Читать книгу История шаманской болезни - Дмитрий Пикалов - Страница 1

Дмитрий Пикалов

История шаманской болезни

УДК 82

ББК 84 (2)

П32

П32

Пикалов, Д. В. «История шаманской болезни» : /. – Ставрополь, 2025. – 227 с.

Сочинение «История шаманской болезни» является подлинной историей болезни общества спектакля. Была найдена в кабинете главврача заброшенного сумасшедшего дома одного южного городка с пометкой «Борхес, вот история №5». Рукопись была обвязана шнурком, опечатана сургучом, оклеена скотчем. Прочитавшим рекомендуется плюнуть трижды, растереть дважды и единожды окурить помещение и себя.

«Еще падет обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других; но как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества, появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха, и подымут вдруг клики: «Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об этом? Ведь это все, что ни описано здесь, это все наше – хорошо ли это? А что скажут иностранцы?»

Н.В. Гоголь

Часть первая

Tsext для тебя

Испанский поцелуй

Щелчок дверного замка разорвал тишину мадридского утра. Она вздрогнула. Сколько она себя помнила, ее всегда пугали резкие звуки и бездомные собаки. А еще она жутко боялась взлета и посадки, этих непременных спутников каждого современного путешественника.

Наверное, точно так же вздрогнул от щелчка капсульного дуэльного пистолета в то морозное утро французский барон, как будто предчувствуя, что его противник сегодня не уйдет домой на своих двоих. Стальной короткий ствол делил надвое пространство и время, с одной стороны которых был он, офицер-кавалергард, с другой – вся русская литература в одном смуглом лице, стиснутом шикарными бакенбардами. С одной стороны – барон, с другой – поэт, меж них – дуэльный пистолет.

Но в это тихое солнечное испанское утро меж ней и стоящим в дверях русским поэтом не было иных препятствий, кроме проема двери отеля.

– Я зашел вернуть тебе зарядку… – сказал он, неумолимо чувствуя, как с каждым мгновением тает это последнее утро. Этикет вампиров глубокой английской старины, почерпнутый им у Брема Стокера, не позволял ему войти в номер без приглашения.

– Проходи, я почти готова, – ответила она, небрежно пакуя вещи в раскрытый черный чемодан, лежавший на кровати.

Легкая майка и короткие джинсовые шорты, специально привезенные из глубины сибирских руд в солнечную Испанию, показывали больше, чем должны были скрыть.

– Поцелуй меня… – неожиданно сказал он, обхватив руками ее тело.

– Не сейчас… Нас ждут внизу…

Но его губы уже ломали тонкий лед ее сопротивления, еле скрывавший под собой бурные воды желания. Уверенным движением пальцы его руки расстегнули пуговицу на ее шортах и, скользнув ниже, поймали холодный язычок молнии.

– Нет! – прошептала она, но ее шепот утонул в теплых солнечных лучах, бьющих через окно и его поцелуях.

Он опустился на колени и, покрывая ее живот поцелуями, стал стягивать с бедер шорты. В этот самый момент до него дошло, что мятая темно-лиловая пачка с надписью «Durex» осталась лежать в его номере на столе немым символом вечной надежды на удовольствие.

***

Хотя какое это удовольствие – любовь в резинке? Прямо скажем, крайне сомнительное. Нет, я не спорю, безопасность превыше всего. Ведь сейчас мы живем в мире, в котором великий Джон Нэш научил ни при каких обстоятельствах не доверять ближнему. А уж о дальнем и речи быть не может. Вот ты, моя дорогая читательница, сейчас доверяешь моим словам? Я уверен, что нет. И я в свою очередь тебе не доверяю. Я даже не уверен, что ты сейчас читаешь мою книгу. Потому как сейчас никто никого не читает. Все только смотрят видео в ТикТоке и даже про Инстаграм уже забыли. Потому как Инстаграм – это, конечно, дно, но и это дно было успешно пробито, чтобы нырнуть глубже.

Каждый раз начиная «Драму воды», я рассказываю историю, как отец меня, семилетнего пацана, взял с собой на рыбалку на Волгу. И там, играя с соседскими пацанами, такими же, как и я, неразумными детьми, и прыгая с пришвартованной к берегу лодки, я угодил в водоворот. Сила, значительно большая, чем все, с чем я, семилетний пацан, сталкивался до сих пор, потянула меня вниз. Как я ни старался выбраться, ничего не выходило. И за секунду до того, как я утонул, меня посетило видение, будто я, двадцатитрехлетний парень, сижу на тренинге по холотропному дыханию, и гуру-ведущий, от бороды которого все время пахло сандалом, рассказывает, что выбраться из водоворота можно только одним путем: нырнув со всей силы в самый его центр. И у меня есть выбор: утонуть сейчас или, преодолев собственный страх, нырнуть в самый эпицентр неизведанного, поверив словам бородатого гуру, пахнущего сандалом. Короче, я утонул… Я какой спрос с утопленника?

А ты, моя дорогая читательница, и дальше продолжай нырять глубже и глубже, потому как ТикТок это еще не дно. В этой кроличьей норе социальных сетей, в которые мы падаем подобно Алисе, никто не успевает следить за развитием сюжета, который разворачивается перед нами по мере полета. Но я отвлекся.

Быть в резинке или не быть в резинке – вот в чем вопрос. Что выбрать: безопасность или полноту ощущений? Ведь какой бы тонкой не была резинка, ощущения в ней все равно не те. Поэтому в те редкие моменты, когда мужские нетрезвые разговоры все-таки начинают вертеться вокруг женщин, все в один голос утверждают, что у всех все одинаково, различается только внешняя оболочка. Естественно, одинаково, ведь внутри всегда резинка. Потому как безопасность превыше всего. Знаешь ли ты хоть одну женщину, которая отказалась бы от предложения малознакомого ей мужчины воспользоваться по случаю резинкой?

А раз ощущения те же, то все чаще раздаются разговоры, что чем кого там клеить с неизвестным результатом, проще воспользоваться услугой продажной любви. Во всяком случае, тут гарантирован результат, а такса фиксирована.

Поэтому в те редкие моменты, когда женские нетрезвые разговоры все-таки начинают вертеться вокруг мужчин, все в один голос утверждают, что настоящие мужики перевелись, и они разучились ухаживать за женщинами.

Да, и, кстати, мужики, кто помнит хоть одно лицо жрицы любви, которые встречались на вашем жизненном пути? Помните все ли лица женщин, ответивших на ваш гормональный зов согласием на секс без обязательств? Опять же интересно, помнят ли женщины лица всех тех, с кем ложились они в постель?

Но каждый раз между тобой и ей, подобно стражу границы, вставала резинка, сводящая на нет всю остроту ощущений, но гарантирующая мнимую безопасности в эпоху всеобщего промискуитета.

Тут вспомнилось, как в «лихие 90-е» повсеместно продавались презервативы с шипами и усиками и еще в форме домашних животных. Причем самый большой выбор их всегда был на авто- и ж/д вокзалах, как будто отправиться куда-либо в 90-е без резинки был моветон. Может, они и сейчас продаются там же, я просто выпал из этого контекста и перестал их замечать. Но тогда они мозолили глаза каждого путешественника, обещая ему в дороге незабываемое приключение. И действительно, приключений на дорогах 90-х было немало, но, сказать по правде, таких, чтобы воспользоваться резинкой в форме мендеского козла, ни разу. Обычным средством безопасности на дорогах 90-х у студента были нож и газовый баллончик.

Зато стоило надеть это изделие в форме животного, как твое орудие сразу начинало напоминать выставку дымковской народной игрушки, вызывая дикий смех у твоей визави. И ничего, кроме смеха, так как по назначению использовать это чудо фантазии сексуальных революционеров было нереально.

Но еще хуже были резинки со всякими усами и шипами. Не знаю, каково было женщинам с этими ноу-хау, но однажды изделие с шипами оказалось надето наоборот, и акт любви превратился в сеанс китайского иглоукалывания. Да, и еще, усы регулярно отрывались в процессе и оставались в партнерше на добрую память.

Но самой большой проблемой являлось то, что резинка посередине – отличный диэлектрик, плохо проводящий токи. А ведь мы, по верному замечанию Морфеуса, углеводородные аккумуляторы с хорошим сроком службы. И если тратим мы свой заряд в основном на работе, то заряжаем свои энергетические углеводородные батареи едой и сексом. Вот ты, моя дорогая читательница, когда-нибудь во время секса чувствовала на языке ощущения, подобные тому, когда в детстве проверяешь квадратную батарейку на наличие заряда? Помнишь эти ощущения? Так вот, во время секса они иногда появляются, потому как слабые электрические потоки начинают заряжать тело. Что там конкретно происходит, я точно не знаю, я ведь не электрик любви, но точно знаю, что для заряда обязательно нужен партнер и не нужна резинка. Короче, все это в Тибете называется Тантрой и кому интересно, тот разберется.

А еда теперь – сплошная химия, а секс – в резинках. А они остались лежать в его номере на столе в мятой темно-лиловой пачке с надписью «Durex» немым символом вечной надежды на удовольствие.

***

Вот точно так же ощущал себя французский кавалергард, смотря на русского поэта поверх мушки дуэльного пистолета. Одно неловкое движение, и жизнь твоя уже полна проблем и унижений. И хочется стрелять, но так, чтоб без последствий, и чтобы не винить себя потом всю жизнь. А если не стрелять, тогда винить себя опять оставшуюся всю жизнь. Страсть хочется убить поэта и хоть этим войти в историю литературы, оставив в ней кровавый след. Свинцом поставить точку в любовном треугольнике царя, поэта и Наташи.

И пулею французского кавалергарда его язык в ее ворвался плоть так яростно, что возглас «нееееееееет!» уже звучал как стон, как «да!», «еще!», «ЕЩЕ?»… Порханье бабочки июльским теплым утром, шмеля полет вокруг пиона, удары капель летнего дождя, восторг щенка, хозяина дождавшегося вечером с работы – все уложилось в несколько минут. И только руки крепкие его ее сжимали бедра, не давая ускользнуть, покуда мягкий поцелуй его свинца до сердца не добрался вскоре, заставив тело трепетать на языке поэта.

Через несколько минут, смущаясь собственного румянца, она спустилась с чемоданом на ресепшен. Он стоял в компании других участников выездного семинара. Она подошла к нему, смущенно посмотрела в его глаза и произнесла:

– У меня такое чувство, что я забыла что-то очень важное…

Принцесса

С детства все называли ее Принцессой, и возможно, поэтому она сама поверила в это. Хотя жизнь ребенка из рабочей окраины советского промышленного провинциального городка мало напоминала светские рауты дома Виндзоров. Полноправной Принцессой она ощущала себя на утренниках в детском саду, и, конечно, в окружении своих домашних.

Девочка росла, загоняя свою принцессность все глубже и глубже, покуда она не превратилась в крохотный огонек надежды в холодном и жестоком мире чистогана и дикой наживы эпохи первоначального накопления капитала в России. Периодически отказывая подкатывающим к ней на улице деловым молодым людям в кожаных куртках с мобилами, больше напоминающими каменное оружие неандертальцев, она каждый раз слышала одну и ту же фразу, различавшуюся только количеством использованной обсценной лексики, кое всегда указывало на уровень культуры и воспитания ее произносившего: «Нашлась тут Принцесса с золотым хером!».

Годы шли, молодые люди в кожаных куртках частью переместились из своих «бумеров» на кладбище, частью переехали в Москву, на их смену пришли другие, не менее молодые, но уже в хорошо сидящих итальянских костюмах. Тонированные «девятки» уступили место «крузакам» и «бэхам». Не менялась только фраза, которую отшитые претенденты, желавшие получить во временное пользование ее руку, сердце и еще кое-что, произносили в ответ.

И может быть, так Принцесса дожила бы до глубоких седин и постоянно отодвигающейся от нас пенсии, если бы однажды на странице Колдуна в Фейсбуке она не увидела золотой хер.

***

Колдуна всегда спрашивали, зачем ему золотой хер? Ответить на этот вопрос он не мог. Потому как вопрошающий должен был сам ответить на свой вопрос. Ведь ценность ответа как раз и состоит в том, получил ли ты этот ответ сам или тебе его подарили.

– Дареному коню в зубы не смотрят, – хором пропели троянцы Кассандре заученную фразу и потом глубоко об этом пожалели. Лишь тот ответ ценен, который получен своим опытом, своей болью, кровью и разрушением Илиона.

Но сначала хер не был золотым. Он даже не был хером. Он был рябиной и рос себе спокойно посреди южного городка, радуя подслеповатых прохожих яркими пятнами на фоне белых снегов и голубого неба, пока однажды в новолуние к нему не подошел молодой человек в шапке с лисьим хвостом и ножовкой и не отпилил одну из толстых веток. Так за тридцать лет до того момента, как ты, мой дорогой читатель, прочтешь эти строки, началась случайная череда событий, изменившая наш мир до неузнаваемости.

В течение лунного месяца, молодой человек в шапке с лисьим хвостом с помощью ритуального ножа придавал спиленной ветке форму собственного члена. Но то ли ритуальный нож был тупой, то ли молодой человек слишком самоуверенный, изделие получилось большим и толстым, однако не лишенным некоторого первобытного натурализма. Да, и, кроме того, хер оказался покрыт непонятными рунами из старинной книги, сшитой вручную красными нитями и символами созвездий параллельной Вселенной.

– Большому кораблю – большое плавание, – сказал молодой человек в шапке с лисьим хвостом, и, завернув деревянный хер с рунами в расшитый золотыми нитями кусок шелка, убрал его в дальний ящик свой алхимической лаборатории на долгие годы.

Спустя четверть века, в полнолуние, уже немолодой человек в шапке с лисьим хвостом достал из дальнего ящика своей алхимической лаборатории расшитый золотыми нитями кусок шелка, развернул его и взял в руку деревянный хер с рунами. Через несколько минут уверенной рукой художника немолодой человек уже покрывал деревянное изделие золотой краской. Через час золотой хер был вложен в руку небольшой черной деревянной фигурке, равной ему по размерам и без всяких торжеств водружен на полку в бане.

А в ближайшее новолуние золотой хер и небольшая черная деревянная фигурка заняли свое место за стеклом телевизионного экрана, наглядно собой демонстрируя все обещания общества потребления. Вот так с помощью этого сильного колдунства закончилась эпоха Гутенберга и началась эпоха Цукерберга.

***

И именно там, на странице Колдуна, в цифровом концлагере Фейсбука, наша Принцесса однажды увидела золотой хер в телеэкране. Не то чтобы до этого Принцесса никогда не видела всяких херов в экране. Поколение, которое в поисках эротики за четверть века шагнуло от альбомов по изобразительному искусству к PornoHub’у, насмотрелось на такое, что современному постояльцу ТикТока даже не снилось. Однако столь яркая и натуралистичная инсталляция, одновременно бросающая вызов обществу потребления и сама являющаяся его сердцевиной, наложенная на детские психотравмы и девичьи грезы, пробудила в мозгу Принцессы мысль, что сама ее жизнь без золотого хера не имеет смысла. И тогда она решила отправиться в трудное и опасное путешествие за предметом своего вожделения к Колдуну.

Творения

(стих, рассказанный Колдуном по случаю сотворения себя)

Пьяные боги слепили людей,

К плоти добавив Апсу,

Кому-то слезу, кому-то г*вна,

Кому-то янтарь и бирюзу.

И в каждом из нас есть слеза,

Янтарь, г*вно и бирюза,

Твой выбор, что достанешь из себя,

Сегодня жизнь свою лепя.

Колдун

Сколько Колдун себя помнил, он всегда был Колдуном. Даже тогда, когда его еще никто не называл Колдуном. Его и сейчас еще иногда называли, прям как в детстве, странным или чаще еб***тым, однако ни тогда, ни сейчас Колдун никогда не обижался. Ведь иногда он и сам себя именовал еб***тым. Да и к тому же Колдун всегда знал, что обиды на других крадут его собственную силу и превращают жизнь в Ад.

Священное предание монголов гласит, что новорожденный Темурджин в своем кулачке сжимал сгусток крови, тем самым определив дальнейшую судьбу Великой Степи. Священное предание колдунов умалчивает, что новорожденный Колдун был весь покрыт оранжевой пеной. Не знаю, уместна ли в данном случае ассоциация с Афродитой, рожденной из пены морской, однако доподлинно известно, что всем, кто видел новорожденную Афродиту, хотелось лизнуть ее слегка соленую бархатистую кожу, чего совсем не скажешь о новорожденном Колдуне, которого, прежде чем лизнуть, помыли. Да, и еще, говорят, что родился Колдун с узкими раскосыми щелками вместо глаз, отчего его родная бабка сразу назвала его Чан Кайши. Однако ответственный работник советского ЗАГСа отказался записывать его под этим именем и записал под другим, более соответствующим русскому культурному коду.

Нет, конечно, если бы бабка Колдуна, имевшая четыре класса образования и всегда утверждавшая, что ходила в школу пять километров в гору, хотя родилась она в Казани, где и провела детство, настояла на своем в ЗАГСе, то наш герой был бы первым Чан Кайши, родившимся на берегах Каспия. Но я, мой дорогой читатель, никогда не был в Казани, я не беру на себя смелость утверждать, есть ли там горы, и, самое главное, есть ли в этих горах школы, в которые надо ходить пешком. Так вот, если бы не эти трудности с получением образования, и бабка Колдуна закончила бы хотя бы семь классов школы, то возможно, что она бы назвала его Мао Цзэдуном. Однако, как мне кажется, ответственный работник советского ЗАГСа отказался бы записывать его и под этим, пусть и идеологически правильным именем. Поэтому Колдун с рождения был обречен носить имя своего прадеда, бывшего священником казанской церкви до того момента, пока большевики не начали бороться с «опиумом народа». Прадеда с прабабкой расстреляли, а старшего сына сослали на Кавказ и посадили в тюрьму в маленьком пыльном городке, основанном Петром I тогда, когда он еще грезил захватом южных морей. Их сестра собрала всех оставшихся детей мал-мала и отправилась с ними на Кавказ в маленький пыльный городок, чтобы хоть как-то помочь старшему брату.

Так наследники Темурджина, принявшие после взятия Казани Иваном Грозным православие, оказались на Кавказе, где, как известно, поэты долго не живут. Хотя в Петербургах ваших они тоже живут недолго.

***

Самое удивительное то, что не только поэты долго не живут в России. В ней долго не живут и другие. Например, феноменологи. Хотя нет, был один грузинский феноменолог, который жил долго и счастливо и умер своей смертью. Жил он в то время, когда советская власть боролась не только с религией, кулаками, шпионами японской, германской, польской, итальянской, испанской, венгерской, чешской, китайской, американской, турецкой и гондураской разведками, вредителями всех мастей, генетикой, космонавтикой, старыми большевиками-ленинцами, еврейской интеллигенцией, русским авангардом, (___________________– вставьте сами пропущенное слово) и т. д., но и с феноменологией. После чего все жившие в Советской России феноменологи публично заявили о своих методологических ошибках и перед лицом своих товарищей клятвенно обещали никогда больше к этой заразе не приближаться. Однако ответственные товарищи, сидевшие в кабинетах с лампами в зеленых абажурах, словам этим не поверили, и бывшие феноменологии поехали в Сибирь выполнять план по лесозаготовкам. Нефть в те далекие времена еще не была основным ресурсом экспорта, и потому все силы советского государства были брошены на лесозаготовки.

Там, говорят, и сгинули все советские феноменологи за исключением одного. Жил он себе в горах Грузии, пил молодое вино, кушал шашлык и занимался просветительской деятельностью совершенно безопасно. Вот ты, мой дорогой читатель, сейчас скажешь, что это было потому, что он приходился родным братом сами знаете кому и поэтому ему можно было все, в том числе и заниматься феноменологий. И будешь в корне неправ, спутав нынешние времена, когда родным братьям сами знаете кого можно заниматься всем, чем угодно, даже феноменологий, с теми давними временами, когда сами знаете кто не пожалел бы и родного брата и за меньший грех, чем занятия феноменологией.

А жил себе хорошо грузинский феноменолог потому, что занимался своей феноменологией исключительно на грузинском языке. А так как он был единственный грузинский феноменолог, а все остальные грузины такого слова отродясь не слышали, то воспринимали нашего героя как человека весьма странного или еб***того, но не как «врага народа», распространяющего чуждые советскому человеку идеи.

Поэтому единственный грузинский феноменолог дожил до тех времен, когда советская власть перестала бороться с феноменологией, и он мог уже открыто на русском языке заявить, что все эти тяжелые годы боролся с режимом, гордо неся знамя феноменологии народам Кавказа.

И вот, значит, что мне сейчас подумалось. А как бы сложились судьбы Пушкина, Лермонтова, Николая Гумилева, Маяковского, Есенина, Пастернака, Бродского, Ахматовой, (___________________– вставьте сами пропущенное имя) и т. д., если бы они все писали бы на грузинском языке? Или на аварском, как Расул Гамзатов?

Это я как раз о том, что поэты в России живут ой как недолго. Хотя сейчас наступили благословенные времена, когда никто никого не читает, а все смотрят только видео в ТикТоке. Вот ты, моя дорогая читательница, единственная на всем этом голубом шарике, кто сейчас в руках держит книгу. Все остальные держат гаджеты или палки, чтобы бить соседей. Поэтому современным поэтам, как и грузинским феноменологам, можно спать сейчас совершенно спокойно.

***

В этом маленьком пыльном городке, растянувшемся, как похотливая девка, на диком пляже между морем и горами, под жарким южным солнцем бабку Колдуна встретил его дед.

«Молилась ли ты на ночь, Дездемона?»

Дед Колдуна по материнской линии происходил из состоятельной армянской семьи, жившей в дряхлеющей Османской империи до того момента, пока младотурки не решили устроить резню христианского населения. Так дед Колдуна, потеряв всех своих родных, вместе с другими беженцами попал в Российскую Империю. Уже в Баку прибился к банде подростков, промышлял воровством и азартными играми. Вихрь революционных идей, докатившись до Кавказа, захватил его с головой, и он подался к большевикам, участвовал в Гражданской войне, в 30-е был осужден, приговорен к расстрелу, который в последний момент заменили на восемь лет лагерей. В 1942 году отправился кровью искупать свою вину в штрафбат, был тяжело ранен и чуть не лишился ноги, но выжил, и после войны вернулся на Кавказ, в пыльную и ветреную Махачкалу, где и встретил бабку Колдуна. Она и стала его второй любовью.

Свою первую любовь дед Колдуна встретил после Гражданской, они поженились и какое-то время жили вполне счастливо. А потом дед Колдуна взял и застрелил свою жену. Семейное предание гласит, что она собиралась на танцы, а он ее не пускал, и, дескать, она ему сказала, что все равно на них пойдет, несмотря ни на что. Короче, говорят, они ругались, дед вспылил и выстрелил в нее из табельного нагана. А потом сам пришел в милицию и сдался.

Вот знал бы дед Колдуна трагедии Вильяма Шекспира, возможно, все пошло бы по-другому, хотя возможно точно так же, но с большим театральным драматизмом, ведь жизнь наша – Сад расходящихся тропок. Еще Наше все, я сейчас про Пушкина, писал, что: «Отелло от природы не ревнив – напротив: он доверчив», и когда слушал я рассказы родственников о тех событиях, виделось мне, юному, как дед мой смуглолиций, доставая из кобуры наган, зычным голосом своим вопрошал свою жену младую: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?».

Суд приговорил деда Колдуна к расстрелу. Предание гласит, что в ночь перед расстрелом голова его стала абсолютно белой. Только утром он узнал, что расстрел был заменен на лагерный срок. И поехал по этапу еще молодой, но уже абсолютно седой дед рубить в Сибири лес, которым тогда Советская власть, торговала так же, как сейчас торгует нефтью и газом. Вся разница только в том, что раньше для рубки леса нужно было много политзаключенных, а сейчас достаточно пары эффективных топ-менеджеров. Потому как китайцы сами и лес вырубят, и нефть с газом выкачают, им всего-то и нужно, только правильно оформленные разрешения на эксплуатацию природных ресурсов России. Потому-то потребность отправлять феноменологов, за исключением грузинских, «во глубину сибирских руд» отпала сама собой.

Пройдя ад лагерей, штрафбата, боев и госпиталя, дед Колдуна много чего передумал о своей жизни, потому во вторую свою жену он уже никогда не стрелял. Хотя, зная мою бабку, было за что.

Ужасы сталинизма

(пьеса, рассказанная Колдуном)

Действующие лица:

Она.

Он.

Товарищ Сталин.

Она, влезая в постель под одеяло:

– Вчера ночью проснулась, и мне показалось, что елка – это дракон. Я так испугалась…

Он, откладывая в сторону BookReader со страницей, описывающей поэзию вогонов:

– А что такого страшного в драконе? Вот если бы я открыл ночью глаза и увидел у кровати дракона, я бы ничуть не испугался. Ну, дракон и дракон. Вот если бы у кровати стоял, например, Сталин тогда другое дело.

Она, прижимаясь к нему всем телом, мечтательно:

– Сталин бы затянулся трубкой, выпустив сизый дым вверх и ласково так сказал: «Расстрэлять!».

Темная комната постсоветской постхрущевки. Он и Она под одеялом видят сны. У кровати стоит товарищ Сталин. Затягивается трубкой, выпуская сизый дым вверх, и ласково так говорит: «Расстрэлять!».

Ужасы сталинизма не дают уснуть даже моему компьютеру.

Такие времена

Времена были тогда такие, что отсидел не только дед Колдуна по материнской линии, но и его бабка по отцовской. Родом она была из дореволюционной кумыкской интеллигенции, которая после Кавказской войны интегрировалась в жизнь Российской империи, потому как умные и образованные люди востребованы всегда.

Так как, в отличие от семьи казанского священника, представители кавказской интеллигенции не относились советской властью к эксплуататорским классам, требовавшим перековки, то после Гражданской войны бабка Колдуна хорошо выучилась в школе и пошла работать счетоводом. В те далекие времена грамотный человек на Кавказе был подобен цветку папоротника, распускающемуся в купальскую ночь, чтобы показать нашедшему его, где скрыты сокровища мира.

Однако там где скрыты сокровища, пусть даже это будет склад промтоваров, всегда рядом пасутся воры и жулики. И когда бабка Колдуна обнаружила на складе недостачу, ее и обвинили в воровстве.

Тут надо сказать тебе честно, моя дорогая читательница, что те, кто знал бабку Колдуна по отцовской линии, всегда отзывались о ней как о человеке, порядочнее которого они не встречали. Поэтому, в отличие от советского суда, все вокруг утверждали, что в недостаче были виновны директор склада и бывший счетовод, а не бабка Колдуна. Но суд решил по-другому, поэтому посадил ее на долгих восемь лет. Муж ее, дед Колдуна, Иван, говорят, на суде смалодушничал и не выступил в ее защиту. А потому, получив два серьезных ранения, чудом выжив в страшную войну, умер во сне в тот самый день, когда бабка Колдуна вышла из тюрьмы.

Пока бабка Колдуна сидела в тюрьме, дед Иван привел в дом другую женщину, отчего отец Колдуна рос все детство без женской ласки. Новая жена деда его не любила, кормила мало и плохо, заставляла много работать по дому и во дворе, и этот период своей жизни отец Колдуна вспоминал всегда с большой грустью и явной обидой.

Когда же из тюрьмы вышла бабка Колдуна, а дед умер, отец Колдуна снял вместе со своей матерью маленькую комнату в мазанке и стали они жить вместе. Отец Колдуна пошел работать на завод, где и встретил свою первую жену и мать Колдуна. Тут стоит сказать, что отец Колдуна женился три раза, но единственным его отпрыском был Колдун, рожденный в первом браке.

Думается мне, что отец Колдуна всю жизнь искал женщину, любящую его беззаветно, и семью, в которой он не ощущал бы себя нелюбимым пасынком, каким он рос в доме своего отца, и нашел такую только в третьем браке.

Дом-музей В.И. Ленина

(история, рассказанная Колдуном)

Случилось это в те далекие времена, когда на шестой части суши любили вождя русской революции, а его верного ученика не только любили, но и немного побаивались. В городе Ульяновске, родине вождя, главной достопримечательностью стал тогда дом, в котором родился и вырос Володя Ульянов. Вот сейчас некоторые жертвы ЕГЭ подумали, как это здорово, родиться в городе Ульяновске с фамилией Ульянов. Тебе сразу открыты все двери социальных лифтов. Это примерно как в Ипатово родиться с фамилией Ипатов. Ан нет. Тут было все наоборот. Сначала родился, вырос и умер Володя Ульянов, а потом город назвали в его честь. А раньше он назывался Симбирск.

Тут вообще один большой парадокс с тем, как у нас в России дают имена городам. Вот, к примеру, кто помнит, где родился Юрий Михайлович Лермонтов? Никто! А где он помер, знают все. Причем город Лермонтов к месту смерти поэта никакого отношения вообще не имеет. Или вот поэт Константин Дмитриевич Бальмонт родился в селе Гумнищи. Ты, моя дорогая, вообще можете оценить масштаб трагедии? У тебя фамилия Бальмонт, ты поэт-символист, переводчик и эссеист, тебя читает сам Лев Николаевич Толстой, а он мужик серьезный, он такие толстые книги пишет, что ему, поди, другие и читать некогда, а между писанием толстых этих книг траву в Ясной поляне косит. Вот ты пойди попробуй траву в Ясной поляне косить, толстые книги писать, да еще поэта Бальмонта читать, который родился в селе Гумнищи.

Да и, кстати, 14 марта 1901 года Константин Дмитриевич Бальмонт выступил на литературном вечере в зале Городской думы и прочитал стихотворение «Маленький султан», в завуалированной форме критиковавшее режим террора в России и его организатора, Николая II:

То было в Турции, где совесть – вещь пустая,

Там царствует кулак, нагайка, ятаган,

Два-три нуля, четыре негодяя

И глупый маленький султан.

Стихотворение пошло по рукам, его собирался напечатать в газете «Искра» В. И. Ленин, вождь русской революции, в честь которого и переименовали Симбирск в Ульяновск.

И вот теперь представьте себе масштаб трагедии, ты – поэт Бальмонт, тебя сам Ленин хочет напечатать, а в паспорте у тебя место рождения – село Гумнищи. И вот, значит, идешь ты после литературного вечера в кружке бальмонистов, а там тебе читали свои стихи Андрей Белый с Максимильяном Волошиным, выпимши, как у поэтов положено, а тебе навстречу полицейский патруль с казаками. Ведь какой полицейский патруль без казаков? А какие казаки без полицейского патруля. Без полицейского патруля я только казаков-постмодернистов встречал. Других немаэ.

И останавливает тебя полицейский патруль с казаками и говорит, у нас тут, гражданин, самоизоляция, а вы выпимши ночами бродите, хворь заморскую разносите, давайте-ка ваши документы. А вы им паспорт, а у вас фамилия Бальмонт, а место рождения – село Гумнищи. И вот, смотрит на этот оксюморон товарищ сержант, а ведь он тоже жертва ЕГЭ, и слова «оксюморон» в его лексиконе не присутствует, как впрочем, и понятие «когнитивный диссонанс». Ну никак не состыковываются в его сознании фамилия и топоним, Бальмонт и Гумнищи. Вот ежели Ипатов из Ипатова, или Ульянов из Ульяновска, то все нормально. А вот Бальмонт из Гумнищ, это никак. Поэтому, если ты великий русский поэт-символист, переводчик и эссеист Бальмонт из Гумнищ, то ночь ты проведешь в обезьяннике вместе с другими поэтами Серебряного века. Короче, если ты Бальмонт из Гумнищ, то единственный выход твой – эмиграция. Что, собственно, и сделал Константин Дмитриевич, однако на чужбине счастья не нашел, заболел заморской хворью, маленько тронулся умом и помер.

А ведь ничего не стоило село Гумнищи переименовать в Бальмонтовку и выпускать там одноименный напиток. И не было бы никакой эмиграции, заморской хвори и слабоумия.

Но я не об этом, а о том, что в городе Ульяновске в те далекие времена был Дом-музей В. И. Ленина, который хотел напечатать в газете «Искра» стихотворение К. Д. Бальмонта. И в том музее была спальня юного Володи, в которую водили экскурсии, и экскурсоводы всегда особо подчеркивали, что все вещи в ней подлинные. Ну, я тоже вожу экскурсии по Дому-музею ставропольских казаков-постмодернистов и тоже показываю спальню, и тоже говорю, что все вещи в ней подлинные. А вот в Ульяновске случился казус. Маленькая девочка лет семи возьми и громко так скажи папе: «А тетя нас обманывает, зимой покрывало на кровати Володи Ульянова было голубого цвета, а сейчас – розового!». Тетя экскурсовод аж побледнела, крупные капли пота проступили на лбу ее, стремясь предательски залить светлые очи. Кто ж мог подумать, что девочку лет семи будут водить в Дом-музей В. И. Ленина каждый день, как на работу. И тут папа девочки, благо человек старой партийной закалки, ласково так говорит: «Тетя не врет, просто зимой на кровати Володи стелили голубое, как небо Испании, покрывало, а летом – розовое, как ставропольские закаты. Как и на твоей».

Все закончилось тогда хорошо, а ведь могло быть и не совсем по-другому, ведь времена были такие, что для некоторых эмиграция Бальмонта показалась бы поездкой на курорт.

Великая мать

Великая мать была балованной. Так получилось, что была она единственной дочерью деда Колдуна, который застрелил свою первую жену, отсидел, прошел войны и чудом выжил. Поэтому дочь свою единственную баловал, как мог.

Великая мать потом иногда баловала Колдуна, однако Колдун вырос небалованным, хоть и был единственным ее сыном.

Первого своего мужа, отца Колдуна, Великая мать встретила на заводе, куда пошла работать токарем в 16 лет. Отец Колдуна был тогда красив и строен, красоту свою он сохранял до самой кончины, потому женщинам он всегда нравился и не испытывал недостатка в их внимании. Однако любовь отца Колдуна к вкусной, но не совсем здоровой кавказской кухне (что было естественно для человека в детстве пережившего голод и нужду), привела к тому, что к моменту рождения нашего героя отец его уже утратил стройность. Нет, он не был толстым или, как сейчас принято у толерастной публики говорить, «бодипозитивным», отец был в меру упитан.

Великая мать, встретив отца Колдуна, сразу заявила своим родителям, что если они не дадут разрешения на свадьбу, что она утопится в колодце. Разрешение скрепя сердце дали.

Однако уже через несколько лет Великая мать стала писать стихи о любви, которая ушла.

Вторым ее мужем, фамилию коего она сохранила до последних своих дней, стал двойник Пола Маккартни дагестанских кровей. Был он страстным меломаном, и эта любовь к хорошей музыке перешла и к Колдуну, хоть до наступления половозрелости Колдун и не жил с ними, а наведывался в гости по выходным.

Как вспоминала Великая мать, это была безумная любовь, однако через десять лет они развелись. Возможно, из-за того, что второй ее муж тоже был красив и строен, нравился женщинам и не испытывал недостатка в их внимании.

Больше она замуж не выходила, полностью отдавшись любимой работе, где ее командно-административный сталинский метод работал на удивление успешно.

И даже силком отправленная на пенсию хитрым начальником, посадившим на ее место племянницу, Великая мать не успокоилась. Ее буйная и неуемная энергия искала выход в общественной работе или в навязывании своей точки зрения, единственно верной, как она верила, своим близким.

Когда же у нее обнаружился страшный недуг, с которым она самоотверженно боролась долгие четыре года, энергия эта стала уходить. Последние годы Великой матери Колдун был всегда рядом, проходя вместе с ней ад больниц и поликлиник, операций и радиотерапий. Болезнь медленно, но верно забирала ее красоту, пока не забрала всю, отчего те, кто знал Великую мать при жизни, не узнали ее после смерти.

И все последние годы страшной болезни больше всего Великая мать переживала не о смерти, а об этом умирании ее красоты. Тогда Колдун и понял, что смерть – это сила, которая медленно отнимает у нас то, что мы больше всего боимся потерять.

Древо жизни

(стих, рассказанный Колдуном по случаю)

Суха, мой друг, теория везде,

А Древо Жизни пышно зеленеет,

И все, что ты однажды посадил,

На нем когда-то обязательно созреет.

И по плодам узнают все тебя,

Об этом написал еще Матфей,

Но встретив Будду средь толпы,

Его ты обязательно убей.

Что не имеет доброго плода,

Безжалостно в огонь кидают,

Но даже слабый свет огня в ночи

Заблудших путников спасает.

И если бросят нас в огонь,

И если средь толпы убьют,

На Древе Жизни новые цветы

Весною Русской зацветут.

Первое вспоминание

Говорят, что первое вспоминание себя накладывает отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Вот ты, моя дорогая читательница, вспомни сейчас самое первое свое осознание себя, когда ты четко поняла, что вот – ты, а вот – окружающий тебя мир. И если в этом первом вспоминании себя мир оказался настроен враждебно против тебя, то всю оставшуюся жизнь ты будешь сражаться с этим «враждебным» миром, частью которого ты на самом деле являешься.

Создатель трансперсональной психологии и техник холотропного дыхания Станислав Гроф утверждал, что каждый живорожденный проходит четыре фазы. Первая фаза «изначального рая» – времени, пока ребенок находится внутри матери, получая ее пищу, заботу и защиту. После наступает фаза «изгнания из рая», когда райский мир, в котором он пребывал до этого, в какой-то момент становится ему тесен и враждебен. Следующая фаза – «борьба», когда ребенок прорывается с боем из ставшего ему враждебным мира к свету. И четвертая фаза – «возвращение в рай», тот момент, когда ребенок покидает материнское лоно и входит в этот мир. Гроф считал, что если ребенок застрял в одной из двух средних фаз, то вся его жизнь – это либо «синдром жертвы» («весь мир против меня»), либо «синдром вечной борьбы» («я вам, сукам, всем покажу и докажу»). Поэтому, создавая техники холотропного дыхания, Гроф хотел, чтобы люди опять пережили с их помощью все фазы своего рождения и «вернулись в рай».

Однако первое вспоминание Колдуна было другим. Вспомнил он себя на сеансе холотропного дыхания, который посещал в те далекие годы, когда его однокурсники просиживали часами в университетской библиотеке, в надежде получить экзамен автоматом, а после шли на «пьяный угол» пропустить по рюмке. Это время Колдун делил между университетской библиотекой, «пьяным углом», сеансами холотропного дыхания, ребефингом, медитативными практиками Ошо и дзен-буддизма, ритуальной магией Элифаса Леви, викканскими плясками у костра во время летнего солнцестояния и психоделическими практиками Кастанеды.

Поэтому самое первое его вспоминание себя было странным. Вначале было тепло, темно и тесно, потом стремительное движение куда-то по тоннелю и – раз… ты уже нырнул в безбрежное море и плывешь, плывешь, не зная куда именно, но в глубине души веря, что там тебя любят и ждут. И раз тебя ждут, ты не имеешь права поддаться лени, смалодушничать и не доплыть. А море безбрежно и солено. И ты рассекаешь морские воды хвостом и несешься навстречу тому, кто через половину века будет сидеть у экрана монитора и писать эти строки. И ведь не смалодушничал, не поленился и доплыл.

Чайка

(стих, рассказанный Колдуном по случаю)

Весь мир – театр провинциальный,

И люди в нем – усталые актеры

У пьесы скушной – бесталанный автор,

И поутру стакан дрожит в руке у режиссера.

Кого сейчас играю я? Вот в чем вопрос.

Мой бедный Йорик на него ответ не даст,

Текст перепутан, роль свою я позабыл,

Все суета сует, – в гримерке мне шепнул Экклезиаст.

Но я на сцене. Занавес долой!

Безумцем быть сейчас совсем не сложно,

«Что, друг Горацио, ты веришь мне?» –

Перевираю текст безбожно.

Сейчас сведу Офелию с ума,

Коль с призраком я опрокинул чарку,

«Где Клавдий, подлый наш тиран?» –

Я вопрошаю, докурив цигарку.

Вот Розенкранц и Гильденстерн,

Здесь собралась вся основная шайка,

Сейчас Гертруду отравлю и заколю Лаэрта,

И дела нет, что это чеховская «Чайка».

Вечный ребенок

Китайская легенда гласит, что Лао Цзы родился уже глубоким стариком, потому и назвали его именно так, что в переводе на русский значит «старый ребенок».

Вообще, вся подобная галиматья и непонимание возникают именно из-за того, что адекватно перевести с одного языка на другой очень трудно, а часто просто невозможно. Вот, к примеру, есть такой китайский термин «увэй», который вообще на русский язык не переводится. А если его и переводят, то получается дословно «недеяние». А что такое в русском языке «недеяние»? Бездействие. Но ведь на китайском «бездействие» – это совсем не увэй.

Вот давеча решила наш спикер верхней палаты парламента отказаться от всех заимствованных слов в русском языке и поручила сенаторам разработать меры по борьбе с чрезмерным употреблением англицизмов. Спикер верхней палаты парламента борется с англицизмами! Так и надо было начинать борьбу с переименования собственной должности и называться отныне – глашатай вышних хором боярской думы. А нижнюю палату переименовать в купеческо-дворянскую.

Но ведь глашатай – это не спикер. Спикер – это оратор. А это опять же нерусское слово. Вот в Швеции оратора называли «законоговоритель». А у нас на Руси – «глашатай». Но глашатай – не спикер. Вот поэтому и ходим мы все время кругом по граблям, потому что пытаемся все у себя строить то «западный потребительский рай», то «русскую народную сказку».

Однажды рассказывал я молодым депутатам про принцип «увэй», который хоть на русский язык и не переводится, зато очень хорошо работает. Потому как когда спикер верхней палаты парламента борется с англицизмами – это ведь и есть не следование принципу «увэй». А все, что не следует принципу «увэй», есть чистый постмодернизм. Тоже, кстати, нерусское слово. Это как памятник казакам на площади Фрунзе, или улица «8 марта» в Ставрополе, начинающаяся тюрьмой и заканчивающаяся кладбищем. Но так как спикер верхней палаты парламента наказала впредь не использовать иностранные слова, то вместо термина «постмодернизм» будем теперь говорить «самобытность».

Однажды рассказывал я молодым депутатам, что такое принцип «увэй» в действии. И поняли меня молодые депутаты, несмотря на трудности перевода. Ведь очень просто это все выразил поэт Мацуо Басё:

Старый пруд.

Прыгнула в воду лягушка.

Всплеск в тишине.

Так вот, молодые депутаты это поняли так, что если что-то в мире может происходить без их участия, то пусть и происходит. И совсем необязательно это посещать лишь с одной целью оставить в соцсетях два десятка своих новых фотографий. Потому как лягушка прыгнет в воду и без депутата, но вот если кто-то решит осушить старый пруд, а на его месте построить новый жилой микрорайон, то как раз тут защитникам пруда без депутатской помощи никак не обойтись.

Так что, моя дорогая читательница, принцип «увэй» – это когда ты идешь туда, где можешь помочь и делаешь только то, что позволяет миру становится лучше. А не кидаешь камни в воду, пугая лягушек и тишину своей никчемной суетой.

Так вот, Лао Цзы, как гласит китайское предание, родился глубоким стариком. Но сами китайцы не переводят его имя как «старый ребенок», они переводят его как «вечный ребенок». И между «старым» и «вечным» лежит пропасть глубиной в вечность.

Когда же родился Колдун, то бабка его, незнакомая с учением Лао Цзы и других даосов, назвала его единственным знакомым ей китайским именем Чан Кайши. И хотя в документах записали совсем другое имя, данное в честь деда, православного священника Собора Казанской иконы Божьей Матери, первое имя, данное Колдуну наложило отпечаток на его дальнейшую судьбу. Говорят, именно поэтому в детстве своем Колдун практически не улыбался. Его и прозвали взрослые за это «старичком». И действительно нет ни одной детской фотографии на которой Колдун бы улыбался.

Нет, Колдун в детстве не был букой и тираном, как сейчас подумала ты, моя дорогая читательница. В отличие от других детей, Колдун был тихим и задумчивым ребенком, не трепавшим нервы своим близким. Он жил в своем колдунском мире, полным детских фантазий. А не улыбался он потому, что очень был недоволен своей нынешней реинкарнацией, ведь воплотится ему пришлось во времена Великих потрясений.

Вот ты, моя дорогая читательница, видела иконы Казанской Божьей Матери? А раз видела, наверное, заметила, что на иконе не улыбается ни Богородица, ни младенец Иисус. Богородица не улыбается, потому как знает судьбу Иисуса, и Иисус не улыбается по этой же причине. И Колдун не улыбался, по той же причине. А потом подрос и улыбнулся, потому как принял неизбежность своей реинкарнации и решился стать «вечным ребенком».

Super Nova

(стих, рассказанный Колдуном)

Будь безупречен,

Как самурай, свершающий сепуку,

Вечен.

Будь хладнокровен,

Как еретик, идущий на костер,

Духовен.

Будь непорочен,

Как партизан, стреляющий во врага,

Точен.

Будь милосерден,

Как неофит, стремящийся постичь,

Усерден.

Будь сосредоточен,

Как апельсин, созревший только,

Сочен.

Будь нетороплив,

Как камень, что несет на гору

Сизиф.

Будь счастлив,

Как горит в лампаде тихо

Масло.

Будь сам собой,

Как ночь, ожившая сверхновою

Звездой.

Метафизика невозможного

Свой первый сексуальный опыт Колдун получил в детском саду, во время послеобеденного сна, когда согласно правилам социального муравейника детей дошкольного возраста надо было непременно укладывать спать вне их желания. В этом, кстати, и был скрытый механизм формирования тоталитарного сознания, когда индивидуальные желания личности с самого детства ломались о правила распорядка, придуманные кем-то, кто уже давно вышел из дошкольного возраста. А тот, кто их придумывал, сам очень желал послеобеденного сна, однако правила взрослого социального муравейника опять же не давали такой возможности. Вот сейчас каждый из нас с огромным удовольствием, если бы имел такую возможность, ложился после обеда в кровать и минут 30-40 отдавал душу богу сна. Но у нас не Испания, и о сиесте взрослый россиянин может только мечтать.

Зато детей, в которых полно энергии, днем укладывают спать, в то время когда хочется играть. Некоторые из детей все-таки засыпают. Но большинство лежит на своих раскладушках или кроватях и молча ненавидит мир взрослых и их дурацкие правила. Одним из таких страдающих детей и был Колдун.

Воспитателям в саду было все равно, спит ребенок или нет, главное, чтобы он лежал молча. Поэтому мальчиков клали рядом с девочками, по принципу мальчик-девочка-мальчик-девочка. Эта гендерная рассадка потом сохраняется и на взрослых застольях, чтобы процесс поглощения алкоголя и закусок не затягивался долгими женскими разговорами и не ускорялся быстрой мужицкой попойкой.

И вот, ты лежишь на раскладушке, спать тебе совсем не хочется, а хочется сейчас строить башню Саурона из деревянных кубиков, но ты лежишь молча, потому как если начнешь баловаться тебя поставят в трусиках в угол, и ты будешь там стоять почти голый, как Прометей, прикованный к горам Кавказа, а в углу еще скучнее, чем в раскладушке. Потому что под одеялом у тебя есть игрушка, пусть всего одна, но никто ее у тебя не заберет. И ты делаешь то, что делали миллионы лет твои предки приматы, прежде чем взять в руки камень или палку. Ведь не думаешь же, ты, мой дорогой друг, что такой инструмент, как человеческая рука, возник в результате эволюции только для того, чтобы взять в него камень или палку? Для палки или камня можно было съэволюционировать что-то попроще и погрубее.

Вот ты лежишь, играешь со своей единственной эволюционной игрушкой, не осознавая, что в этот момент пробегаешь все стадии человеческой эволюции, и тут девочка, лежащая рядом, говорит тебе: «Покажи мне свою игрушку, а я тебе покажу свою».

И как ты, моя дорогая, в этот момент поступила бы, будучи мальчиком? Ведь в тебе нет еще никакой сексуальности, потому как физиологически еще очень рано. Это потом, в подростковый период, общество потребления начнет формировать в тебе сексуальные вкусы и предпочтения, навязывать стереотипы и нормы, и безумная гормональная фантазия будет метаться между Чичолиной/Памелой_Андерсон/Эльвирой_повелительницей_тьмы/Сашей_Грей/и кем-то еще, кто сейчас в эротических кумирах молодежи, и твоей соседкой по школьной парте. И в этой логарифмической линейке твоей подростковой сексуальности соседка по парте будет всегда находиться где-то ближе к нулю, хотя и на расстоянии вытянутой руки.

Но в детском саду ты еще девственно чистый лист, лежащий на раскладушке, и тебе просто предлагают показать свою игрушку, в обмен на посмотреть чужую. Согласишься ты или нет?

Конечно, сейчас будучи взрослым человеком, ты даже подумать о таком побоишься, потому как сразу будешь обвинена в педофилии, распространении детской порнографии, растлении малолетних и Бог еще знает в чем, что придумал взрослый социальный муравейник, чтобы провоцировать фантазии взрослых особей своими тоталитарными запретами. Запрет он всегда провоцирует, вспомните Адама и Еву. Если бы от Древа познания разрешено было вкушать, мы до сих пор бродили голые по Эдему.

Так и здесь. Ведь ни одному нормальному человеку в голову не придет возбуждаться от вида обнаженных детей, это возможно только в культурах, где естественную наготу прячут от других. Чем жестче запреты и плотнее шторы, тем больше любопытных глаз, неистовей фантазии и извращенней желания.

Прошлая жизнь

(история, рассказанная Колдуном)

Так получилось, что родился я с вкусовыми предпочтениями своей прошлой жизни. Вот что обычно любят дети? Сладости всякие, ну в моем детстве – конфеты, шоколад, булочки с повидлом, сейчас тоже шоколад, конфеты, чизкейки всякие, пришедшие на смену булочкам с повидлом. Я же сладкое никогда не любил.

Все мое детство надо мной издевались взрослые. Бывало, приведут меня маленького к родственникам или друзьям, а те возьмут и выставят передо мной вазу с шоколадными конфетами и таким вот издевательским голосом говорят: «Ешь, мы их специально для тебя достали». Вы ж, наверное, знаете, что шоколадные конфеты в советское время можно было только достать. Как и все остальное. И они всерьез считали, что предложив мне с трудом добытые конфеты, делают мне хорошо.

А я вот так не считал, потому сидел обычно в гостях за столом и страдал. Потому как вкус шоколада на дух не переносил. И конфеты, какие бы они не были, не любил. А из всевозможных булочек я всегда выбирал ватрушку с творогом, причем выедал в середине творог, а тесто по краям не ел. Поэтому мои ватрушки обычно напоминали фотографию Черной дыры, которую недавно сделали астрономы.

Вот сидел я за столом и размышлял, что я вырасту, и сам буду определять, что мне есть, сидя за столом. Потому как из всех яств советской эпохи предпочитал я шашлык и красное сухое вино. Не то чтобы меня в детстве поили вином, нет, я его любил еще до того, как попробовал. Т. е. откуда-то взялась ведь эта любовь, если родилась она до того момента, когда вина в моей жизни еще не было? И жаренное на углях мясо я любил до того, как его попробовал. Вот как можно любить то, чего не пробовал?

Хотя можно. Вот, например, советские люди любили американский образ жизни, хотя его не пробовали, а все их знакомство с этим образом было основано на гэдээровских фильмах про ковбоев и индейцев с Гойко Митичем в главной роли. И ведь все равно любили. Я как-то посмотрел фильм «Сибирское воспитание» режиссера Габриэле Сальватореса. Это когда итальянский режиссер снимает фильм о криминальной России 80–90-х по сценарию русского эмигранта, переведенный сначала на английский, потом на итальянский, а потом обратно на русский, и все снято в Вильнюсе, отчего у всех второстепенных персонажей фильма сильный прибалтийский акцент. Но фильм получился очень душевный, да еще вора в законе играет сам Джон Малкович. Так вот, американские фильмы про индейцев, снятые в ГДР, были ничем не хуже. И через них советские люди и полюбили американский образ жизни.

А может быть, еще и потому, что советские люди в прошлой жизни были этими самыми индейцами и ковбоями, которых в наказание отправили в Россию 80-х и 90-х, где они должны были пройти суровое сибирское воспитание и исправить карму своих прошлых американских воплощений. Но ничего не получилось, потому как в 80-е и 90-е у нас начался такой «дикий-дикий» Восток, что никакому Западу и не снилось. Сибирское воспитание оказалось круче всех этих игр в ковбоев и индейцев.

А еще вот, что я подумал. А что, если я любил вино и шашлык до того, как я родился, то, значит, и Большого Взрыва не было. Ведь не могло из ничего получиться всё. Если до Большого Взрыва не было ничего, то откуда взялось то, что взорвалось? Квантовые флуктуации Стивена Хокинга – это как моя любовь к вину и шашлыку, не имеющие внятного научного объяснения. Поэтому мне ближе теория Андрея Линда, согласно которой мироздание бесконечно и заполнено очень плотной энергией, но в ней, как в хорошем сыре, появляются и застывают пузырьки, и один из пузырьков и есть наша видимая Вселенная. А Черные дыры – это каналы связи, через которые пузырьки обмениваются между собой материей, пространством и временем. Вот, например, в центре нашей Галактики Млечный путь, расположена огромная Черная Дыра. И там возле этой Черной дыры вся движуха, звезды крутятся с бешеной скоростью и падают в горизонт событий. А здесь, на нашей голубой планете, расположенной на окраине Галактики, все тихо, как в селе Покойном. А ведь нашей Солнечной системе тоже хочется движухи, ей в этой глубокой провинции скучно, как созревшей девке в своем селе, ей хочется в город, и не просто в город, в самый центр, где все крутится с бешеной скоростью и падает и падает в горизонт событий.

И вот, приехала эта девка в город, сняла квартиру в Перспективном, потому как вся движуха там, и стала крутиться и падать, пока полностью ее не поглотит Черная дыра. «А дальше что?» – спросите вы. А дальше ее, разобранную по атомам и заново собранную, выплюнет из Черной дыры в другую Вселенную, которая лишь пузырек в сыре мироздания. И никто толком не сможет объяснить, где, когда и, самое главное, зачем ее выплюнет в другую Вселенную. И сама Вселенная этого не знает, ведь как может знать пузырек в сыре, зачем он в нем. И сыр тоже не знает, зачем в нем пузырьки. Но чем больше в сыре пузырьков, тем ценнее и дороже сыр.

Вот и мы тут тужимся и силимся, пытаясь объяснить, в чем смысл нашего бытия, но не можем. И даже не можем объяснить, почему вино и шашлык я любил до того, как их попробовал. И еще сыр с множеством пузырьков-вселенных.

Инициация

Все свое детство Колдун болел. Наверное, в то время не было болезней, ну, за исключением передающихся половым путем, которыми Колдун бы не переболел. Все его яркие детские воспоминания сводились к полубредовым трипам, когда раскаленное от температуры тело не может дать сознанию покоя ни в реальности, ни во сне, и ты, подобно поплавку на поверхности старого пруда, болтаешься посередине между мирами, и что-то, может быть, рыба, а может, и зацепившаяся за крючок водоросль, иногда погружает тебя в тяжелую и мутную пучину мимолетного забытья. И это бесконечное горячее питье с малиной, обжигающее все внутренности, и процедура паренья ног в горчичном порошке, после которой твои ступни превращаются белых желеобразных обитателей морских глубин.

Если же Колдун не болел, то он обязательно чем-то протыкал себе руки и ноги, падал с гаражей и лестниц, обжигался, вечно был искусан пчелами, осами и комарами. Как ему удалось выжить, большая загадка. Это сейчас дети сидят целый день у экрана своего гаджета и вообще не знают, какого поразительного эффекта можно добиться, если бросить в костер баллон от дихлофоса или патроны от строительного пистолета. А мои одноглазые современники, моя дорогая, знают.

От всех этих молодецких забав остались на теле Колдуна многочисленные шрамы, из которых самыми странными были полукруглые на спине вдоль позвоночника. Однажды, Колдун показал эти шрамы специалистке по контактам с внеземными цивилизациями, и та точно установила, что именно такие шрамы оставляет оборудование пришельцев, когда они в своих лабораториях на космических тарелках разбирают на части, а потом опять собирают заново похищенных ими землян. Отчего потом последние начинают себя странно вести, говорить всякое разное, писать странные стихи и не менее странные картины, вступают в странные политические партии, якшаются со странными людьми в странных местах, и мечтают покинуть планету, отправившись в Галактику Андромеды. Об этом еще по телевизору все время говорят между заботой о пенсионерах и торжественным открытием очередного центра временной изоляции граждан, готовых выйти на несанкционированные митинги.

Прямо перед тем, когда Колдун собрался идти в первый класс, какой-то мясник из детской больницы удалил ему гланды, отчего первые несколько месяцев в школе никто не слышал колдовского голоса. В школе щуплый и болезненный Колдун сильно контрастировал с пышущими здоровьем детьми гор, однако постоянные игры на улице, нередко прерываемые книжным уединением дома, медленно, но верно закаляли колдовской иммунитет.

Да, и еще, каждый день Колдун шел в школу через поле, поросшее сорняками выше его роста. И хотя поле с сорняками и занимало один квартал в самом центре южного городка, прямо за зданием Мединститута, каждое такое путешествие будило в душе Колдуна то первобытное чувство, которое испытывал первый прямоходящий примат, спустившийся с дерева семь миллионов лет назад и вынужденный пробираться по саване в поисках своего вочеловечивания  школу жизни.

Хлеб наш насущный дай нам на сей день

(стих, рассказанный Колдуном по случаю)

Добывая хлеб насущный в муках,

Губы шепчут еле слышно: «сука»,

Злобой голубую синь терзая,

Где жестокий Бог лишил нас рая.

Каждый день одно и то же,

Те же опостылевшие рожи,

И набор одних и тех же дел,

От которых одуреть успел.

Где же Диониса пролитая кровь?

На губах твоих, моя любовь,

И хмельной нестройный хор

Танцев диких под Луной.

Добывая хлеб насущный в муках,

Губы шепчут еле слышно: «сука»,

Унося слова ветрами в небо,

Где жестокий Бог лишил нас хлеба.

Дядя

Все окружающие считали дядю Колдуна непутевым и сильно пьющим. Детей у них с женой не было, жили они в хибаре, состоящей из двух смежных комнат, недалеко от кладбища. Так, наверное, и было в глазах окружающих, однако дядя Колдуна был художником-маринистом. Его картины, написанные маслом, по уровню мастерства ничем не отличались от шедевров Айвазовского. И я бы даже сказал, что превосходили последнего своей экспрессией и трагизмом. Дядя Колдуна рисовал чудовищные штормы и гибнущие корабли.

А еще он был героем – ликвидатором аварии на Чернобыльской АЭС, куда поехал добровольцем. И в том, что мы с тобой, моя дорогая читательница, сейчас живы и здоровы, есть и его, пусть небольшая, но заслуга. Вернулся он из Чернобыля с большой дозой облучения, и, как говорили врачи, должен был от силы прожить лет пять. Но дядя Колдуна прожил почти двадцать пять. И не только потому, что обладал неимоверной силой жизни художника-мариниста, но еще и потому, что нашел уникальный способ выводить из организма радиоактивную чернобыльскую заразу. С апреля по октябрь он каждое утро купался в море в любую погоду и каждый день выпивал за обедом и ужином по стакану красного сухого вина, а после рисовал чудовищные штормы и гибнущие корабли. Жил дядя на пенсию, которая была положена ему как чернобыльцу. Не знаю, продавал ли он свои картины или дарил их друзьям и знакомым, как это делаю я, хоть я и не художник-маринист.

А еще к нему любила захаживать бабка Колдуна, чтобы пропустить стаканчик-другой сухого.

Об одном только сейчас сожалеет Колдун, что нет у него ни одной дядиной картины, где чудовищные шторма рвали в клочья паруса его надежд.

Сад

(история, рассказанная Колдуном)

В июле, когда редкая зелень прибрежного южного города меняла цвет, подобно хамелеону, под действием безжалостного солнца и вечных ветров, мимикрируя под серое подобие советских многоэтажных панелек, родители отправляли меня к родственникам. По сути, в деревню, хоть эта деревня и носила гордое имя города. И большую часть времени у родственников я проводил в саду, втиснутому между летней кухней и домом. Сад был небольшой, но мне, ребенку, выросшему в квартире, он казался огромным живым миром, где черешня соседствовала с грушей, а малина с крыжовником. Где можно было есть вишню с дерева, а смородину – с куста. Там, где жил я, все это фруктово-ягодное многообразие было доступно только избранным, имевшим свои собственные участки, мы же, дети панельных ульев, довольствовались либо покупным с рынка, либо объедали редкие ничейные фруктовые деревья задолго до вызревания урожая.

Потом уже, будучи студентом, я испытывал крайнее удивление, попав в ничейный фруктовый рай Ставрополя, где можно было просто, идя по улице, встретить спелую вишню, до которой никому нет дела и которая, перезрев, падала на асфальт, отдавая всю себя подошвам вечно спешащих двуногих.

Тогда, в детстве (я бы даже сказал – изначальной невинности сознания), сад мне казался сказочным уголком, где жизнь в бесчисленных своих проявлениях бросает вызов холодному бездушию панельных трущоб. Если бы пионеры в СССР изучали Ветхий Завет, то на ум мне тогда приходила бы ассоциация с эдемским садом. Но мы тогда изучали совсем другие вещи, и слава Богу. Это потом, уже работая над докторской диссертаций, я понял, что эдем в представлениях кочевников-иудеев, пасших овец, это не сад, а нетронутые плугом пастбища. Собственно, так и переводится с древнеиудейского эдем – «непаханая земля». И росли там совсем не яблоки. Откуда в Междуречье и Палестине яблоки? Максимум что там росло, это смоковницы или, иначе, фиги. Да, и, кстати, если исходить из логики, получается, что поели Адам с Евой яблоки, а прикрылись почему-то фиговыми листочками. Яблоневые, что, маловаты были? Короче, эдемский сад на сад моего детства был похож так же, как глиняная табличка из Вавилона на iPhonе 13.

А потом, возмужав, я завел свой сад, и понял, что на самом деле это большой ежедневный труд. Это только кажется, что там такого, вот, растут деревья и кустарники, приезжай только вовремя и наслаждайся урожаем. А оказывается, что до тебя этим урожаем уже решили насладиться тля, гусеницы какие-то, виноградные улитки и еще тысяча и одно создание, которым абсолютно пофиг, что этот сад – твой. И поэтому мои вылазки в сад обычно превращались в бесконечный труд, тут тля жрет розы – нужно опрыскать; тут виноградная улитка сожрала весь крыжовник, оставив после себя только голые ветки; тут какая-то красная зараза расплодилась на яблоневых листьях, свернув их в трубочку, и теперь ими, даже если захочешь, не прикрыть мужской и женской срамоты; тут на листьях груши появился грибок, напоминающий собой нечто из фильма ужасов; тут началась засуха, и уже третью неделю нет дождя, и все начало увядать, и так до бесконечности. И ты, приезжая с работы отдохнуть в сад, бегаешь и опрыскиваешь деревья от гадов летучих и ползучих, от болезней и грибов, поливаешь его по три часа кряду и понимаешь, что райское наслаждение есть только от селфи в Инстаграме. А сад – это каждодневный уход и труд. Это только древний кочевник-иудей, налетами захватывая оазисы Ханаана, ощущал в них наслаждение после голой и бесплотной пустыни, пока не превращали эти оазисы опять в пустыню. И на них опять возвращались земледельцы, чтобы возрождать свои сады.

Конструктор

Свое предчувствие конца привычного мира юный Колдун выразил, сделав из советского железного конструктора, в котором будущие строители коммунизма собирали свои стальные машины, скелет динозавра. Вот только обратно из скелета динозавра уже не возможно было сделать по инструкции стальные машины. Детали были согнуты в дугу, чтобы походить на скелет некогда живого существа. Жаль, что в перипетиях рыночных реформ скелет динозавра был утрачен неизвестно когда и где, потому как ему самое место в Доме-музее ставропольских казаков-постмодернистов.

Незримые конструкторы детских и взрослых конструкторов программируют будущее, загоняя его в жесткие рамки определенным набором деталей и крепежа. Возьмем, к примеру, Лего. Из его деталей можно сделать ограниченное количество поделок, и если ты хочешь сделать что-то еще, покупай новый набор.

Однажды на выставке я видел, как из разных наборов Лего художник собрал концлагерь. А мог бы собрать Ельцин-центр. Но на то он и художник, чтобы выходить за рамки дозволенного, все остальные ведь собирают Лего по инструкции.

А кто пишет инструкции? Правильно, незримые конструкторы. Вот в конце 80-х незримые конструкторы нашли молодых и бойких реформаторов, обучили их за океаном работе с набором деталей, таких как «свободная торговля», «рыночная экономика», «приватизация», и отправили собирать «новую Россию» из деталей советского конструктора. А в это время другие, молодые и бойкие, перевозили через границу в китайских пуховиках деньги незримых конструкторов и на них скупали самые ценные детали советского конструктора. И пока бывшие советские инженеры и ученые возили в огромных сумках польский ширпотреб и торговали им на рынках, незримые конструкторы прибрали к своим рукам нефть, газ, заводы и пароходы.

Этим незримым конструкторам тогда казалось, что они сложили для себя слово «вечность» из четырех русских букв. И нам, винтикам их конструктора, тогда тоже казалось, что эта «Ж» «О» «П» «А» навсегда.

Одного только не знали незримые конструкторы, что настоящему художнику законы не писаны. И он может выйти за границы дозволенного, сделав из деталей советского железного конструктора скелет динозавра. Вот только обратно из скелета динозавра уже невозможно сделать по инструкции стальные машины.

Подкова

Эпоха, позже названная «лихими 90-ми», подобно садовой улитке, вползала в южный городок медленно, но верно, все 80-е, оставляя после себя бадылки на полях «вековой дружбы строителей коммунизма» да гумус алчности в человеческих душах. Это было время, когда все то, чему тебя учили в школе и дома, шло в полное противоречие с тем, что творилось на улице, в школе и даже дома. Два мира, идеальный мир «строителей светлого будущего» и реальный мир горбачевской перестройки, разбегались в противоположные стороны, пока между ними не рухнула земля, которая, как оказалось позже, держалась исключительно на циркулярах и решениях партсъездов. Советский эксперимент по созданию «нового человека» полностью провалился. И начало конца этого эксперимента Колдун наблюдал воочию в школе.

Ты, моя дорогая читательница, сейчас попробуешь мне возразить и повторишь вслед за нынешней пропагандой, что «советское образование было лучшим в мире». Лучше, чем что? Чем нынешний дистанционный симулякр? Однозначно. Да, советское образование было фундаментальным и энциклопедичным – это тоже однозначно. Но у него было два больших изъяна. Слабое развитие критического мышления – именно поэтому жители «самой образованной страны» весь конец 80-х заряжали у экранов телевизоров банки с водой, крема, мази и Бог еще знает что под руководством чумаков и кашпировских, а первую половину 90-х несли свои кровно-заработанные в «МММ» и «Хопёр-Инвест», чтобы навечно закапать их, подобно золотым монетам Буратины на «Полях Чудес Страны Дураков», в надежде, что лис Гайдар и кот Чубайс выполнят свои обещания лучшей жизни для народа. Поэтому не надо мне рассказывать про «самое лучшее образование в мире».

И второе – это учителя. Вспомните своих школьных учителей. Большинство из них пошло в профессию не по призванию и не от хорошей жизни. У большинства из них не сложилась личная жизнь. Разве могли эти люди, которые попали случайно в профессию, с неустроенной личной жизнью, создавать «новых людей», когда сами они таковыми не являлись и даже не стремились такими стать.

Нет, конечно, были и те учителя, которые жили своей профессией, и именно благодаря ним мы и влюбились в их предметы и, вполне возможно, связали свою дальнейшую жизнь с историей, физикой, химией, астрономией и Бог еще знает чем. А были и те, и их было большинство, кто не любил ни свой предмет, ни своих учеников, превращая посещение школы в пытку.

У Питера Брейгеля, нидерландского живописца, есть картина, на которой изображена процессия из пяти слепых и немых мужчин, которых ведет такой же. Она называется «Слепой ведет незрячего» и восходит к словам Иисуса: «Они слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то они оба упадут в яму». Так вот, все 80-е нас и вели «слепые вожди» из ЦК КПСС, «слепые вожди» из обкомов и горкомов, «слепые вожди» из вузов и школ. И, когда мы все-таки упали в яму, кто оказался в этом виноват? Но мы-то, слепые и немые дураки, до сих пор продолжаем вести себя такими же слепыми и немыми дураками, все падая и падая в яму.

В начале 80-х стало очень модным носить вязаные шапки «петушки», достать их, как и все остальное в СССР, было задачей очень непростой. Колдун долго просил родителей найти ему такую шапку, пока однажды его бабушка, выстояв огромную очередь в Москве, не привезла ему ее. Радости Колдуна тогда не было предела, ведь он стал частью стаи. И вот, когда в южный наш городок пришли холода, Колдун надел модную шапочку, которая, кстати, ему совсем не шла, она вообще, по-моему, никому не шла, люди в ней выглядят полнейшим недоразумением, хотя, возможно, они им изначально и являются, а шапка «петушок» лишь обнажает видение этого нехитрого феномена.

Так вот, когда Колдун, возвращаясь вечером после уроков домой, проходил по темной улице – а улицы 80-х практически не освещались, – сзади чья-то хваткая рука сдернула с его головы модную шапочку, и перед собой он только и увидел спину убегающего подростка лет 14–15. Колдун попытался погнаться за ним, но можете себе представить, какого это бежать с ранцем за спиной и спортивной формой в холщовом мешочке в руке. Естественно, злодея он не поймал. И даже если бы поймал, то не факт, что смог бы отобрать свою шапку.

Короче, пришел Колдун домой весь в слезах. Ведь он мечтал быть как все, а анонимный злодей на темной улице советской действительности лишил Колдуна этой возможности. С тех самых пор Колдун и решил быть не как все, а стать самим собой.

И вот вчера, когда мы с девочкой моей гуляли в заснеженном ставропольском лесу, в котором, наконец-то, со времен начала ковидной пандемии стало не так людно, как на карнавале в Рио-де-Жанейро, и можно насладиться тишиной, я вспомнил эту историю про шапочку, и только я произнес фразу: «С тех самых пор, Колдун и решил быть не как все, стать самим собой», я увидел в овраге висящую на небольшом дереве, покрытую ржавчиной, старинную лошадиную подкову. Говорят, что найти подкову – это к счастью. А найти подкову, висящую на дереве в зимнем заснеженном лесу, это, наверное, к очень редко встречаемому счастью. Вот ты, моя дорогая читательница, много раз видела в зимнем лесу висящую на дереве лошадиную подкову?

Вот и я увидел такое в первый раз в своей жизни. Счастье мое, просыпайся, пора уже и позавтракать в это чудесно-туманное воскресное утро.

Вокруг света

(история, рассказанная бывшим комсомольцем)

Самого постановления Партии я не видел, но когда во все районные ЦК пришла команда первым и вторым секретарям, а также комсомольским лидерам в обязательном порядке сдать сперму, отказаться я не мог. Где-то там, в коридорах брежневского Политбюро, ощущавшего скорый конец знакомого нам мира, забрезжил лучик надежды, и было решено собрать лучший партийный биоматериал, чтобы в случае катаклизма быстро восстановить популяцию строителей коммунизма.

В назначенное время явился я в спецполиклинику, где медсестра отвела меня в отдельный кабинет, выдав мне предварительно баночку из-под майонеза. В кабинете на столе перед диваном, на который я осторожно присел, лежали журналы «Крестьянка» и «Работница». Взял я в руки журнал «Крестьянка» и задумался. А кто, в сущности, меня больше заводит: работница или крестьянка?

***

Вот тебя, моя дорогая читательница, будь ты молодым комсомольцем, кто из них был тебе больше по душе: крестьянка или работница? И чем, собственно, отличается крестьянка от работницы? И разве крестьянка не работница? А работница разве не из крестьян?

Вот, давеча спрашивал у студентов, зачем они смотрят, как кто-то в ТикТоке режет мыло. Все отвечают, что их это успокаивает. А еще студенты нынешние смотрят, как кто-то в ТикТоке ест. Наверное, мыло, которое предварительно нарежет. И тоже говорят, смотрят потому, что их это успокаивает.

Один индийский гуру из Воронежа учил меня, что достаточно всего пяти вопросов, чтобы осознать всю иллюзорность бытия. И вот внимание, второй вопрос: «Где это вы так нервничаете, что вам нужно успокаиваться, смотря, как кто-то в ТикТоке режет мыло и ест?».

И что же мне отвечают нынешние студенты. Мы, говорят, нервничаем на парах… Это они на парах нервничают! Им самим не смешно? Вот я на парах действительно нервничал, но далеко не на всех и крайне редко. Потому как было из-за чего нервничать. Ведь каждый из нас, студентов-историков тогда еще пединститута, прекрасно знал, что четвертая часть будет отчислена после второго курса, потому что не сдаст экзамен по Средним векам. Потому как всегда так было и так будет. И этот чертов экзамен дался мне такой болью и кровью, что по сравнению со мной злоключения Томмазы Кампанеллы, который попался мне в билете, просто полевые цветочки. А еще уголовное право у нас на пятом курсе вел человек, который лично вынес одиннадцать смертных приговоров взяточникам и несунам. Кто-то пытался вынести с мясокомбината палку колбасы, и был задержан, осужден и расстрелян по приговору нашего сурового преподавателя. Вы думаете, он пощадил бы хоть одного из нас, если бы мы не подготовились хоть к одному семинару?

А в современной системе высшего образования отчислить нельзя никого, поэтому в вузе учатся не только те, кого в наше время туда не подпускали на пушечный выстрел, но даже те, кого евгеническими экспериментами с алкоголем зачали в «Городе Солнца» Томмазо Кампанеллы.

И тогда я решил задать третий вопрос. Внимание, вопрос: «Из-за чего это вы так нервничаете на парах, что вам нужно успокаиваться, смотря, как кто-то в ТикТоке режет мыло и ест?».

И как ты, моя дорогая читательница, ответила бы на этот вопрос? А вот мои студенты отвечают, что нервничают они из-за неуверенности в будущем, отчего у них постоянная депрессия. Ты только осознай: «из-за неуверенности в будущем»! А ведь они не жили в 90-е, когда возле ЦУМа стояли одетые в хламиды адепты «Белого братства», вещающие о скором Конце света, меж них бродили одетые в черное баркашовцы с красными свастиками на руках, ожидавшие второе пришествие русского Христа в Галиции, а промеж них протискивались люди в малиновых пиджаках и черных кожаных куртках, решавшие с помощью «стрелок» и «жмурок» глобальную проблему контроля табачных и продуктовых ларьков. А ты в это время сидел на сломанной лавочке в центральном парке с ножом в кармане, потому как без ножа в парк в те времена лучше было не соваться, и читал купленный на всю стипендию четвертый том Карлоса Кастанеды. И будущее твое было настолько туманным и неопределенным в этот момент, что даже Дон Хуан с Доном Хенаро не взялись бы его предсказать. Однако никакой депрессии у меня не было.

И тогда я решил задать им четвертый вопрос. Внимание: вопрос: «Поднимите, пожалуйста, руки те, чьи бабушки и дедушки были дворянского происхождения?».

И как ты думаешь, моя дорогая, хоть кто-то и когда-то поднял руку? Ни разу, никто. «Господа все в Париже» – сказал как-то герой Михаила Булгакова и оказался абсолютно прав.

И вот тогда я решил задать последний пятый вопрос, как советовал мне один индийский гуру из Воронежа. Внимание, последний вопрос: «Объясните мне, откуда у вас, потомков крепостных крестьян, болезнь, придуманная дворянами, чтобы оправдать собственное никчемное существование и паразитический образ жизни?».

Ответь мне, дорогая? А пока мы вернемся к рассказу комсомольца.

***

Полистал, значит, я «Крестьянку» и «Работницу», толку – ноль. Не заводит, хоть убей. Ни крестьянки, ни работницы. Положили бы хотя б «Playboy», да только где ж его возьмешь. Открыл я дверь и попросил тогда у медсестры журнал «Вокруг света». Та говорит, нет его у нас. А я говорю ей в ответ, хотите я сейчас в «Союзпечать» быстро сбегаю и возьму. И сбегал, потому что журнал хороший. И медсестра тоже ничего.

И действительно, отличный оказался журнал, через пять минут вынес я баночку из-под майонеза и передал ее медсестре для благого дела строительства коммунизма. Вот так, за пять минут я, можно сказать, и объездил «Вокруг света», а сам журнал оставил в кабинете, дабы и другие строители коммунизма не испытывали впредь трудностей, подобных моим.

Джинсы

Давно заметил, что есть одежда сексуальная, а есть асексуальная. Другой нет. Поэтому надо в магазинах одежды сделать всего два отдела: «сексуально» и «асексуально». И совершенно произвольно развешивать там одежду. А раз в две недели менять вывески. Потому как эстетический вкус, как и запах, и цвет, вещи совершенно субъективные. И навязывать кому-то свое субъективное видение мира в розовых очках может себе позволить только Абсолют. Остальным низя, потому как «Quod licet Iovi, non licet bovi», что в переводе на наш, родной, значит: «Во что позволено одеваться одним, то другим на жопу не натянуть».

Гуляя каждый вечер со своей девочкой по тому небольшому участку Ставрополя, который не стремится нести тебя вниз или заставлять штурмовать вершины, проходим мы мимо витрин одного презабавного магазина. Раз в несколько дней его сотрудники выбирают самую асексуальную одежду из имеющейся у них и наряжают в нее манекенов, стоящих в витринах. И каждый раз, когда мы проходим мимо, волна детского восторга охватывает нас, потому что еще ни разу не было так, чтобы одежда эта хоть чуть-чуть соответствовала нашему эстетическому вкусу. Все время мимо. Мы даже спустя два года прогулок зашли в этот магазин, чтобы выяснить, где именно они берут то, во что обряжают манекенов. И ты, моя дорогая читательница, не поверишь, но они берут это в Италии. Причем это стоит каких-то сумасшедших денег даже со скидкой. И, наверное, кто-то в этом магазине покупает себе одежду и ходит в ней. И даже, наверное, стоя у зеркала, считает себя вершиной сексуальности.

Своеобразный эстетический вкус Колдуна начал формироваться в старшей школе, когда мама привезла из Москвы ему первые джинсы. До этого он ходил, как все в школу, в синей школьной форме поверх белой рубашки. И был частью единого школьного организма, разделенного гендером на мужское, бело-синее, и женское, бело-коричневое, надежно скрывавшее под собой первые ростки сексуальности. Это сейчас, когда подростки, выросшие в СССР, поседели и отрастили себе пивные животы, школьная форма пионерок будит в них глубоко подавленные алгеброй и химией гормональные всплески. А тогда девичья школьная форма ничего ни в ком не будила. В отличие от журнала «Playboy» и фильма «Эммануэль».

Кстати, ты моя дорогая читательница, никогда не задумывалась, отчего это нынешние российские олигархи и пожилые силовики все переключились на спортсменок? Я тебе открою этот секрет. В далекие советские времена, когда по двум единственным каналам без устали целовались члены политбюро, единственной разрешенной партией и правительством формой сексуального воспитания молодежи были фигурное катание и художественная гимнастика. И там молоденькие девичьи тела были несильно упрятаны в одежду, отчего будили множественные юношеские фантазии. А потом юноши повзрослели, нюхнули все прелести жизни, а когда фортуна повернулась, наконец, к ним лицом, решили, что пришло время достать глубоко подавленное юношеское либидо. Так в Государственной думе и появились все те люди, которых при Николае II туда бы близко не допустили.

Первые джинсы Колдуна были индийскими. Предприимчивые потомки кочевников ариев и земледельцев дравидов, в отличие от геронтологической клиники ЦК КПСС, быстро поняли, что если есть спрос, то надо срочно на него реагировать. Поэтому индусы стали поставлять в СССР джинсы, отвечая на чаяния советских модников. Качество индийских джинсов было, прямо скажем, плоховатым, при стирке они теряли цвет, сама ткань была тонкой и быстро приходила в негодность. Однако стоили они баснословных денег, и купить их можно было только в Москве, отстояв огромную очередь.

Я до сих пор не могу понять, почему страна, которая делала ракеты для полетов в космос, не могла делать джинсы? И ведь не только джинсы. Все товары, предназначавшиеся для людей, в СССР делались крайне плохо или не делались вообще. Такое чувство, что социализм в СССР строили вообще не для людей. Нет, с одной стороны, были бесплатные образование, медицина, жилье, путевки в санатории, работа для всех, но с другой – постоянный дефицит товаров народного потребления, огромные очереди в магазинах и пустые полки. И абсолютно асексуальная одежда для населения. Ну и, конечно, привилегии для партэлиты – собственные спецполиклиники, спецмагазины с другим ассортиментом товаров, нежели для остальных граждан и т. д. Никакого «рая всеобщего равноправия» не было и в помине. Потому как эгалитаризм в СССР так и не сложился. Всегда кто-то был «равнее» других.

Через неделю после того, как Колдун стал обладателем джинсов и начал в них ходить в школу, бросив вызов системе, играя с пацанами после уроков, он споткнулся, упал и обнаружил белесое пятно на коленке, которое дома закрасил фломастером. Качество индийских джинсов было отвратительным.

В 90-е, став обладателем оригинальных американских джинсов, я понял, что то, что поставляла нам Индия во времена СССР, никак нельзя было назвать джинсами. У меня есть клеши, которые я ношу уже более 15 лет, и с возрастом они выглядят только круче. И каждый раз, натягивая их на себя, я повторяю:

Не носите джинсы Levis,

В них ***ли Анжелу Дэвис,

А носите джинсы Lee,

В них Анжелу не ***бли.

Хотя ты, моя дорогая читательница, вряд ли знаешь, кто такая Анжела Дэвис, и за что именно ее ***ли совсем не по любви, и почему теперь себя она считает лесбиянкой. Но это совсем другая история.

А индийские джинсы через полгода носки совсем потеряли цвет и форму и отправились в мусорный бак. С тех самых пор Колдун понял, что гоняться за модой не стоит, а покупать вещи нужно только качественные, потому что им нет сносу.

Недавно, читая студентам лекции по истории и культуре Древнего мира, понял я, почему погибли индийские цивилизации Хараппы и Мохенджо-Даро. Кочевники-арии тут совсем ни при чем, они пришли в Индию, когда эти города были уже заброшены. Причина кризиса кроется в другом.

Цивилизации эти были эгалитарными, каждый житель имел равные социальные и гражданские права, условия жизни были примерно равные у всех. Жители городов посещали эротические танцы, йогу и стоматологов. Баловались вегетарианством. Все дома имели доступ к водопроводу и канализации, включая систему дренажа. В каждом доме был туалет с подведенной к нему канализацией. И это более четыре тысяч лет назад, когда большинство жителей нашей планеты, в лучшем случае, вытирало задницы лопухом.

Одни ученые говорят, что сгубила их засуха, а другие – постоянные наводнения. А я думаю, что всему виной стало то, что в Хараппе и Мохенджо-Даро умер читатель. Жители этих городов просто перестали читать, сидя на своих удобных унитазах. Сначала исчезла письменность, ведь если нет читателя, то для кого тогда писать. А когда люди перестали читать, то исчезли удобные унитазы, йога, эротические танцы и стоматологи. Горожане перебрались в сельскую местность и там научились вытирать задницу лопухом. А потом пришли кочевники-арии и запретили всем дравидам есть мясо. Потому как тому, кто книжки не читает, белка для развития мозга не нужно. А себе взяли у дравидов йогу, эротические танцы и стоматологов. И еще сексуальную одежду, в которой выступали дравидские танцовщицы. А через 4000 лет стали делать джинсы плохого качества для советских модников, читавших умные книги.

Слова

(история, рассказанная Колдуном)

Кто-то из мудрых анонимов написал в подъезде панельной девятиэтажки южного городка: «В начале было слово!». Не менее мудрый другой аноним, ниже добавил «Все слова – пи***ж!».

Истину эту я понял очень быстро, так как вырос в маленьком южном городке на Кавказе, где всегда говорят одно, а делают совсем по-другому. И человек, который сегодня называет тебя братом и другом, завтра может выстрелить тебе в спину. Нет, не в грудь, смотря прямо в глаза, для этого нужна особая смелость, а именно в спину.

Все свое детство я болел. Все детство я мучился соплями, кашлем, бесконечными ангинами, простудами, всевозможными вирусными заболеваниями. Гланды мне удалили вместе с аденоидами за месяц до того, как я пошел в первый класс. Говорил я тогда очень тихо, меня посадили на первую парту, поближе к учителю. В стаде юных приматов социальная стратификация построена по принципу: кто производит много шума, тот и главный. Собственно, все эти ночные ездуны на приорах, будящие ночью спящие районы своим говнорэпом, как раз и подтверждают это наблюдение этологов. Кстати, вы тоже, наверное, замечали, что, чем громче музыка из машины, тем она дерьмовей. Никогда не замечал, чтобы ночью на всю округу из заниженных приор звучал Гарик Сукачев или Юра Шевчук. Почти всегда это какой-то гнусавый голос с хроническим насморком, напоминающий мне озвучку западных видеофильмов конца 80-х, который рассказывает о перипетиях своего нехитрого бытия. Так вот, шума я не производил, поэтому с лидерством в школе у меня как-то не задалось.

Нас в классе было два болезненных щуплых доходяги, на фоне остальных горских здоровяков. Подобное притягивает подобное, мы как-то сблизились и играли вместе на улице и даже называли друг друга друзьями. Звали его Иса, это арабский эквивалент имени Иисуса. Как это ни странно звучит, но моим другом детства был Иисус. Мы вместе росли, учились, играли, бегали за девчонками, и даже первый раз вместе попробовали алкоголь. А дружба наша закончилась тогда, когда мы пошли на поводу у большинства.

Особенностью молодой стаи приматов является периодическое выяснение отношений между примерно равными по силе особями. Поэтому пацаны из нашего класса регулярно ходили драться с пацанами из других классов. То было святое время, когда сотовые телефоны встречались только в произведениях писателей-фантастов, поэтому видео этих драк не попадало в социальные сети, и по каждому из них не устраивали публичные разборки в Министерстве образования или в ток-шоу на Первом канале. О драках этих практически никто из взрослых не знал, а пара лишних синяков или разбитый нос объяснялись игрой в футбол. Это сейчас у поколения геймеров фингал под глазом вызывает ажиотаж достойный новостной ленты Первого канала, а тогда дети на улице играли в подвижные игры, лазали по стройкам, жгли костры и бросали в них выброшенные баллончики из под дихлофоса. Поэтому травмы были неизбежны.

Но нужно отметить, что драки эти были подчинены своим правилам. От класса выбирался боец, сходный по силе и комплекции с противником, и бились они обычно до первой крови.

Но однажды так случилось, что класс, выбранный в противники, не пришел, а посмотреть драку собрался не только весь мужской актив нашего класса, но и пара соседних. И тогда, чтобы не пропадать шоу, вожаки решили устроить бой доходяг. Доходяг ведь не жалко, да и увечий они друг другу особо не нанесут. А из доходяг были только мы с Исой. Не помню точно, какими именно словами они смогли настроить друг против друга двух друзей, но через полчаса мы с неподдельной ненавистью пинали друг друга своими тощими руками и ногами. Это я сейчас понимаю, как работает это геббельсова пропаганда ненависти, и могу ей более или менее противостоять, но в свои тринадцать лет я еще не смог. В какой-то момент мне удалось повалить Ису, сесть на него сверху и с каким-то животным остервенением бить его кулаками, стараясь попасть по лицу. Он уворачивался и защищал лицо руками, но выбраться из-под меня не мог. До сих пор эта сцена стоит у меня перед глазами. В тот момент, сознание мое как бы раздвоилось на части. Одна часть, истошно вопя, била своего единственного друга в классе по имени Иисус, вторая смотрела на это онемев от происходящего. А потом я потерял сознание.

Пришел я в себя чуть позже, кто-то из одноклассников брызгал мне лицо водой. Судя по лицам стоящих рядом, я понял, что шоу, на которое рассчитывали собравшиеся, в полной мере не удалось, но мне было уже все равно. С тех пор больше друзей у меня в классе не было. А потом я перешел в другую школу, поближе к дому.

***

Историю эту, я внезапно вспомнил, когда серебряное распятие на твоей шее, раскачиваясь в такт ритмичным движениям, било меня по лицу, как когда-то я своего друга Иисуса.

Прыжок в неизвестность

Взросление подростка в южном городке, втиснутом в узкую полосу между морем и горами злой волей Петра I, сопровождали вечные ветра, дующие то в одну сторону, то в другую и своими голосами звавшие за собой. Так получилось, что Колдун попал в компанию друзей своего старшего двоюродного брата, таких же неуемных и странных личностей, неосознанно искавших самих себя и свое место в мире солнца, моря и вечных ветров. Времяпрепровождение их большей частью не выходило за рамки подростковых развлечений познесоветсткой эпохи: дворовый футбол, купание в море, фланирование по улицам города компанией, потому как к концу 80-х фланирование в одиночку в южном городке могло закончиться печально, в лучшем случае тебя могли просто обшмонать в поисках денег, в худшем – избить и «раздеть» (снять приличную одежду, которая была на тебе). Суровая реальность врывалась в идеальный мир подростка, сформированный школой и классической литературой. Махачкала конца 80-х была Диким Западом с его волчьими законами молодежных банд, спускавшихся, подобно индейцам, с окрестных гор и угрожавшим мирной жизни городского подростка. Поэтому на книжной полке Колдуна Фэнимор Купер быстро сменил Льва Толстого. Этика ненасилия вкупе с благородством потомственной русской аристократии входила в когнитивный диссонанс с реалиями жизни.

Но было в компании Колдуна одно развлечение, которое сильно выбивалось из общей массы досуговых мероприятий позднесоветской эпохи. Называлось оно «прыжок в неизвестность». Сейчас уже и не узнать, кто и когда так обозвал его, но общую идею название это передавало полностью. Раз в месяц по предварительной договоренности рано утром они собирались у железнодорожного светофора, и ждали товарный поезд, который обычно останавливался, забирались в вагон и отправлялись в путешествие, не зная, где и когда будет следующая остановка. С собой у ребят было немного еды, воды и денег. Поезд мог ехать полчаса, час и иногда два. Когда он очередной раз останавливался, они выходили и исследовали местность, куда их забрасывал инстинкт древних путешественников. Это были поездки без определенной цели, и Колдун не знал других подростков ни в своем дворе, ни в соседних, кто бы практиковал такое. А потом заброшенные в неизвестность подростки пешком возвращались домой или, если было далеко, ждали товарный поезд, идущий в сторону дома.

Однажды поезд, на котором они отправились в неизвестность, мчался, не сбавляя хода более пяти часов, забросив их практически на окраину обитаемого мира. Когда он немного сбросил ход, парни спрыгнули с него в чистую выжженную солнцем прикаспийскую степь. Вокруг была только желтая сухая трава, палящее солнце, рельсы, уходящие к горизонту и шесть пионеров. И больше ничего. И тогда они отправились по этим рельсам, надеясь найти хоть что-то в этой бесплотной пустоши. Они шли, а она все не кончалась и не кончалась. Не было ничего, ни поездов, ни людей, ни звуков, НИ-ЧЕ-ГО. Только солнце и рельсы, уходящие за горизонт. Часа через три, когда закончилась вода, они наконец-то добрались до маленького поселка. Наверное, именно так чувствовал себя матрос, сидящий на мачте корабля Колумба, когда впервые увидел землю Кубы. Юношескому ликованию от того, что на горизонте показались неровные линии человеческого жилья, так же не было предела. В поселке они смогли попить и поесть, и даже купить в магазине бутылочное пиво, страшнейший дефицит в советские времена. Шесть подростков, из которых Колдун был самым младшим, только что вышедшие из библейской пустыни, сидели на окраине мира и пили пиво, передавая по кругу одну за одной стеклянные бутылки. Домой они вернулись ночью.

Европейские ценности

Первое знакомство Колдуна с европейскими ценностями случилось тогда, когда его, а также еще десятка три подростков из южного пыльного городка отправили по культурному обмену в Чехословакию. Там уже на месте оказалось, что Колдун попал в команду юных альпинистов, и для него это стало большим откровением. Как, впрочем, и для всех подростков, приехавших из пыльного южного городка. И хотя пару раз они участвовали в восхождении и даже покорили одну из небольших скал, оставив в специальной книге свои автографы, чешским инструкторам сразу стало ясно, что к ним прислали совсем не спортсменов.

Зато уже в юном возрасте Колдун оценил вкус настоящего чешского пива. Да, и еще вкус настоящей европейской толерантности. В маленьком чехословацком городке, где проживал наш отряд псевдоальпинистов, была достаточно большая община цыган, которые вели себя предельно нагло и бесцеремонно по отношению ко всем остальным. Но чешские цыгане никогда не сталкивались с дагестанцами, и первое знакомство с нашим отрядом неприятно их удивило. Уже через неделю заметно присмиревшие местные цыгане обходили стороной улицу, на которой мы жили.

А потом нас привезли в пражский зоопарк, где Колдун воочию наблюдал картину, которая станет потом квинтэссенцией всего шоу-бизнеса эпохи первоначального накопления капитала. Когда у клетки с шимпанзе собирались зрители, один из самцов начинал мастурбировать. Как только зрители расходились, он прекращал.

Из этой первой своей заграничной поездки Колдун вынес несколько мыслеформ, сконструировав их в слова значительно позже. Приведу их тут почти дословно:

«Нацизм рождается там, где группа маргиналов, совершенно нагло и по-хамски навязывает свою модель поведения большинству, пользуясь его пассивностью. Нацизм начинается там, где группа маргиналов расчеловечивает любые другие группы людей в совершенно произвольном порядке. Нацизм рождается там, где группа маргиналов убеждает большинство в том, что их счастье возможно только путем жесткой эксплуатации или физического уничтожения расчеловеченных».

И совсем не важно, кто эта маргинальная группа, навязывающая всем свою бесчеловечную картину мира – штурмовики Рэма или эсэсовцы Гитлера, украинские необендеровцы или боевики ИГИЛа, заокеанские трансгендеры или мужеподобные фемины из Белого дома.

И второе – публичная демонстрация собственных сексуальных патологий и девиаций становится единственным способом самореализации в жестко иерархизированной стае лысых обезьян.

Как позже спел про это Шнур:

«Такой вот шоу-бизнес,

Е***ный мазафака…»

Дендрарий русской интеллигенции

(стих, рассказанный Колдуном тут просто так)

Несколько лет назад на фестивале «ArtDonum» ставропольские казаки-постмодернисты, подобно демиургу Папе Карло, создали свой «Дендрарий русской интеллигенции». Строки эти – память о том легендарном событии.

Вот Солженицын с томиком «ГУЛАГа»,

Стоящий на краю антисоветского оврага,

В своем стремлении к свободе

Себе сменивший кукловода.

Маркиз де Сад – он с веткой крепкой

Здесь ждет твою соседку Светку,

Чтоб научить ее императиву,

Еще морали, но уже крапивой.

Вот Хакамада тонкою березкой

Нас ожидает прям у перекрестка

Капитализма с человеческим лицом,

Куда нам не дойти никак пешком.

Здесь вождь нацболов Эдуард,

Вперед ведущий авангард

Художников, поэтов злых

В начале сытных нулевых.

Вот Новодворская с котом

Ругает громко избирком,

А кот молчит, ему нет дела

До демократии, что одряхлела.

Тут наш шашлычник Джугашвили

Готовит с Сургучевым чахохбили,

Потом пути их разойдутся,

Что аж потомки ужаснутся.

Вот Сахаров, а с ним – два негра,

Не ставших радиоактивным пеплом,

Ведь песенка про «чунга-чангу»

Не научила нас подлянке.

Хотели сделать мы еще и Горбачева,

Но кончились поленья, право слово,

Однако принимаем мы заказы,

Готовясь к биеннале и показам.

Фашизм

Однако впервые с фашизмом Колдун столкнулся чуть раньше, когда группа юных псевдоальпинистов приехала в столицу нашей многонациональной Родины. И если дома, в пыльной и жаркой Махачкале, в 80-е годы еще никто не делил никого на нации и этносы, на местных и залетных, на своих и чужих, то в «нерезиновой» бацилла фашизма уже прочно обосновалась, овладев телом советской дружбы народов. Именно там Колдун впервые в своей жизни столкнулся с национальным вопросом, когда его, внешне абсолютно простого русского паренька, какие-то потомки московской лимиты обозвали «чуркой». И тогда же он впервые услышал слово, навсегда ставшее характеристикой убогой столичной ментальности: «понаехалитут».

А через несколько лет зараза эта, не вытравленная в свое время чекистами из бендеровских окрайн, захватила не только первопрестольную, но и расползлась по всей стране, предрешив ее дальнейшую горькую судьбу.

Первая любовь

Первая любовь нашла Колдуна сама, обнаружившись в его ранце запиской, в которой красивый девичий почерк сообщал, что Колдун очень нравится обладательнице этого почерка и она предлагает ему свою дружбу. И если Колдун был согласен, он должен был через два дня после уроков ждать обладательницу красивого почерка у трансформаторной будки, у которой, собственно, и кончалась первобытная саванна, если идти в школу из дома или же, наоборот, начиналась, если возвращаться домой.

Ты вообще, моя дорогая, помнишь свое первое свидание? И даже не само свидание, а все те эмоции и чувства, которые ему предшествовали? Не помнишь? И я не помню… А ведь они были, и были нешуточные, хоть по-детски и наивные, но память-злодейка стирает одни воспоминания, чтобы заполнить освободившиеся кластеры биологического жесткого диска в нашей голове какой-то несусветной хренью, вроде похорон Л. И. Брежнева. И как Колдун не силился вспомнить, какие именно чувства и эмоции предшествовали его первому свиданию, ничего кроме черно-белых телевизионных кадров с катафалком, на котором везут Леонида Ильича к Кремлевской стене, из памяти не всплывало. Видимо, треклятые рептилоиды, оставившие шрамы на его спине, серьезно покопались в воспоминаниях, случайно или преднамеренно затерев часть файлов.

Помнил он только, что когда через два дня после уроков у трансформаторной будки, за которой начиналось первобытная саванна южного городка, Колдун увидел обладательницу красивого почерка, впервые в жизни своей почувствовал он горький привкус слюны разочарования. Хозяйка красивого почерка совсем не была похожа на моделей журналов «Playboy», которые Колдун однажды обнаружил в комнате своих родителей. Это потом уже Колдун узнал, что и модели журнала «Playboy» не похожи на себя в обычной жизни, а весь гламурно-эротический их блеск достигается работой визажистов и ретушированием фотографий. Можешь ли ты, моя дорогая, предположить в каких нешуточных, но по-детски наивных сексуальных грезах прошли те два дня, что предшествовали свиданию Колдуна с обладательницей красивого почерка?