза тогда, на Сарагосе-7, когда ты понял, что я сделал. Ты хотел меня убить. Ведь так? Ты же мечтал об этом все эти годы. Так сделай это сейчас. Или ты всё тот же трус, который прячется за благородными словами?

Это была провокация. Грубая, отчаянная провокация человека, который понимает, что проиграл, но не может с этим смириться.

Секунда прошла в молчании. Потом ещё одна. Целая вечность, спрессованная в несколько ударов сердца.

А потом Волконский деактивировал штык.

Бело-голубое сияние погасло с тихим шипением, словно кто-то задул свечу, и ангар мгновенно погрузился в полумрак обычного освещения.

– Нет, – произнёс Волконский, и его голос был спокоен. Только я, стоявший достаточно близко, мог различить в нём едва уловимую хрипотцу – след напряжения, которое он так тщательно скрывал. – Я не сделаю тебе такого подарка.

Ледогоров дёрнулся, словно от удара.

– Хочешь умереть героем? – продолжал Волконский, и теперь в его голосе появилась усталость. – Мучеником, павшим от руки кровожадного бандита? – Он медленно покачал головой. – Нет. Этого ты точно не получишь. Ты будешь жить, Игорь. Жить и помнить, что снова проиграл. Что я – тот кого ты ненавидел и презирал все эти годы, стоял над тобой с оружием – и пощадил тебя. Не из страха. Не из слабости. А потому что ты этого не стоишь.

Он отступил на шаг, опуская винтовку стволом вниз, и в этом простом движении было что-то окончательное – как точка в конце длинного, измотавшего обоих предложения.

По толпе прокатился вздох – странный звук, в котором смешались облегчение и разочарование, надежда и страх. Спецназовцы переглядывались за визорами шлемов, и я видел, как один из них, судя по всему один из офицеров, опустил ствол винтовки, расслабив плечи. Это движение не укрылось от других: ещё двое последовали его примеру. Пальцы на спусковых крючках штурмовиков разжались, позы стали менее напряжёнными. Угроза не исчезла, но острота момента прошла.

Мятежники тоже переглядывались – каторжане с рабочими, рабочие с теми немногими, кто ещё держал оружие. В их взглядах читался один и тот же вопрос: что теперь? Чем всё это закончится?

Ледогоров по-прежнему стоял на коленях, не пытаясь подняться. Его плечи были опущены, голова склонена, и я видел, как мелко дрожат его руки – последствия не удара или напряжения, но чего-то более глубокого. Унижения. Всепоглощающего унижения человека, который всю жизнь считал себя лучше других и вдруг обнаружил, что это не так.

Волконский повернулся к рядом стоящему молодому спецназовцу, который тоже опустил оружие. Боец непроизвольно отшатнулся, рефлекторно вскидывая ствол, но Волконский лишь протянул ему своё оружие. Рукоятью вперёд, как полагается при передаче. Как делают люди, которым нечего скрывать.

– Держи. Она мне больше не понадобится.

Тот замер в нерешительности. Его взгляд метнулся к Ледогорову – всё ещё стоящему на коленях, – потом к винтовке, потом обратно к Волконскому.

– Бери, боец, – голос Волконского смягчился. – Война закончилась.

Штурмовик взял оружие больше машинально, почти бессознательно – просто потому, что кто-то протягивал, а он был приучен принимать.

– Теперь я готов ответить за всё, что сделал.

Голос Волконского изменился – окреп, набрал силу, зазвучал так, как, наверное, звучал когда-то давно, когда он командовал штурмовыми подразделениями космодесанта. Теперь он обращался ко всем, кто мог его слышать.

– Ответить за то, что поднял людей на мятеж. За то, что командовал обороной этого объекта. За каждую каплю крови, которая была пролита – и нашей, и вашей. Я готов предстать перед законом и принять любой приговор.

Он сделал паузу, обводя взглядом толпу. Я следил за его глазами и видел то, что видел он: каторжан с их татуировками – людей, которых жизнь научила не доверять никому. Рабочих в замасленных комбинезонах – измождённых, напуганных. Спецназовцев в их грозных «Ратниках». Раненых, которые стонали в углах.

– Но я прошу вас, – продолжил он, обращаясь к мятежникам, – не продолжать сопротивление. Хватит, ребята. Хватит смертей и крови. Мы пролили её достаточно для одной ночи, для одного проклятого астероида.

Я видел, как люди реагируют на его слова. Дед Батя – старик с натруженными руками – медленно опустил штурмовую винтовку. Зина стояла неподвижно, прижав ладонь ко рту, и по её щекам катились слёзы – может быть, от облегчения, а может быть, от горя по тем, кого она не смогла спасти. Парень тот – моего возраста смотрел на Волконского так, как смотрят на святых: с благоговением и надеждой.

– Вы хотели, чтобы нас услышали, – Волконский продолжал, и каждое его слово падало в тишину ангара, как камень в глубокий колодец. – Хотели, чтобы те, кто наверху – руководство компании и имперские чиновники, – обратили внимание на наши проблемы. На условия, в которых мы работаем. На гроши, которые нам платят.

Где-то в толпе кто-то сказал «да» – тихо, едва слышно, но в этой тишине звук разнёсся отчётливо.

– Так вот – мы этого добились.

Волконский повернулся ко мне, и наши глаза встретились. В его взгляде не было требования, не было даже просьбы – только ожидание. Он как бы передавал эстафету. Перекладывал на мои плечи бремя, которое нёс последние часы.

– Вот этот молодой человек, – он указал на меня, и сотня пар глаз мгновенно обратилась в мою сторону, – новый глава корпорации «Имперские Самоцветы». Он прилетел не для того, чтобы нас наказать. Он прилетел, чтобы разобраться. И он дал мне слово, которому я решил поверить, – что всё изменится.

На меня уставилась без малого сотня лиц, включая спецназовцев, – усталых, испуганных, надеющихся. Все ждали.

Я шагнул вперёд.

– Дмитрий Сергеевич прав. Я видел, как вы живёте. Эти жуткие бараки, в которых вас держат, – клетушки, где нельзя выпрямиться в полный рост. Видел условия, в которых вы работаете, как вас кормят, как вас лечат, как с вами обращаются. – Я сделал паузу. – И я обещаю вам – клянусь – что больше такого на предприятиях моей корпорации не будет. Никогда.

Слова выходили потоком, словно я репетировал эту речь всю жизнь, хотя импровизировал на ходу. Но это были правильные мысли. Искренние. То, что я действительно в данный момент чувствовал.

– Условия труда изменятся – кардинально, до неузнаваемости. Зарплаты вырастут – не на жалкие проценты, а так, чтобы вы могли жить, а не выживать. Чтобы вы могли содержать семьи, откладывать на будущее, чувствовать себя людьми, а не расходным материалом. Страховки будут выплачиваться полностью и без задержек. Семьи погибших и все пострадавшие на производстве получат достойные компенсации – не подачки, а настоящие деньги. – Я обвёл взглядом рабочих, пытаясь встретиться глазами с каждым из них. – И те, кто был вынужден участвовать в мятеже под давлением обстоятельств, не понесут наказания. Даю слово, что сделаю для этого всё возможное.

Волконский смотрел на меня, и в его глазах я увидел надежду и теплоту. Может быть, веру в то, что мир способен меняться к лучшему.

– Александр Иванович, – его голос был негромким, но в тишине ангара каждый услышал каждое слово, – поклянись. Что это не просто красивые слова, которые забудутся, как только ты вернёшься в свой уютный мир?