Читать книгу НЕпокорная степь - Елена Антонова - Страница 1

Предисловие

На большой земле, прозванной красивым названием – Услада Необъятная, раскинулись множества государств и народов, живущих по чести и совести в гармонии и мире с матушкой природой и меж собой. Среди многочисленных величавых и обширных белокаменных царств, что друг от друга разделялись реками и морскими протоками, оберегаемые ими же, в лоне непроходимых лесов, отдельно от остальных государств, расположилась немногочисленная народность – ридняне, живущие на земле своих предков, истоки основания которых уходили в глубь истории и происходили от Белых богов. А звалось это маленькое, но чудное государство Ридною, что на языке риднян обозначало “родная земля” или “земля рода”.

Этот забавный и трудолюбивый белокожий народец, свободный от всякого властителя, не подчинялся никому из государей соседних стран и о царях и их боярах слыхивал лишь в песнях, да сказаниях старцев. В отличии от остальных жителей Услады Необъятной, в богов-идолов не веровали. Поклонялись ридняне лишь природе: Земле-матушке, да отцу-Красно-Солнышко и жили, согласно вере своей: на заре просыпались для трудового дня, а с закатом устраивали гуляния: хороводы водили под свирели и бубенцы, песни горланили, да на гуслях бренчали, а уж после веселья ложились спать с благодарением за прожитый день. Люди эти добрые никому никогда зла не делали, если не считать, что любили сплетнями делиться, и то только от скуки, а не со зла, ведь новости большой земли к ним редко доходили, а развлекать себя надо было чем-то. В общем-то ридняне – честной народ был, незлопамятный и тем более не воинственный, всяким склокам и панибратству предпочитали мир и гармонию. Промышляли они лишь земледелием, разведением скота и охотились в густых лесах, кроны деревьев которых были так высоки и обширны, что закрывали собой все небо, создавая тень в чаще лесов. На охоте или рыбалке, больше нужного не брали и к любой твари земной относились со всем уважением, почитая каждую жизнь, как свою собственную.

За праведность бытия природа их одаривала изобилием, и никто из них нужды ни в чем не знал и были они равны меж собой и не было среди них ни зла, ни зависти.

Собственно говоря, в этой истории речь пойдет о риднянах, точнее сказать об одной представительнице этого славного и честного народа, чей характер выделялся из общей толпы и чей норов изменил новый незнакомый мир, искоренив из него жестокость и мрачность, дабы привнести в него свет, справедливость и счастье…

1

От базарной площади, что расстилалась под открытым солнцем уходящего лета, на чистом поле между трех деревень: Тютева, Кетны и Чагры, раздавался гул, как от пчелиного улья. Этот гам разносился по всей округе до самых лесных просек, за которыми, по всем сторонам света и стояли эти самые деревеньки, год основания которых уже никто и припомнить не мог. Если, огибая леса, ехать по проселочным дорогам к невозделанной целине, можно было за версту услыхать этот разноперый шум, оповещающий жителей деревень о ярморочном дне и зазывающий всякого, кому было что предложить или охочего человека до веселья и праздности. По мере приближения к торговому стану, звуки становились все громче и приобретали индивидуальность, что можно было распознать их характер, отделяющий их от основной, гудящей на всю округу, какофонии.

Тут, в деревенском торжке, от каждой лавки доносились: звон бубенцов, треньканье гуслей, свист свирелей и улюлюканье дудок, цокот лошкарей, смех, радостные детские возгласы, сплетни, и спор слегка подпивших мужиков, да у лавок, бабские склоки за цветастый платок, в который уцепились обе, не собираясь уступать друг другу. Ко всему этому энергичному гвалту, присоединялись и голоса животных, выставленных на продажу, что не смолкали ни на минуту. Мычание коров, гогот гусей, ржание лошадей, блеяние ягнят и хрюканье свиней разбавляли собой складные поговорки искусных зазывал, расхваливающих свой товар и перекрикивали глашатых, что срывая свои голоса, пытались превзойти общий звуковой фон своими объявлениями. А в центре оглушительного ярморочного гомона, крик петухов и разлетающиеся в разные стороны разноцветные перья, приманивали зевак, желавших поглазеть на петушиные бои и, заработать на дурняк парочку медяков.

В этом хаосе шума и пестроты товаров, смешавшиеся с запахами леса, скошенного сена с пашень, парующей сдобы, различных фруктов и чесночных колбас, распугав птиц и всякое мелкое зверье, затесались и трое членов семейства одной из тех деревень, что проживали вблизи ярморочного перекрестия в деревне Тютева. Этими тремя были отец – плотник Никифор Радомирович, мать – Аксинья Мистиславна и их старшая дочь – Христя, свадьба которой и стала причиной приезда на ярмарку с целью отовариться к случаю. И, пока отец, разместившись у самого людного края, продавал свои изделия, мать с дочерью шныряли по торговым рядам, закупаясь всякими продуктами к застолью и вещами к свадебке.

Каждую седмицу, в течении двух месяцев, эти трое наведывались на рынок, дабы принарядить невесту, но излишне привередливой виновнице торжества все было не по вкусу, поэтому, сегодняшний день стал крайним перед свадьбой, чтобы купить уже хоть что-нибудь подходящее, иначе невесте грозило бы выходить замуж в одной лишь сорочке, ведь это было единственным убранством из всего списка наряда, что пришлось девице по душе.

Глава семейства Вятко – Никифор, был высоким светловолосым мужчиной с удивительными глазами, цвета светлой морской волны и обладал веселым покладистым характером. Носил он густую русую бороду по грудь и славился своей могучей фигурой, под стать богатырской. Привлекательный с виду мужчина был плотником и своими золотыми руками умел мастерить буквально все: от шедевров резной мебели, достойной боярских хором, до детских безделиц: свистулек и дудок в виде животных и птиц, да игрушечек разных. Славились его шедевры по всей округе и даже за ее пределами, а имя Никифора Вятко каждая собака знала, а каждый люд в Риднах желал приобрести себе в дом что-либо от искусного мастера.

Частенько плотник приезжал на базар в ярморочные дни, дабы продать свои творения и побаловать сластями да подарками свою обожаемую семью: жену и двух дочерей, в коих души своей не чаял. Но сегодняшний день, был особый случай, заставивший его в двое усердней зазывать покупателей и в двое громче выкрикивать свои кричалочки-зазывалочки.

– Не проходите люди мимо, я к вам точно без интима! Предлагаю вам на взгляд свой товар на всякий лад! Хошь, вот ложки расписные, вот кадушки вырезные, и для молодых кровать, чтоб удобней почивать! Люльки для детишек малых, табуреты – для усталых, для старушек есть клюка, чтобы куздить мужика! А для умницы-хозяйки у меня товар и байки! – Выкрикивал весело Никифор, заглядевшись на проходящую мимо дородную бабу, размеренно идущую под руку со своим пузатым мужем, поправляющим длинные густые усы, желтоватые из-за частого курения махорки. В отличии от самого торгаша, что был одет достаточно скромно, но опрятно, пышнотелые супруги, явно прибывшие на ярмарку из далека, поскольку не являлись жителями ни одной из соседних деревень, выделялись из общей толпы своей надменностью, тучностью фигур и обособленностью от остальных жителей. Выглядели они чрезвычайно напыщенно и держали свои носы высоко по ветру, разглядывали торговые прилавки прищуренным взглядом и с неприкрытым недовольством обсуждали товары, находя в них изъяны. Наряжены они были довольно богато, но, судя по выцветшим краскам в их одежде, далеко не в новое: на бабе – вышивной белый хлопковый сарафан с оборками, подвязанный широким красным поясом со стеклярусом, а на голове модный повойник в цвет пояса, супруг ее был в белой косоворотке из тончайшего льна, в серых шароварах из крапивы и в шапочке-тафье, прикрывающей его лысину.

В прохожих плотник узрел потенциальных покупателей и это его подначило улыбнуться еще шире обычного.

Парочка напыщенных прохожих, прогуливались неспешно и без интереса разглядывали товар, когда очередь подошла и до выставленных на траве изделий Никифора, что располагались с краю торгового ряда. Задрав свои носы еще выше, низкорослая чета сверкнули жадно глазами и стали перешептываться друг с другом.

По их физиономиям можно было понять, что плотницкое искусство Никифора им не приглянулось, но сам хозяин товара знал, что это они только пытаются создать такую видимость, чтобы сбить с него цену, ведь к красоте и качеству его изделий было не придраться, не зря же славился он мастерством своим по всей Ридне. Таких кудесников, досужих к торгу глава семейства Вятко выкупал на раз-два и еще больше распалялся. В нем просыпался некий азарт и Никифор из кожи вон лез, чтобы продать таким надутым гусям по-больше из своих изделий или по двойной цене, благо харизма и внешняя притягательность мужчины, на ряду с его веселым и склонным к юмору характером, содействовали ему в этом.

Никифор набрал по-больше воздуха в легкие и, растянув улыбку до ушей на выдохе, продолжил свою зазывалочку:

– И пока мужик ваш пьет и любви вам не дает, я готов его сменить и во всем вам угодить! – Еще громче крикнул продавец, потряхивая своей крученной бородой, внимательно наблюдая своими прищуренными улыбающимися глазами на реакцию замужней бабенки, что приехали из далека специально для покупки его деревяных изделий.

Дородная риднянка оживилась и на ее вздутых щеках появился румянец. Она что-то буркнула мужу и тот остановился у кадушки, в которой лежали деревянные поварешки, разделочные доски, скалки и разные столовые приборы из дерева, расписанные цветами и покрытые лаком.

Надутый женатик пошевелил усами и заговорил с ремесленником:

– Ну чего ты мелешь? Так тебе не продать ни единой своей дранной ложки, если будешь так с покупателями балакать. Ишь чудак! – Усмехнулся пузан, глядя при этом на свою, такую же пышную даму, что в точности была под стать ему. – Решил с чужими бабами заигрывать? Своими брехнями ты только оплеух соберешь на базаре, а не гроши. – Поучал риднянец, что по возрасту был лишь на пяток лет старше Никифора, но на вид – все десять.

Приземистый мужик на коротких ножках хохотнул своему остроумию, от чего его круглое пузо затряслось, а сам он напомнил искусному ремесленнику гарбуз, что вымахал на его грядке в прошлом году, и это был самый крупный овощ, пришедший Вятко старшему на ум, когда тот глядел на потенциального покупателя.

Хозяина товара зацепила колкость напыщенного индюка, коем пред ним предстал этот мужик , и ему не пристало оставить его без ответа, поэтому он улыбнулся и снова заговорил рифмами:

– Ну брешу иль не брешу, а я вот, что вам скажу: у меня есть все для всех и товар мой ждет успех: тут и скалки, и посуда, даже расписные блюда! Подходи, интересуйся, коли хошь, так ты любуйся! Оплаты за просмотр не беру, поцелуем лишь взыму!

Гарбуз на ножках возмутился и поправив свои седоватые с желтизной усы, снова буркнул, желая блеснуть юмором перед своей супружницей:

– И чьим же поцелуем ты взымаешь? Не хочешь ли ты, плут, сказать, что тебе и мой сойдет? Ты хоть думай, шо балакаешь, а то какой-нибудь ревнивец тебя пришибет!

Никифор тоже в долгу не остался:

– Ну-у-у-у, – протянул оппонент задорно, – еще не нашелся тот умелец, что рискнул бы со мною тягаться, а вот местные девки не жалуются на мои услуги, наоборот, отбоя нет от покупательниц. А что на счет поцелуя, отвечу вам так: на что мне с мужиками то цацкаться? Не-е-е, с усатых дядек поцелуй не требуется, а вот красны-девицы твоей, как раз сгодится. – Сказал он и, подмигнув пышногрудой, обратился уже к ней. – Ну, что красавица, давай оплату, – пролепетал он, подставляя щеку и указывая на ямочку указательным пальцем, – и может подарок сделаю по блату. Выбирай товар любой, а я порадую суммóй!

Баба, залившись краской, стала растерянно поправлять волосы на голове, позабыв, что они скрыты под расшитым узорами красным повойником, а вот мужинек ее шутку не оценил и, увидав, как его благоверная оживилась, сам стал похож на наливное красное яблочко, но только от злости.

Усы пузана так и заходили на его лице от возмущения. Он, пронзив своим испепеляющим взглядом, резко отдернул руку неверной супруги от своего локтя и затарахтел, словно старый тетерев, привлекая к себе лишнее внимание, охочих до новых сплетен, которых нашлось не мало:

– Я не снесу такого оскорбления к себе от какого-то низкосортного торгаша! Чтоб ты меня… да еще в присутствии моей жены… да с моей женой!? – Начал было мужик, стискивая кулаки и брызжа слюной из-под усов.

Никифор, видя как все больше зевак собирается, быстро его успокоил:

– Тихо, тихо, ты, дядь! – Весело улыбаясь, вымолвил плотник, успокаивая недовольного покупателя. – Так это жена твоя? Я-то думал дочка! Но раз так, то принимай мои поздравления, что женился на такой красотке, видимо, дядь, ты еще тот ловкач! – Хитро польстил ему торговец своих изделий, по-доброму журя его указательным пальцем. – Коль так, то поцелуев не принимаю от замужних. Я своим принципам не изменяю! – Твердо закончил он.

Уверенный в себе Никифор знал, что лесть – лучшее снадобье для таких хвастунов, как этот надутый индюк и не прогадал. Усатый, услышав, что его похвалили, сравнив с дамским угодником, да еще и жену красоткой назвали, расплылся лицом в блаженной улыбке, а вот жена его расстроилась, что не видать ей теперь поцелуя от знаменитого красавца-плотника.Толпа, что в ожидании причины для новых сплетен, окружила пятачок мастера, тоже растворилась, потому как в этой ситуации не нашла для себя ничего ординарного, когда рассчитывала поглядеть на драку.

Теперь же, прибывая в добром расположении духа, мужик был готов взглянуть на товар, который в сложившейся ситуации выглядел более привлекательным в его глазах.

Ремесленных дел мастер же, пустив пыль в глаза своей лестью и прибаутками, что исторгал из себя так же ловко, как и мастерски обходился с деревом, нагрузил покупателя и его жену половиной своих изделий, красноречиво описывая, как каждая вещь необходима им в быту и, дополняя все это юмористической репризой. На радостной ноте, распрощавшись с парочкой, он принялся ловко перекидывать медяки и чеканные серебрушки, радуясь своей удачной выручке и представляя, как счастливы будут его обожаемая женушка и дочурка, увидь они такой крупный улов, что пришелся как никогда к стати.

Пока глава семейства ликовал своей нежданной добыче, его супруга на пару с дочерью битый час блуждали по ярмарке в поисках “того самого” наряда для невесты, но “то самое ”, что-то никак не попадалось.

Жена Никифора Аксинья отличалась от своего привлекательного и веселого мужа. Ее сухое лицо с острыми очертаниями было обыкновенным, в нем не было ничего такого примечательного, за что ее можно было причислить к красавицам, скорее она походила на мышь своей серостью и простотой. Фигурой она была худощава и предпочитала в одежде темные тона, из-за чего казалась хмурой и неприветливой, но сердцем она была чиста и для всех открыта. Хоть женщина и не обладала природным магнетизмом и талантами, как у ее супруга, зато, в работе ей не было равных и все в деревне Тютева знали, что более хозяйственной бабы не сыскать, и, вдруг что, обращались к ней за советом или помощью по хозяйству, всегда она помогала и никому не отказывала. Соседи ее любили, но часто высказывались по поводу ее настроения, мол, если б она хоть иногда улыбалась, то было бы куда лучше, а так ее привычное изможденное лицо всем напоминало простоквашу. А вот с незнакомыми людьми было все наоборот, завидев ее, пришлые старались обойти стороной, уж больно впечатление она на них оказывала отрицательное из-за своих бровей, что нахмурившись, создавали видимость притязательности с некими угрожающими нотками. Малые дети и вовсе принимались рыдать в присутствии Аксиньи.

Сама жена Никифора по этому поводу не особо печалилась , а даже радовалась в душе тому, что ее оставляют в покое и зовут только по делу, да и улыбаться насильно она не любила, считала это полным лицемерием и всегда, когда здоровалась с соседями, думала про себя: “ну как люди могут улыбаться, когда у самих на душе кошки скребут?”

Третья и самая главная участница ярморочной вылазки была их старшая дочь Кристина, которую близкие звали на старый манер “Христя”. Девице вот-вот стукнуло девятнадцать и она, являлась первой красавицей во всех близ лежащих деревнях, готовилась к скорому замужеству с нетерпением и трепетом, присущим всем молодкам и юношам, которые впервые в своей жизни стояли на пороге грандиозного события, что случалось только раз в жизни.

А поскольку, юная паночка была чрезвычайно избирательна к своему свадебному наряду и не хотела ударить в грязь лицом перед подружками, а особенно перед своим женихом, то тщательно присматривалась к убранству, выставленному на лавках. К сожалению, за долгие часы поиска не было того, что зацепилось бы за ее ястребиный взгляд. Вся продаваемая одежда была скромнее, чем рассчитывала девица и подходило разве что для повседневного ношения, а ей хотелось, чтоб ее свадебный гардероб блестел от бисера и стекляруса, чтобы ее по сиянию можно было за сто верст увидать и, чтоб званные гости ослепли от такого сполоха бликов и зайчики потом весь месяц у них в глазах бегали, как бывает от вспышки молнии, когда на нее в упор смотришь. Но, кажется, мать не разделяла рвения дочери поразить гостей экстравагантностью свадебного наряда и уговаривала дочь остановиться на том убранстве, что по ее вкусу выглядело скромнее, ведь женщина считала, что скромность свадебного наряда невесты только подчеркивает ее целомудрие и кротость.

Эх, не знала мать, что кротость и Христя – это вообще две несовместимые вместе вещи. Ее – то можно было понять, ведь, для каждой матери ее дитя – самое лучшее, тем более, что постоянно занятая работой на хоздворе женщина на многие недостатки в характере дочери закрывала глаза, так как не могла уделять должного внимания своим детям, поскольку больная скотина для нее была в приоритете.

Вот и сейчас, помогая дочери со свадебной суетой, ее голова была забита суетой мирского характера, и женщина переживала о не доенной корове, двух свиньях, гусях, курах, и о том, как животные переносят ее отсутствие.

– Христя, давай уже поторапливайся, – подгоняла Аксинья свою нерадивую дочь, которая четверть часа крутилась у лавки с разноцветными атласными лентами и, прищурив один глаз, выбирала подходящую. – Нам еще свадебный венок связать надо и много всего подготовить к свадьбе: овощей отворить, тесто замесить, каравай испечь, в доме вымести, курей зарубить, колбас наделать.... – Ответственная хозяйка список могла продолжать до бесконечности, к тому же ей было так жаль тратить свое время на праздный поход по лавкам, когда дома столько работы, что она осеклась и принялась бранить свое дитяти. – Ты все ленточки полдня разглядываешь! А бери уже какие-нибудь, да быстрей домой поехали. Оксанка, наверное, уже заждалась нас, да и худоба не кормлена… – Сетовала зрелая долговязая женщина в темном платке, за которым прятала сизую из-за седины голову.

Аксинья от беспомощности и негодования похлопывала руками по бедрам, выказывая свое недовольство, но дочь эгоистично продолжала игнорировать матушку и ее слова, предпочитая заниматься подбором лент, ведь для нее это было делом первой важности на фоне обыденной мирской суеты.

Круглолицая девица с лучезарной белозубой улыбкой и необыкновенно ярко-голубыми с зеленцой глазами, и ямочками на щеках, обернулась к матери, состроив грозное лицо. Откинув свою толстую, светло-русую косу, длинной пониже колена, чтобы та ей не мешала, расставила руки чуть ниже своей точенной талии, обвязанной красным фартуком, фыркнула на мать:

– Ой, да купим Оксане вязанку бубликов за то, что на хозяйстве осталась. Делов-то! Чего так о ней печешься? Тут твоя старшая дочь к важному событию готовится, а ты все «Оксанка – то…», да «Оксанка – сё…». Тьфу! – Сплюнула девица наземь, выказывая свою злость по поводу того, что ее торопят там, где, на ее взгляд, нельзя спешить.

Христя вновь вернулась к примерке и, горделиво вздернув свой курносый нос, улыбнулась своему прелестному румянощекому отражению в железном блюде, что висело на прилавке, дабы деревенские модницы могли полюбоваться обновкой.

Отражение на металлической поверхности заворожило смотрящую: так прекрасна она была, юна, утончена и хороша собой, что сама от себя не могла и глаз отвести.

И куда уж там отводить, коль ее, поистине удивительные, чарующие и сверкающие счастьем глаза с некой хитрицой, из-за вздернутых уголков очей, были окаймлены такими длинными и густыми ресницами, что ни одна царевна очами своими с ней сравнится не могла, а темно-русые брови, словно лебединое крыло изогнулись над ее колдовскими глазищами, еще сильнее подчеркивая их красоту и необычный апатитовый цвет. А маленькие пышные губки у молодушки были, как нераспустившийся розовый бутон, что так же, как и лепестки розы, перламутром переливались на солнце, цепляя к себе взгляды юношей. Длинная шея, прямая осанка и утянутая тонкая талия, подчеркивающая ее круглые бедра, делали ее движения и походку такими изящными, что ее можно было с барынями из высшего общества вровень ставить. Но не только это ее делало схожей с обладательницами усладенских голубых кровей, но еще ее бледная кожа, не тронутая загаром, была так бархатиста и нежна, что румянец с ее щечек не сходил даже, когда девушка спала. Про таких обычно говорят «кровь с молоком» и это как раз идеально подходило для описании Христи, в прочем, о ней так и шептались деревенские, говоря ей в след «а девка-то загляденье!», а мужики и парубки так и вовсе оборачивались, провожая ее взглядами, за что их ревнивые женки за чубы их оттаскивали.

Аксинья – жена Никифора гордилась своей красавицей дочерью, но часто бранила ее за лень и свободный норов, хотя совладать с ней не могла и чаще всего прогибалась под желания своего избалованного первенца.

– Ой, как свяжешься с тобой, так и до ночи не справишься! Делов столько, а ты от лавки к лавке скачешь, как козочка, все перед зеркалом кружишься! – Журила мать, изнывая от нетерпения и хваталась за голову.

– Не торопи меня, мамка, я ж не просто так ленты выбираю, а для свадебного венка. – Отвечала с нервами юная красавица, примеряя разноцветные атласные ленточки к своим медового цвета волосам. – Ты мне лучше скажи, какая краше: розовая, голубая, али эта – зеленая? – прикладывала она их к косе и нетерпеливо ждала вердикта матери, о чем говорили ее высоко вздернутые брови.

Женщина, чья жиденькая коса мышиного цвета выбивалась из-под темного платка, нервничала, но ничего возразить старшей дочери не могла, ведь правда была на ее стороне и такое великое событие, как замужество требовало тщательной подготовки, особенно если дочь была знаменита во всех близ лежащих деревнях, т.к. считалась эталоном девичьей красы, и такой во всей Усладе Необъятной изредка встретить можно.

– Да бери ты уже любую, да поехали скорее домой! Сил моих нет на тебя! Весь базар по незнамо-какому кругу ходим, а ты не можешь и единой ленточки выбрать! – Вздыхала уставшая женщина, в нервах раз за разом поправляя свою юбку и теребя край безрукавки. – Быстрей давай, а то наши кони от жажды быстрее сдохнут, чем ты покупками обзаведешься.

В разговор двух женщин вмешался старый пан, чью густую русую бороду слегка задела седина и чьи глаза были так же по лисьи вздернуты, но вот цвет их с годами потускнел. Он, как раз управился с продажами, всучив оставшиеся изделия купцу разношерстного товара и, присвистывая и кланяясь базарным кумушкам, в одухотворенном настроении отправился по торговым рядам на поиски своего семейства, чтобы похвастаться удвоенной выручкой и за одно утащить дочь, пока та не обанкротила семью, скупая все, что ей вздумается.

Найдя их среди толпы, Никифор приблизился к ним незамеченным и слышал все, о чем спорили его дамы.

– Не ругай ее, мать, наша Хрыстя на своей свадьбе хочет всех девок в деревне затмить. Что ж в этом худого? Со всех улиц обещались прийти на свадьбу, чтобы на нашу красу поглядеть. – Ухмыльнулся мужик, чем напугал свою женушку.

Женщина от неожиданного к ней обращения встрепенулась, как квочка на насесте и, с серьезным лицом, стукнула мужа по плечу.

– Чего ж так подкрадываться? – Буркнула она и принялась вымещать свою раздраженность на муже, чей радостный вид ее еще больше раздражал, учитывая сложившуюся ситуацию. – А ты чего, как конь, зубы скалишь? Не уж-то справился с делами?

– Еще как! Вон, погляди как много выручил? Одному обалдую почти весь свой товар впихнул по завышенной цене. – С хвастовством сказал глава семейства Вятко и выудил из кармана полнехонький мешочек, в котором от натуги монеты с трудом звенели.

Глаза Аксиньи так и блеснули огоньком, синхронно с появившейся улыбкой, но тут же ее мгновенно озарившееся лицо вновь набросило на себя постную маску с некими тревожными чертами.

– А-ну спрячь скорее его, дурень, да не кричи об этом так громко на всю ярмарку! – Бранила она мужика по-тихому, пояснив и причину своего страха. – Если об этом прознают соседи, то выстроятся в ряд в долг просить. А мне-то как им отказать? Я буду вынуждена дать гроши. – Рассуждала Аксинья шепотом.

– А ты не давай, скажи, что все гроши на свадьбу и приданное истратила. – С улыбкой сообразил Никифор.

Его жена не разделяла легкость и сообразительность мужа, с которой он прибегал ко лжи, и еще больше нахмурила бровь, отвечая ему с неким осуждением:

– Как можно-то? Соседи ведь, а ни какие-то чужие люди! Нет, Никифор, я так не могу, мне совесть не позволит, а тебя, упаси Отец-Красно-Солнышко от жадности.

Жена плотника знала, что ее муж вовсе не был скуп по своей натуре, а очень даже щедр, особенно к односельчанам, а это он так шутил, но все равно, каждый раз остро реагировала на его юмор, боясь того, что кто-нибудь может услышать его и не так понять, а остальным преподнести так, словно жаднее его нет во всей Усладе Необъятной.

Никифора же мало волновали деревенские сплетни и последствия его слов, да и не сильно он верил в то, что соседи могут что-либо плохое о их семье подумать, поэтому, всучив мешочек с медяками и серебрушками своей жене для сохранности, пропустил мимо ушей все ее нотации. Опершись локтями о высоченький заборчик, между прилавками, он дивился на свое неотразимое чадо, умиляясь тому, как же быстро у него дочь такой раскрасавицей выросла. Многим сватам ему пришлось отказать прежде, чем она сделала свой выбор, и как ему казалось, самый лучший.

Никифора распирало от гордости за любимое дитя, особенно, что ему свадьба дочери сулила родство со знатной семьей из соседней деревни, и он не мог скрыть своего восторга, что выдавала его лучезарная улыбка, за которой он прятал грусть от того, что его первенец, который был смыслом всей его жизни, вскоре покинет его. Сердце мужчины наполнялось волнением, стоило ему только об этом подумать, но он нисколько бы не желал мешать счастью своей дочурки, и поэтому, смирив свое сердце, был готов отпустить ее в свободный полет, как делают это родители-птицы, когда их птенцы становятся на крыло. Вот и он, подчиняясь законам природы, не мог посягнуть на свободу своего дражайшего ребенка, и не в коем случае не смел препятствовать ей в выборе своего жизненного пути, а видя свою дочь окрыленной и счастливой, понимал, что выбор ее самый правильный, потому как путь ее светел, и сердце его успокаивалось.

В разговор вступила виновница родительских волнений, которая до этого момента даже не замечала их присутствия и не отвлекалась на их разговоры:

– Правильно, тятька. Негоже меня подгонять. – С улыбкой, дочь обратилась к отцу, своими выступившими ямочками на щеках, таким негласным образом благодаря его за поддержку, и тут же вернулась к делу. – Мишка мне большие гроши специально на ленты дал, чтоб я выбрала самые красивые, но здесь они какие-то тусклые. Пошли к другой лавке, вроде там ленты были ярче. – Потянула дочка мамку за руку с такой силой, что Аксинья чуть денежный кошелечек не выронила, когда ее рванули вверх по направлению торгового ряда.

Мать была готова взвыть волком, т.к. усаживаясь в бричку ранним утром, рассчитывала домой возвратиться еще до обеда и никак не ожидала, что поездка на базар за свадебным нарядом для старшей дочери обернется долгими муками.

Христя, как любовно называла ее мать, напротив, с энтузиазмом и детским задором бегала от прилавка к прилавку словно не знала усталости, и везде воротила своим курносым носом, не сумев найти того же, что сравнилось бы с ее красотой.

Наконец с раза пятого, ленточки все же были куплены, но, из-за того, что девушка не могла выбрать по цвету, ей пришлось купить несколько разноцветных комплектов на все деньги, подаренные ей женихом.

Дома, всю семью ждала младшая дочь, что была лишь на пару лет младше своей сестры, красота и характер которой разнились с достоинствами старшенькой. Кардинально она отличалась от первой деревенской красотки и фигурой, и лицом своим: сероглазая, долговязая, без каких-либо признаков женских округлостей, Оксанка, была похожа больше на мать и ее кровных родственников, которые не обладали веселым нравом, но славились своим усердием и трудолюбием.

Завидев знакомую упряжь из окна, подъезжавшую к хате, Оксана выбежала на встречу в предвкушении того, что получит гостинцы за то, что она не поехала с родными на базар и осталась на хозяйстве.

Упряжь, запряженная двумя гнедыми кобылками завернула во двор и остановилась напротив клена, что рос у самой приземистой хаты с беленными стенами и соломенной крышей.

Мать первая покинула бричку и, засыпая младшую ворохом вопросов, протянула дочери узелок, где были разные сласти: пряники, баранки и пару сахарных петушков, от запаха которых у младшенькой потекли слюнки.

– Корову поила?

– Да, маменька, поила, – отвечала ответственная работница.

– Свиней покормила?

– Покормила.

– Гусей пасла?

– Пасла.

– Курам всыпала?

– Да. Все, что просила, я все сделала, – ожидая похвалы, подытожила Оксанка, дополнив список, – а еще пересеяла муку, жиру натопила и с ляды снесла овощи и квасные заготовки для праздничного стола.

Аксинья устало улыбнулась и, назвав младшее чадо “умница”, погладила дочь по голове и шустро направилась в дом, засучивая рукава и с ходу принимаясь за работу.

Такие моменты похвалы от матери для дочерей были редкостью, а поэтому считались весьма ценными. За частую дщери получали нагоняй от мамки за не выполненную работу или ее выполнение спустя рукава, правда это больше касалось Кристины, Оксанка же получала выговор как бы за компанию, хотя свою часть работы выполняла добросовестно и не юлила от нее в отличии от старшей сестрицы.

– Ну как? Красивое платье купили? – Спросила Оксана, когда все ее внимание было приковано к узелку со сластями.

Девушка не сдержалась и выхватив из узелка баранку, что первой попалась ей на глаза, сунула в рот и стала с аппетитом жевать, приплямкивая и мурча от удовольствия.

Обрученка же не торопилась покидать свое место в повозке, и, копаясь в узлах, в поисках своего приданного, поспешила с жалобами, дополняя их жестикуляцией:

– Ой, сестрица, – сетовала старшая – круглолицая Кристинка, вытерев лоб тыльной стороной ладони, чтобы еще больше показать, как она заморилась. – Если бы ты только видела эти дранные лохмотья. На всем базаре не сыскать было платья по мне.

Из дома снова показалась Аксинья, она направилась к бричке, ее лицо вновь стало привычным, то есть лишенное всякой живости и слегка мрачным. Нетерпящая праздности и пустых разговоров, она схватилась за покупки, чтобы внести их в дом, ведь по видимому, никто другой за них и не думал браться. В любой другой день, хозяюшка бы отругала своих чад за отлынивание, но приятная и предпраздничная атмосфера, витавшая над домом Вятко, не позволяла женщине сейчас браниться, поэтому она молча и без упреков стащила поклажу с конца брички.

Мимо проходящая мать с узелком в руке, услышавшая разговор дочерей, приостановилась, чтобы прояснить ситуацию:

– Просто кто-то искал то, что годилось бы только царице. Да откуда ж такому взяться? – Вмешалась женщина в платке с толикой осуждения, и, погладив младшую по мышиного цвета голове свободной рукой, поспешила в дом.

Слова матери задели Христю за живое и девица попыталась оправдаться:

– А как иначе? – Вытаращив свои колдовские глазища, возмутилась виновница намечавшегося праздника. – Вон, тятька сказал, что народу сойдется множество, чтобы на меня подивиться, а значит я должна краше усладенской царицы быть, не иначе! – Закончила она, ловко спрыгнув с брички и подойдя к сестрице.

– Так, получается вы так ничего и не купили? – Удивилась Оксана, удерживая за щекой объемный ломоть сдобного мякиша.

– От чего же? Купили! – С гордостью заявила Кристина и отломив кусочек от сестринской баранки, запихнула его в рот и продолжила мало внятный рассказ с набитыми щеками. – Профто платьев красифых не было, поэтому мы купили сарафан. Ты только погляди, какой красифый!

Девушка вынула руками в большой узел в повозке, что вперед отыскала среди многочисленных узелков, и, развязав его, показала сестрице то, что повергло бы ее в восторг.

Перед глазами долговязой девицы, словно поднятый на ладье парус закачался дивной красоты сарафан на лямках.

Оксана увидела, как блестит, обшитая бисером и серебряной тесьмой сиреневая ткань, узрела, какой сложный орнамент окаймлял подол и линию груди, и с восторгом ахнула:

– Ну и ну! Лепота-то какая! А цвет-то какой диковиный?

Серые глаза Оксаны так и заблестели от счастья, когда перед ними переливаясь и поблескивая на осеннем солнце, развернулся целый цветник из бисера и серебряных завитков.

– Купец сказал, что такой цвет в столице сейчас по моде и, что такие сарафаны носят самые модные риднянские барыни и княжны.

– Ну-и-ну, – заухала младшенькая, давясь слюной, толи от сладкого, толи от изысканности сестринского убранства, – и в правду ослепнуть можно от такой красоты.

– Это ты еще на мне его не видела. – Проглотив баранку, высказалась горделиво девица. – Ты только представь, как он будет смотреться под белую вышиванку с большими рукавами и венком с разноцветными ленточками. – Сказала засватанная приданница, приложив сарафан к своему телу, и дальше, еще с более явным восторгом в глазах, продолжила хвастать. – А вот сапожки мои, гляди, какие красивые!

Старшая сестра снова нырнула головой и рукой в бричку и вынула оттуда расшитые узором сапожки на каблучке из красной кожи и пряжками.

– Ой, Христя, ох и повезло же тебе с Мишкой. Его семья не скупится тебе на подарки. – Восторгалась с толикой завести младшенькая, складывая кулаки с баранкой у сердца.

– А чего им скупиться? Все в деревенские знают, что если мне подарки их не угодят, то не иметь им меня в невестках, вот они и расщедрились. – Немного надменно, ответила сестрица, цокая языком и подмигнув хитрым глазом.

Самоуверенности девушке было не занимать, потому как ее красота и стройная фигура затмевали всех девчат не только в родной деревне Тютева, но и в соседних, девица этим и пользовалась. Уж сколько хлопцев побилось за нее, да только она ни на одного не смотрела, как на своего потенциального мужа, ведь видела в них незрелых желторотиков, не способных коня даже обуздать, не то что ее. А вот подарки девушка от ухажеров принимала смело и даже небрежно, не придавая им особо глубинного смысла и, как только безделицы ей надоедали, она тут же забывала о них, впрочем, как и за парубков, что бегали за ней как собачонки и мерялись силами друг с другом, дабы удостоиться хоть единственным взором от Кристины в их сторону.

– Ой, завидую я тебе, Христя! Вот бы и мне такой богатый жених попался с такими же щедрыми свекрами, я бы тоже видной паночкой была, а одевалась бы как барыня… – Размечталась младшенькая сестрица, водя руками по воздуху, в мыслях представляя, что разгуливает по улице не спеша, как пава, вся в цацках, в новом сарафане и новых красных сапожках, как у сестры.

Мечты младшенькой развеяла Христя, она рукой обняла Оксану за плечи и гордо заявила:

– Мы тебе, Оксанка, самого лучшего найдем, не переживай. И свадебный наряд у тебя будет не хуже моего.

Отец, распрягавший лошадей, находился неподалеку. Услыхав девичьи секреты он только посмеялся над разговором дочерей и почесал бороду. Его сердце было полно любови к своим детям, но взор его лишь был направлен на старшенькую и самую любимую, т.к. перед ее красотой он был совсем слаб, поэтому девочка, выросшая в любви и заботе своего отца, была малость избалованная, немного заносчивая и с характером. Уж, если, что-то не по ее воле было, то поднималась целая буря, поэтому родители ей особо не перечили и во всем уступали. Но в целом, все в деревни любили Кристину за ее веселый нрав, сильный дух и умение все превращать в смех. В компании с ней всегда было весело, а ее звонкий и заливистый смех, схожий со звоном множества колокольчиков, был способен заразить кого угодно. Многие парубки теряли голову из-за этой роковой красавицы, но она знала себе цену и не водилась с теми, кто не подходил под ее завышенные стандарты, даже купеческая семья Стрельничих два года ее добивалась для своего сына Мишки, пока неприступная девушка снизошла до того, чтобы обратить на него свой взор, и не с проста, ведь из всех парубков он был самым старшим и видным.

***

Следующий день после окончания ярмарки знаменовался великим событием, ведь должна была состояться свадьба сына купца и первой красавицы на деревне. Из-за этого, с самой ночи до белого рассвета вся деревня жужжала, как пчелиный рой над цветочным полем. Каждый готовился к этой свадьбе и собирался заранее. А по утру , со всех краев снесли лавочки и накрыли во дворе Никифора, в тени осины, длинные столы, покрыли их белыми скатертями с вышивными краями, и на каждый из четырех столов, что должны были уместить всех соседей, поставили по большой бутыли браги, а так же, на каждого гостя с запасом, выставили глиняные блюдца с чарками, а к ним положили по деревянной расписной ложке, над количеством которых целых две седмицы трудился сам хозяин дома. А пока великодушные соседи и подруженьки виновницы торжества, с шутками и радостным волнением хлопотали при накрытии столов, в доме, в этот момент, творилось черти что.

С самой зари, невыспавшаяся невеста капризничала и грозилась не выйти замуж, если ей к сарафану не найдут коралловых бус, которые она потеряла намедни и, без которых отказалась даже показаться на крыльцо перед сватьями. Потерянное украшение было под цвет ее новых сапожек и девица так мечтала подчеркнуть свой свадебный туалет, что в нетерпении проснулась еще до рассвета, дабы перепроверить свою интуицию, что вопила ей о маленькой, но очень важной детали, которая бы сделала ее еще более яркой на своем торжестве. Но, как на зло, перерыв все свои шкатулочки и сундуки с вещами, приданница обнаружила пропажу. Все же девка не была со вкусом гроттен тота и знала толк в красоте, за что расплачивалась вся ее семья и не только…

Своими истериками Христя навела шороху в доме и всех, кто входил в него доводила до белого каления.

Аксинья, на плечах которой был накинут белый платок с бахромой по краям и яркими разноцветными цветами, предназначенный для особых праздничных случаев, пребывала в полном исступлении. Женщина сидела у печи, на табуретке. Вид ее от скандала был еще более изможденным, чем это было от целого дня тяжелой работы, и понятное дело, ведь Аксинья, избегающая всяких ссор, попала в самую бурю девичьей истерии.

– Ох, беда с этой девчонкой! Не дитем я разродилась, а сущим бесом! – Сокрушалась мать, сменившая привычные темные тона в одежде на красную юбку и белую вышиванку, хваталась за голову.

Как хозяйки дома и матери невесты ей предстояло столько еще сделать и проконтролировать для того, чтобы торжество прошло на высшем уровне, но из-за скандалистки у нее уже не было никаких сил, а время стремительно мчалось вперед и тени от столетних осин шустро наползали, покрывая собой весь двор с гостями и выстроенными в ряды столами, а девица не шла ни на какие уговоры.

– Оксанка, ну хоть ты побеги до ручья, там поищи, иначе и вправду скаженная не выйдет за порог, и что мы тогда делать-то будем? Что Стрельничим городить будем? Позору наберемся перед соседями, коль Христя заупрямится… Ой, хоть бы ж выдать ее замуж благополучно, а там пусть Михей со свекрами с ней справляются! Нет моих сил больше! – В отчаянье, мать вознесла руки и глаза к потолку, взмолилась! – Отец – Красно солнышко, перед ликом твоим светлым предстаю и молю тебя, творца всего света: дай же день сей пережить и эту дьяволицу окаянную благополучно выдать за сына Стрельничих!

Все, кто был в доме и наблюдал за происшествием, а таких было не мало, старались стоять не шелохнувшись и помалкивать, боясь что-либо советовать, ведь все знали, что на пути у Христи лучше не вставать, когда она не в духе, и, хоть такие случаи были редкостью, все же красавица была хлеще Лиха, а эта темная сила была весьма ужасающей и наводила на всех страх.

Оксанка только успела закончить поручения матери и, вытащив кочергой душистые пироги и караваи из печи, переодевалась к торжеству за ширмочкой, которой служила старенькая выцветшая занавеска. Услышав новые поручения от матери, всегда исполнительная девица тоже немного заартачилась. Не успела она дух перевести от работы, упрела вся, как ее вновь посылают на выручку и никуда-нибудь по близости, а на самый край, за пределы деревни, к ручью, где до непроходимых лесов и рукой подать. Побеги она туда, то пропустит всю свадьбу, а ей так хотелось на всю эту брачную кутерьму посмотреть да и поучаствовать, ведь по обычаю на свадьбах сваты разбрасывали гроши и раздавали родственникам невесты хорошие подарки. Но не о подарках мечтала Оксана, а о самом Мишке Стрельничем, ведь как увидела она его высокую и важную фигуру впервые, когда тот, полнолуние назад, со своими родителями сватать ее сестру приезжали, то в ее, всегда доброе и смиренное сердце, закрался некий червячок, что изо дня в день точил его, впервые в жизни наполняя его зачатками зависти к счастью сестры.

– Но это ж далеко? – Возмущалась младшая дочь, высунув голову из-за занавески.

Не желавшая пропустить не минуты праздника, который по причине скандала был на гране срыва, она хотела бы отказать в просьбе, но вид молящейся матери, прибывающей в отчаяние заставил девушку сжалиться и позабыть о собственных желаниях.

Пока младшая дочь взвешивала свои решения и медлила, раздумывая, где сестра могла украшение посеять, мать кинулась к ней, прося пуще прежнего.

– Оксанка, ну выручи, Отцом-солнышком заклинаю, не пускай нас с батькой под погибель и поругание люда! – Взмолилась женщина в цветастом платке, кидаясь к дочери в ноги и складывая руки в молебном жесте.

– Ну что вы, мама. – Поднимала ее самая скромная и совестливая из детей. – Сбегаю, сбегаю я, только встаньте с колен! Встаньте!

– Быстрее, доченька, быстрей! Уже солнце к полудню приближается, скоро уже сваты появятся на пороге. Не дай нашей семье опозориться!

Оксанка, подхватила подол своего праздничной сарафана, одетого поверх белой сорочки в узорах, расшитой красными нитями, и, не желая подвести своих родителей, что боялись соседских пересудов, прямо в лаптях побежала со всех ног, что аж пятки только сверкали. А в это время старшая сестра буйствовала и стучала каблуками своих красных сапожек по полу родительской хаты.

Утихомирить дочь даже пытался сам глава семейства, который волновался так последний раз, только при родах жены:

– Хрыстя, да ну их! Сдались они тебе эти цацки! Ты и без них загляденье! – Поспешал батька успокоить скандалистку и потянулся своей рукой к ее плечу.

Как торгаш, умеющий читать настроение людей и знающий к ним подход, со своей старшей дочерью Никифор терпел полное поражение, потому как настроение Кристины Вятко никто из живущих не мог предсказать за ранее, так как девушка хоть и была по большей части времени счастлива и смешлива, все ж, случались у ней вспышки гнева, ведь она была очень эмоциональная, что касалось ее личных дел, но в остальном ее характер считался харизматичным, ведь именно живостью своей и яркостью девица привлекала к себе внимание, а красота – это уже дело второстепенное. Красавиц-то в Усладе Необъятной пруд-пруди было, да вот на фоне Кристины все они выглядели бы блеклыми воблами с их постными и смиренными лицами, выражающими разве только скуку.

Слова главы семейства не смогли потушить бушующее пламя, а наоборот, возымели противоположный эффект.

Дочка вытаращив на него свои ярко-голубые с зеленцой глаза, в которых бушевал Армагеддон, и злобно прищурив их, погрозилась кулаком, от чего мужчина со страху убрал руку, боясь, что эта разъяренная кошка его еще и поцарапает, и будет он уже сватов встречать одноглазым.

– Тятька, вы тут еще! – Рявкнула на него дочь. – Вот сказала не пойду за Мишку пока бусы не отыщутся, значит не пойду! – Грозно ответила она и топнула ножкой, да так громко, что аж спугнула кошку, лакающую молоко из оставленной без присмотра крынки, от чего Муся перевернула сосуд и тот с грохотом разбился. Ошалелая кошка бросилась прочь и врезалась в ноги хозяина. Никифор от неожиданности прикусил свой язык, и разгневанный болью, он выместил свою злобу на домашнем питомце:

– Пошла вон от сюда, блохастая! Без тебя тошно, а тут ты еще под ногами крутишься! – Провожая животину грубым словцом, хозяин выгнал хвостатую из хаты, поддав ей пинком под зад, а после взглянул на дочь.

Глаза величавой невесты, которая красотой своей была сравнима с грозной богиней, метали молнии, но в следующий момент, закипавший в них гнев испарился, а потом, выпятив нижнюю губу как младенец, словно вот-вот расплачется, она стала причитать, обиженно махнув на отца рукой. – Да что вы понимаете? В этих бусах я похожа на царицу, а без них на крестьянку безродную! – С визгом закончила она.

Батька только молча вознес молитву и нервно дернул свою бороденку, потому как боялся таких резких перемен в эмоциях своего излюбленного чада. Пан знал, что если Кристине не угодить, то она же из всех душу вынет, т.к. была очень ретивая и упертая, и обладала стальным характером. «Уж проще с лешим из проклятого леса договориться, чем с разгневанной Хрыстей», – подумал батька и шапкой накрыл свое лицо, с ужасом представляя, что будет, если коралловые бусы не отыщутся.

В это время соседка, как раз зашла в хату за новой партией пирожков, которые она выставляла на столы и услыхала о беде. Баба Дуся кинулась к себе домой и вернулась в хату к соседям уже сжимая в руках коралловые бусы, что были еще краше от Христиных. Крупные, словно спелые вишни сферы, чередуясь с мелкими янтарными горошинами так и заблестели в глазах у Христи. Увидав такую красоту, девушка, словно завороженная открыла рот и взирая на украшения по лисьи, потянулась руками:

– Ох, маменька! – Вздыхала радостно виновница только что утихнувшей бури. – Если такая красота на мне будет, то хоть за беса пойду, хоть за лешего! – Высказалась она и быстро выхватив ожерелье из рук бабы Дуси, надела их на себя и стала красоваться у кадушки, наполненной водой, разглядывая свое отражение с новым аксессуаром. – Ох, да эти ж бусы даже лучше моих! – Восторгалась девица, проводя пальцами по каждой до блеска отполированной сфере.

Баба Дуся оставшись ни с чем, занервничала. Жадной старухе было жалко расставаться со своей драгоценностью, что ей дарил ее покойный муж и, когда ее бусы оказались на шее соседской дочки, а ее душевный порыв спасти ситуацию стих, она принялась лепетать:

– Только я это… для свадьбы… Это ж мне Петро дарил! Я не на совсем отдаю.

– Да, ясно! Вот покрасуюсь перед Мишкой и деревенскими на своей свадьбе, а после отдам, баб Дусь… “Если не забуду, конечно”. – Добавила девушка безучастно, отвлекшись на отражение, в которое улыбалась так счастливо, что даже ямочки на ее щеках до самих зубов углубились.

У старой соседки так и сердце сжалось от слов, и приземистая полная женщина схватилась за сердце и стала уже подкатывать глаза, пока ее не подхватили заботливые руки Аксиньи.

– Да доча шутит, баб Дусь! – Нервно усмехнулась женщина, ставя соседку вертикально и незаметно для соседки пригрозила дочери кулаком. – Отдадим конечно же. Спасибо вам, что выручили.

Кристинка же игнорировала всех, она не могла никак налюбоваться собой и вертевшись как волчок перед отражающей ее водной гладью, выставляя то правый, то левый бок, улыбалась своей широкой и лучезарной улыбкой. Счастливая и довольная, что получила то, что хотела, она прибывала в своем мирке, представляя, как глаза ее подружек выкатятся из глазниц от зависти. Да вот только отец с матерью невесты как-то подозрительно переглядывались меж собой и стирали пот со лба, облегченно вздыхая тому, что буря в их доме стихла.

Уж сколько сил они потратили взращивая такую капризную баловницу, одному только Отцу-Красно-Солнышко известно, а как много переживаний на счет старшей дочери претерпели их сердца, так и во век не сосчитать. Бывало порой Никифор, лежа со своей супругой ночью в кровати, что стояла за печкой и отделялась от основного жилища ширмочкой из старенькой занавески, по долгу не спали и, словно мыши скребущиеся, когда все в доме уснут, все вошкались, размышляли о том, как бы их гордость – красавица дочь не осталась в старых девах на их иждивении. Супруги страшились того, что буйный нрав и упрямство Христи отгонит от нее всех претендентов в мужья и не один не захочет иметь такую бесовку в жены, ох и им бы пришлось в таком случае не сладко, ведь, когда годы начнут брать свое и красота дочери начнет увядать, тогда и вовсе на нее никто не позарится, а они – старики в таком случае сломятся под ее гнетом окончательно. Поэтому родители в тайне молились матушке-Земле о том, чтоб она послала скорее мужа для Кристины, да такого бестолкового и влюбчивого, чтоб долго не смог разглядеть ее истинной натуры.

Конечно в этих родительских рассуждениях история могла бы пойти по другому сюжету, ну например, дочка могла бы сама влюбиться, и, под флюидами сердечных чувств измениться в характере, стать уступчивее и мягче, но, где такого мужчину найти, который бы смог приструнить или сломить несгибаемое? Во всех Риднах такого было не сыскать, ведь сердечность и покладистость – были присущи всем мужчинам в Усладе Необъятной, а тут нужна птица такого же высокого полета, как и сама приданница. Поэтому-то Никифор с Аксиньей и рассчитывали на балбеса какого-нибудь в мужья дочери, и такой как-раз попался по их мольбам.

Михей – Стрельничих сын из соседней деревни был видным парубком: умом хоть и не блистал, зато был высок, плечист, симпатичен и в придачу ко всем его внешним данным – еще и щедр. Его родители – работящие и простые люди, очень любили своего единственного сына, опекали его и ограждали от всяких мирских забот, считая, что он у них самый, что ни на есть особенный, вот и упустили его…

Занималась чета Стрельничих торговлей и, поскольку гроши у них водились немаленькие, избаловали свое чадо в конец. Тяжело работать парубок, плескающийся во всеобщем вниманием, не привык, а вот баклуши бить был горазд. То и дело, под бренчанье гуслей, сочинял он хвастовские истории о своих вымышленных подвигах и развлекал этим девиц да другов своих, что толпами следовали за ним. Молодежь его слушала разинув рты, веря каждому его слову, ведь он брехал так уверенно и складно, словно и правда сам присутствовал при выдуманных событиях. А вот старики, чья мудрость была отмечена, сединой, лишь ухмылялись, да рукой на него махали, зная, что, тот кто громче всех возвещает о своем героизме – самый настоящий трус, ну или доказательств с него требовали, которых, естественно, у него не могло быть, зато, он сочинял отговорки не хуже самих историй о своей доблести.

В общем, нельзя было назвать Мишку плохим человеком, ведь по своей природе он был добрым парнем и щедрым, а то что он был знатным вруном – не делало из него негодяя, ведь брехал он так не от злого сердца, а от безделия, да и-то, чтоб позабавить народ.

Конечно, когда такой парубок, в один из ярморочных дней, обратил свой соколиный взор на красавицу-Христю, разгуливающей со своими подружками по торжку, Никифор Вятко со своей женкой были не в восторге, ведь думали, какое будущее ждет молодых, где оба в паре горды, ленивы и заносчивы? Что станется с ними, когда они свадебку отгуляют и детки у них пойдут? Но сердце родителей смогло успокоиться лишь тогда, когда они заметили, что их неукротимая дщерь берет верх над бедным парубком, вертя им по своему желанию. Увидев, как девица отказывает Мишке в свидании, но при этом, принимая от него гостинцы и лучезарно улыбаясь ему, поняли, что она легко с ним справится и сможет заставить его делать то, что ей нужно.

Своим флиртом и резкими отказами, она быстро обкрутила его, заставив сердце юноши, до селе незнавшего поражений на любовном фронте, пылать от неистовой страсти. Сгораемый любовным пламенем, сын Стрельничьих быстро сообразил, что к такой девке нужен серьезный подход и просто так она к себе не подпустит. А чтобы не упустить свою удачу, через три месяца ухаживаний, приехал он со сватами и щедрыми подарками в дом Никифора попытать свою удачу, в тайне страшась, что дерзкая и свободолюбивая красавица выкатит на крыльцо гарбуз, в знак своего окончательного отказа. К великому счастью парубка этого не произошло, во многом благодаря подаркам и его настойчивости, и, когда родители Кристины спросили у нее, согласна ли она пойти замуж за Михея или нет, девушка ответила: “от чего ж не пойти, коль он настырен, да и щедростью своей покоривший!”

Нужно ли описывать, как родители невесты были счастливы в этот день, ведь смогли выдохнуть спокойно и отпустить свои беспокойства на счет дочери и ее неопределенного будущего. Михей в их глазах тогда был благодетелем и спасителем их рода, на которого они были готовы молиться, а свадьбы, что должна была состояться через полный цикл луны, то бишь через месяц, ждали, как самого значимого события в своей жизни, и которая, в данный момент времени, грозилась окончиться полным провалом и сокрушением родительских надежд…

Вскоре на порог влетела другая соседка – пышногрудая кумушка, косы которой были высоко уложены на голове и скрыты под красным пестрым платком, перевязанные края которого, торчали на макушке словно уши у зайца. Она-то и оповестила всех, заставив присутствующих трястись от нервной дрожи и волнения, близкого к обмороку:

– Едут! Сваты при пороге! Уже скоро тут будут! – Хватаясь за сердце и прерывисто свиста, из-за сбившегося дыхания, говорила она, покачивая своими необъятными бедрами.

На мгновенье суета прекратилась и в повисшей тишине все услышали тихий звон приближающихся бубенцов и, как только остолбеневшие осознали, что время на подготовку вышло, все разом отмерли и забегали по хате, аки растревоженные крысы по сараю. А вот родителям Христи было не до суеты. Переглядываясь глазами, в которых застыл неистовый ужас, они предпочли провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть, что произойдет далее, когда в хату войдет жених с оравою, а невеста хлеще Лиха беснуется. Паче ужаснейшего конца для них и придумать нельзя было.

Вот уже и до родителей донеслись далекие возгласы от предстоящего веселья, но чем ближе они становились, тем сильнее Никифора и Аксинью бросало в дрожь, а их лица бледнели.

Со двора полились песни, которыми гости встречали сватов. Стало так шумно, что разобрать кто поет громче, встречающие или едущие, было нельзя, но среди всего этого гула Кристина все равно слышала биение своего сердца и краснела от нарастающего гнева, ведь вскоре ее нареченный войдет в хату, а на ней не было бус, из-за чего девица чувствовала себя словно нагой нищенкой.

Первой от ступора отошла Аксинья, она должна была что-то сделать и как-то спасти ситуацию. Как и всегда вся надежда была только на ее здравый ум и умение быстро принимать решения, ведь на ее мужа-балагура особой надежды не было: свистульки да гусли мастерить, да девок всякими прибаутками смешить – тут он бесспорный талант, но что касалось взвешенных решений, от которых зависело благосостояние его семьи, то – нет уж, увольте, такие серьезные шаги, а тем более ответственность за них его страшила.

Вскочив, аки ужаленная с табуретки и, по обыкновению, сразу же с полымя да в пламень, мать кинулась к невесте.

– Садись! Садись дурная! – Взволованная мать засуетилась и, усаживая дщерь на койку между пирамидок из перьевых подушек, водрузила ей на голову венок из цветов и разноцветных лент, что тянулись до самого пола. Женщина даже действовала не помня себя, ведь изменить ничего не могла, а лишь могла надеяться на помощь богов, которые бы, сжалившись над всем ее семейством, усмирили бы нрав Христи и устроили бы так, чтобы невеста была счастлива в этот день и наконец-таки забыла о бусах.

2

Оксанка бежала без оглядки через всю деревню. Солнце яркое, хоть и было осенним, но еще жарило знатно в спину, и девушка взмокла, пока огибала крайние избы и по тропе спускалась в низину, к ручью, где по вечерам молодежь любила собираться на пнях и бревнах, дабы попеть песни, байки потравить и поводить хороводы. Здесь же, накануне гуляла она с сестрицей и подружками, и где, по-видимому, Христя потеряла свои бусы.

Младшая из семейства Вятко, достигнув завалинок, облазила каждый кустик и заглянула за каждый пень, и какого же было ее счастье, когда она увидела, как среди изумрудных травинок, еще не пожухших от солнца, блестит что-то красное. Это было то самое украшение, что так рьяно требовала главная героиня праздника, шумевшего по всей округе и это же было тем макгаффином, который мог спасти всю их семью.

Чувствуя гордость за то, что ей посчастливилось стать спасительницей величайшего события в деревне, Оксанка схватила бусы вместе с травой и уже намеревалась возвращаться обратно к шумящей улице, как услышала гул от повозок и звон бубенцов вдалеке, который, судя по звукам предвещал, что свадебная процессия пересекла мост на пути к деревне и уже направляется к дому невесты.

– Ох и беда! – Еле дыша вымолвила девица, опасаясь того, что опоздала и этим обрекла свою семью на погибель и кумушкины пересуды.

Она суетливо и, насколько хватало ее сил, вбежала на возвышенность и остановилась дабы перевести дух и краем фартука вытереть пот со лба, как почувствовала сильный порыв ветра, толкнувший ее в спину, и последующую за ним дрожь в ногах, которая оказалась не в ногах вовсе, а это дрожала земля. Топот от сотни скачущих в сторону деревни лошадей из пролеска, заставляли землю трястись. Пыль и грохот поднялись над деревьями и полями, что были на внушительном расстоянии от деревни и разделяли Тютева от основного тракта. Из леса, через поле, из толщи пыли, со свистом и улюлюканьем, показались темные точки – это были всадники на лошадях. Как черная стая саранчи, закрывавшая собой небо, они застлали насыщенную зелень мрачным облаком, представляющее собой образы слившихся воедино табуна лошадей с наездниками. Войско стремительно приближалось к деревне, оставляя за собой вытоптанное поле, трава на котором еще с мгновение назад стояла выше колена, склонилась к земле. Эти непрошенные зловещие гости несли с собой не только тревогу, но и зловещие ощущение, грозившие омрачить такой светлый и прекрасный день.

Оксанка замерла, а ее сердце, почувствовав угрозу, набатом забилось в груди и висках. Его стук стал раздаваться колокольным звоном у нее в голове, перекрывавшим все остальные звуки.

«Не уж-то это варвары?» – Пронеслась в сознании страшная мысль.

Еще с детства каждый житель земель Ридны, как и всей Услады Необъятной, слышал легенды о таинственных разбойниках, которые словно призраки появлялись с ветром из неоткуда и так же с ветром исчезали в некуда, оставляя за собой опустошенные и выжженные дотла деревни, да груду обугленных костей. Их называли Всадники Смерти, а те немногие из разоренных деревень, кому посчастливилось выжить, описывали их, как человекоподобных чудовищ с темной кожей, звериными глазами и острыми, как у волков клыками.

«Эти чудовища выдирали из тел побежденных еще бьющееся сердца, складывали их горой для задабривания своих черных богов, пожирали сырую плоть только что убитых крестьян и пили их кровь, а ездило это адское племя на мертвых лошадях, у которых из-под шкуры выглядывали кости». – Рассказывал страшилку дед Елисей – родной дедушка Кристины и Оксаны по отцу, когда еще был жив. Он лично никогда не встречал Всадников Смерти, но в юные годы знавал одного отшельника, который в последствии встречи с ветреными призраками сошел с ума и до конца жизни жил в уединении в лесу со зверями, огородившись ото всех защитными чурами да оберегами.

Эта история глубоко засела в памяти девушки и воспоминания о услышанном пугали девушку и по сей день, а вот Христю байки забавляли, и смеясь над историями деда, она сказывала: «ну и брехун же вы, дедушка! Каждая собака в Риднах знает, что враки это все и выдумки!» На что дед Елисей грозил ей пальцем, обещая выпороть и тут же, расплывался в улыбке от умиления к старшей внучке, удивляясь в кого же Хрыстя их такая бесстрашная. В такие моменты он сажал внучку на колено и трепал ее по волосам, приговаривая: “ну и достанется ж кому-то такая язва? Ох не завидую я тому “счастливчику””!, – ухмылялся пращур.

Оксана же верила каждому слову деда, потому как с рождения своего была очень доверчива и суеверна, как и мать, да и думала про себя, что такой кошмар выдумать нельзя и очень из-за этого злилась на старшую сестру, боясь, что ее недоверие может у деда отбить охоту сказывать.

Вот и сейчас, когда девушка увидела сквозь пыль очертания всадников на лошадях с белыми полосами в местах ребер, предположительно торчащими костями, и почувствовала резкий порыв ветра, сбивающий ее с ног, волосы на всем ее теле поднялись и девушка, выронив бусы, с мыслями «пропадите вы пропадом», понеслась к своему дому с невиданной скоростью. Неистовый страх, обуявший юную девицу, до селе который она никогда не испытывала, заставил действовать машинально, а голову опустеть.

С визгом: «Смерть! Всадники Смерти! Люди! Спасайтесь!» – Оксанка неслась к деревне, не помня себя, но длинные костяные ноги коней непрошенных гостей, размахивающих оружием, оказались куда быстрее человеческих.

Словно ураган варвары пересекли мост и ворвались в деревню, жители которой, беззаботно праздновавшие свадьбу, ни о чем не подозревали в этот самый момент. С каждого забора полетели черепки от глиняных горшков, да щепки. Разбойничьи кони вытаптывали огороды, ровняя их с землей, а тяжелые колючие булавы обращали стены саманных домиков в прах.

Младшая из семьи Вятко вбежала между двух изб, что были с краю деревни и увидела, с каким буйством пожирает огонь маленькие деревянные сараи и камышовые крыши хаток, что были со стороны моста. Визг, крики, вопли, грохот, ржание лошадей и лай собак смешались с треском от пылающих жилищ и металлическим звоном вражеских сабель. Девушка, оглядываясь по сторонам и трясущаяся от страха, выискивала знакомые лица, произнося три заветных слова: «маменька”, “тятька” и “Христя», свернула влево и тут перед ней словно тень, налетел огромный всадник, появившийся из облака густого дыма.

«Чудовище, во истину!» – пронеслось в голове у Оксаны, когда она увидела, как на костяном коне восседал и размахивал саблей огромный мужик. Лица его нельзя было разглядеть, так как на голове злодея была металлическая шапка, из сердцевины конуса которой торчал длинные черные конский хвост, а вторая часть лица была скрыта под черной тканью. Единственное, что успела отметить девица при этой встрече, это злобные желтые глаза всадника и его темную кожу на руках – той единственной видимой части его тела, которая не была скрыта за броней и черной тканью его одежды.

Всадник замахнулся своей окровавленной саблей и ударил мельника, что подкрался с боку и пытавшегося защититься от него вилами. Отсеченная седая голова, хлопая вытаращенными глазами покатилась к ногам девицы. Оксана завизжала от потрясения, видя, как обезглавленное тело дядьки Гриньки, в залитой кровью одежде, медленно стало заваливаться, роняя вилы и брызжа кровью во все стороны. Как из фонтана, бурный поток алой, еще горячей жидкости, лужицей разлился вокруг тела и окрасил зеленую от травы землю в гранатовый цвет. От вида окровавленного тела знакомого с детства человека и густого железного запаха, насытившего воздух, девушке стало дурно, а ноги ее обмякли. Страх сковал Оксану на месте, но чей-то голос, рыкнувший «беги», предназначенный не зная кому, заставил последние крупицы ее здравого смысла напомнить о инстинкте самосохранения и отпрянуть в сторону. И как раз вовремя, ведь всадник, только что лишивший жизни мельника Гриньку, нагнулся, чтобы ухватить ее, но промахнулся.

Девица, сквозь хаос, сквозь россыпь скачущих всадников, пылающих изб, пыли, пепла, дыма, завывающего ветра и бегущих селян, спасающих своих деток и защищающих свои жилища, рванула к дому, лавируя между опасностью. Не успев приблизится к соседским избам, которые узнавались с трудом, она, что было голоса стала звать мать, отца и сестру, молясь Отцу- Красну Солнышку, что бы он сохранил ее близких и спас деревню, дым от которой скрыл все небо и погрузил ее во тьму. Крикнув, она не узнала свою речь: ослабевший и хриплый дрожащий звук, ей показался совершенно чуждым, хоть и срывался с ее языка.

– Оксана? Оксанка! – Встревоженный и приглушенный голос ее старшей сестры отозвался в дыму.

– Христя! – Не сдержав слез, зарыдала младшая и закашлявшись от едкого дыма, помчалась на родной тембр, даривший ей надежду на спасение.

Несостоявшаяся невеста, шурша своим сарафаном вышла из-за соседского сарая, за которым пряталась от напасти и объяла Оксану крепким объятием, которым никогда еще не одаривала никого в своей жизни. В этой обнимке чувствовалось все отчаяние старшей сестрицы и желание защищать кровную девчонку.

Свадебный сарафан девушки был далек от своей первозданной красоты: край подола был порван и запачкан в зале, а на рукавах когда-то кипельно-белой вышиванки виднелись капли крови и пепел в складках, измазанной сажей ткани. Свадебного венка из цветов с лентами на ее голове не было, а его присутствие выдавали лишь несколько васильков и душистых столетников, застрявших в медовых волосах первой деревенской красавицы, от лучезарной улыбки которой не осталось ни следа.

– А где мамка и батька? – Спросила Оксана, когда сестра выпустила ее из своих удушающий объятий.

Взгляд Христи помрачнел, и девушка отводя лицо, на котором застыло траурное выражение, не дающее ни единой надежды, тяжело выдохнула.

Младшая из рода Вятко зарыдала в голос, отказываясь верить во все происходящее, но старшая сестрица тут же накрыла ее губы ладонью, не позволяя ей и пискнуть. Своими еще более яркими из-за красноты апатитовыми глазами, Кристина впилась своим требовательным тяжелым взглядом в блеклые глаза страдающей.

– Всех убили! Но мы с тобой еще живы и нам нужно спасаться! Поняла? Ты поняла меня? – Более грозно и требовательно она сказала последнюю фразу и встряхнув младшую сестру за плечи, добавила. – Ни звука! Тебе ясно?

Кристина выпустила всхлипывающую сестрицу из своей твердой по-мужски хватки и потянула за собой ничего не соображающую Оксанку к погребу, где они бы могли спрятаться.

В тот самый момент, как две девушки, благополучно пересекли двор и подбирались к соседскому сараю с маленькой пристройкой, за которой была скрытая от посторонних глаз дверь ляды, всадник на костяном коне перемахнув через деревянный прохудившийся низенький забор, преградил девицам путь и крикнул что-то на незнакомом языке. На зов первого всадника, позади сестер показался второй разбойник верхом, и оба они, одновременно направили своих коней в их сторону. Ринувшиеся к добыче четвероногие скакуны в мгновение оказались рядом, а сильные руки варваров схватили девушек за талии и потянули вверх, молниеносно оторвав их от земли, словно срывая непотребный сорняк. Сцепленные руки сестер не смогли выдержать натуги и расцепились. Обоих девиц, не осознающих, что только что произошло, одновременно закинули поперек на спины лошадей и две единокровные сестры, выкрикивающие имена: одна другой, стали быстро отдаляться, теряя друг друга из виду.

Когда деревня Тютева была разграблена под чистую: скот, провиант и зерновые запасы вывезены из закрамов, а люди, кроме молодых девушек были убиты, Всадники Смерти сожгли деревню и покинули ее так же стремительно, как и появились.

Кристина, висящая вниз головой на крупу у лошади и видящая перед собой, кроме конской шерсти, только быстро перебирающие копыта, траву и пыль, вылетающую из-под них, попыталась поднять голову и осмотреться, в надежде найти Оксану, но в бесчисленной толпе, хаотично скачущей вражеской кавалерии и, переваленных через шагрень девичьих фигур в грязных одеждах, найти сестру было невозможным, а вместо этого она увидела, как, некогда пышущая жизнью родная деревня, утопающая в зелени лесов и нежащаяся на луговых просторах в желтых лучах солнца, превратилась в пылающий остров, одиноко раскинувшийся среди океана зелени и утопающего в густом дыму. Сквозь едкий дым, запахом которого наполнился воздух и, сквозь который было не почуять знакомые и любимый сердцу благоухание полевых цветов и спелых яблок, наливавшихся соком, Кристина, сквозь клубы пепла и пелену пыли, увидела торчащие обугленные головешки, совсем недавно бывшие белокаменными хатами селян.

Сердце девушки объял вовсе не страх, это была злость и желание отомстить варварам, что так бесцеремонно разрушили все, что она знала и любила с детства. Они разрушили и пустили по ветру то священное место, где она родилась, совершили святотатство, разграбив и уничтожив капища и сожгли чуры, с высеченным ликом Отца – Красно Солнышка и Земли – Матушки. Эти разбойники вместе с сокрушением деревеньки вырвали и ее сердце, которое принадлежало единственному, что у нее было – родной земле. Эти супостаты поглумились над ее жизнью, растерзав все то хорошее, что наполняло ее сердце счастьем и радостью: ее прошлого, семьи, дома и обыденного уклада, и украли ее будущее: мужа и ту счастливую семью, которую она намеривалась создать с купеческим сыном. Осознание потери, сравнимой разве только с безграничной Вселенной, заставило ее сердце щемить. Мысленно Кристина Вятко поклялась, что заставит каждого из этих душегубцев страдать также и лишить их всего, что у них есть, заставить врагов страдать также сильно, что будет соразмерно ее горю.

Эти мысли придали девице сил и она задергалась на спине у коня, пытаясь напасть на своего похитителя и удушить хотя бы одного из этих проклятых убивцев.

Всадник, похитивший и везущий ее, заметил, что его трофей подает признаки попытки к бегству. Он быстро и ловко одной рукой схватил девицу за узкие запястья и перевязал их куском кушака, зафиксировав добычу, пока другой рукой управлял своим конем. Кристина не хотела сдаваться и уже не только из любопытства, а по причине неудобного расположения, она как змея задрала голову и посмотрела вперед, куда от родных изумрудных лугов и зеленых лесов уносил ее этот изверг и увидела, как с треском и резкими холодными порывами ветра, высекая искры и источая едкий и режущий глаза запах серы, на пустом поле, в пространстве, прямо в воздухе, образовывается дыра, которая по мере приближения конницы становилась все больше и больше. Словно, расползающаяся клякса на живописном полотне, зияющая яма заполняла своей живой чернотой всю материю этого изобильного цветущего мира, превращая его в кажущуюся иллюзию, ведь в голове у Кристины, узревшей это, не укладывалось, что ее реальный мир может быть таким изменчивым, пластичным.

«Наверно, я сошла с ума и это все мне привиделось из-за всех тех ужасов, что случились со мной», – думала про себя девица, не веря своим глазам, но сколько бы она их не сжимала, необычное видение не исчезало, а наоборот, приковывала ее любопытное внимание.

В этой пространственной бреши было что-то серое и по мере приближения, Кристина смогла различить, что эта разрастающаяся лазейка ей вовсе не померещилась, а она реальна, ведь лошади с всадниками, одна за другой стали вбегать в это темное жерло, от куда веяло запахом сухого сена и горькой полыни. Вскоре и ее похититель приблизился к этой самой прорехе, и девушка даже зажмурилась, когда лошадь вбегала в разорванное пространство.

Кристина открыла глаза уже на другой стороне лаза и увидела бескрайнюю серо-бурую траву, простиравшуюся по куда хватало взора и свинцовое небо, темнеющее над горизонтом. Девушка была крайне удивлена, как за какое-то мгновение зеленый пейзаж с неровным ландшафтом и цветочным благоуханием, сменился на блеклую равнину с сухостоем. От потрясения и непонимания она не смогла удержать своих эмоций и выпалила в сердцах:

– Уф, черти проклятые! Бесовские порожденья, да пропадите вы про… – Не успела она закончить свое проклятие, как тычок в голову, прижавший ее тяжелой ладонью к лошадиной шкуре, заставил ее умолкнуть, но на последок, перед тем, как девичий взор уткнулся в круп, она успела разглядеть очертание поселения, заволоченное пылью, как ей показалось на тот момент.

3

Орда, вскоре после перехода между пространств одного мира, очутилась в родных бескрайних просторах степей мира Сапгир, что сосуществовал параллельно с другими мирами, сотворенными Вечной Животворной Силой.

Эта пространственная Вселенная отличалась от других изобилующих природой миров. Вечные, неутихающие ветра и унылое затянутое небо Сапгира, через которое веками не проходил ни один солнечный луч, ассоциировались с унынием и безнадегой, а пустынные, серые да блеклые из-за сухостоя равнины, были недоброжелательны к его жителям и бесплодны. Единственным, чем были богаты земли этого мира – это полынь и ковыль, что волнами расходились от каждого дуновения ветра и маскировали землю травянистой толщей так, словно, если бы она была покрыта морской водой. В непригодных для жизни степях со всякими пресмыкающимися тварями, которые, в большей степени оказывались ядовитыми и опасными, бок о бок с людьми, приспособившимся к суровым условиям Сапгира, обитали и животные травоядные и хищные, но они были так редки и пугливы, что встретить их на этих просторах было практически невозможно, что делало охоту на них безнадежной.

Труднодоступность еды и ресурсов заставила людей, населявших степной мир искать другой путь к изобилию, дабы обеспечить себе и новым поколениям выживание в этих сложных условиях. Этим путем была магия, которой наделила людей Сапгира Сила ископаемых ящеров. Благодаря этому дару степные народы смогли находить и добывать пропитание и необходимое сырье, освоили множество ремесел, подчинили себе огонь и воду, научились извлекать из-под земли скалы и строить в них города, а некоторые даже предсказывать будущее.

Эйджийцы, что обитали в самой засушливой части Сапгира, в отличии от других мирных народов, населявших этот мир, использовали магию не для созидательных целей, а для корыстных. С помощью своих способностей они научились творить проходы в пространстве, которые использовали для разбоя и грабежа, проникая в другие изобильные миры, нападая на общины и забирая все, что им нужно: скот, продукты, семена, оружие, одежду, руду и дочерей белых людей. Это был неправильный путь, но самый быстрый, а отличаясь от своих собратьев-альтруистов алчностью и нетерпением, эйджийцы, неспособные созидать, сделали выбор в пользу силы и следовали лишь этой доктрине. Но не только из-за желания поживиться они проникали в соседние миры. Самой основой освоения новых земель для них стал поиск еды для своих богов. Тела убитых врагов или жителей завоеванных земель они скармливали драконам, что жили в подземных катакомбах и пещерах, оставляя для себя только женщин-рабынь.

Боги- драконы, которым поклонялись эйджийцы были могущественными и злобными существами. Это они решали судьбу всех жителей Сапгира, жестоко наказывая или пожирая тех, кто не признавал их власть. Огромные уродливые ящеры с крыльями, чешуйчатой шкурой, непробиваемой копьями и стрелами, витыми рогами и пастью, усыпленной острыми, как иглы зубами, обладали магией и могли даровать ее по своему желанию тем, в ком чувствовали силу или родство. Они предпочитали не вмешиваться в жизнь альгуров (людей, сотворенных ими), населяющих этот мир степей и заботились только о своем чреве, чтобы то никогда не испытывало голода. Сытые крыланы впадали в спячку на несколько веков и это время считалось самым спокойным для Сапгира, но стоило одному из них пробудится, он искал еды, и страшная участь ждала альгуров, если те им ее не предоставляли ее, ведь чешуйчатый выбирался на поверхность и пожирал за раз целые поселения.

По этой причине с беспощадными эйджийцами долгое время считались, ведь только они нашли способ усмирять и задабривать своих богов, бесчинствуя под их покровительством и держа остальные народы Сапгира в страхе.

Но времена быстро менялись и, на смену невежества и грубой силы, спокойные времена спячки богов-драконов, привнесли развитие и комфорт, сменив безжалостных правителей земель на мягкотелых. Под управлением таких ханов многие из старого поколения забыли о страшных событий, что произошли в древности, из-за которых народы были на грани вымирания а, некогда изобильный и густонаселенный мир стал вырождаться. В те времена женщины, не желавшие для своих детей участи быть съеденными, попросту перестали рожать, что и привело к еще большей проблеме. И, хоть боги-драконы прибывали в спячке последние двести лет, момент их пробуждения неизбежно приближался и страшил тех обитателей этого мира, кто еще помнил прошлое, глубоко погребенное под толщей песка и глины степей.

***

Орда эйджийцев прискакала в свой лагерь, раскинувшийся на бескрайних просторах степного моря.

Становище умещало в себя несколько десятков ничем непримечательных переносных домиков, похожих на пастушьи укрытия или яранги: на скрепленных между собой палках, разветвленных к земле, висели шкуры животных и тряпки, служащие и стенами, и крышей жилища. В целом такие самодельные палатки еще больше дополняли цельную картину ущербности и убогости этого мира, но это было лишь на первый взгляд. На самом же деле воинственные дикари были куда развитей, чем те, кого они грабили и похищали. Поскольку эйджийцы являлись кочевниками и им приходилось кормить награбленный скот, то они часто сменяли места выпаса, в перерывах между набегами на жителей других миров. У воинственного народца был даже свой город Эйджистан, чьи высокохудожественные дворцы с очень сложным орнаментом и двухъярусные дома были выдолблены в цельной скале, а правил им богатейший из правителей Сапгира – хан Залибек, пока основная часть войска жила на просторах степей, преумножая его казну и заботясь о скоте.

Войны на раскрашенных под лошадиные скелеты конях, спешились и, переговариваясь на странном и очень непонятном корявом языке, который, из-за гортанных звуков для похищенных иномирок звучал, как грубый и животный.

Почувствовав, что давление на затылок ослабло, Кристина подняла голову, пытаясь отыскать серую макушку сестры в толпе. Она огляделась по сторонам и окинула взглядом разбойничий лагерь. Из-за высоких мужчин их лошадей и пик яранг, ее похищенных односельчанок практически не было видно, лишь белые и красные подолы, выглядывающие из-под лошадей и девичий плачь служили знамением их присутствия. Старшая девица из рода Вятко и сама была готова разрыдаться, ведь у нее было на это больше прав, чем у остальных, т.к. ее не только лишили родного дома, родителей, разрушили всю ее стабильность, но и пустили по ветру надежды на будущее, перечеркнув самый счастливый день в ее жизни. По крайней мере, этот день должен был стать таковым, но из-за этих проклятущих головорезов, внезапно вторгшихся в самый разгар праздника, ее свадьба превратилась в сплошной кошмар, запятнанный кровью ее жениха, родных и близких.

Как бы не отчаивалась Кристина, все же злость и ненависть к этим негодяям взяла верх над остальными эмоциями, и девушка не могла дать себе слабину, ведь она была истинной риднянкой из рода Вятко и обладала сильным духом, который служил ей опорой и не давал унывать ни при каких обстоятельствах. Единственное за что переживала несостоявшаяся супружница, это ее младшая сестра, ведь Оксана часто страдала меланхолией и впадала в уныние даже при незначительных неудачах.

Внушительных размеров воин с запеленованным черной тканью лицом и в странном железном головном уборе, стащил девицу с коня. Как только Кристина почувствовала твердую почву под ногами, она решилась на дерзкий поступок, ведь ноги в отличии от рук не были связанны.

Выпустивший ее из рук похититель не успел и глазом моргнуть, как медовая макушка трофея нырнула под пузо коня и проскочив через ноги животного дала деру, подобно переполошенной курице. Эйджиец заклокотал на своем «тарабарском» языке, но улизнувшая добыча возвращаться не собиралась. Несколько подельников, услышавшие кличь своего собрата обратили все свои глаза на беглянку, но остальное войско занималось своими делами: разгружали обозы и уносили награбленное добро, не обращая внимание на все остальное, что происходило в лагере.

Ловко обхитрив одного супостата, девушка, словно бы играя в догонялки, ускользнула от другого бандита, толкнув бедром стоящего к ней спиной и тот повалился на ее преследователя. Еще один мужчина, заметивший удирающую девчонку, успел ее ухватить за канат ее длинных волос, заплетенных в косу, но тут же пожалел об этом, так как озверевшая риднянка, никогда не дававшая себя в обиду, в этот раз тоже не стала нарушать своих принципов. Кристина извернулась и своими зубами вцепилась в кулак, удерживающий ее косу. В свой укус девица вложила всю свою злобу на убийц, что прокусила кожу даже сквозь тканевой перевязи, из-за чего мужчина взвыл волком и проклиная ее непонятной речью, выпустил из хватки.

– Оксана! – Крикнула Кристина, чувствуя, что ее забег от толпы лиходеев неизвестной народности скоро закончится, т.к. кольцо воинов, окруживших ее сужалось, грозясь раздавить ее.

– Я здесь, Христя! – Прозвучал оживленный, но очень осипший из-за слез голос сестрицы, где-то вблизи.

Мысленно старшая сестра помолилась Отцу-Красну-Солнышко и Матери-Землице о том, что Оксана жива, но ее мелькнувшая радость была не долгой, т.к. воинственно настроенный мужлан небольшого роста, расставив свои руки, шел прямо на нее по узкой улочке между палаток.

Беглянка покрутилась по сторонам. Она быстро смекнула, что путей для отступления у нее нет и, пока страшный, словно волколак, бандит, скрипя зубами и рыча, пытался вызвать у нее ужас своими гримасами, Христя подбежала к нему и врезала со всей дури ему в ногу каблуком своих красных сапожек. Раненный мужик упал наземь и с ревом схватился за ногу, а девушка юркнула под рядом стоящую лошадь и продолжила свой путь к сестренке, праздничный бело-красный сарафан которой, мелькал в десяти шагах от нее в толпе разбойников и их добычи.

– Оксана, я иду к тебе. Потерпи, родненькая! – Выкрикнула сестра и забежав за бочку с соленными огурцами, что была на пути и опасно пошатывалась из-за неустойчивого положения, опрокинула ее усилием своей ноги и так же сапогом направила на своих преследователей, число которых уже выросло до четырех.

На совесть сбитая деревенская бочка под действием плещущегося в ней рассоле и силой тяжести квашенных солений, стала быстро набирать скорость, а небольшой земельный уклон подгонял ее строго по направлению преследователей. Неуклюжие мужланы, не успев вовремя отскочить от стремительно летящей на них массы, словно скинутые дрова, один за другим повалились наземь, перепачканные едким соленным рассолом, щипавшим их лицо и глаза. Этим разбойникам преследование больше не казалось невинной игрой, как это было вначале, больше из них никто не посмеивался над девчонкой, т.к. их добыча оказалась сама с зубками, а им пришлась не по зубам.

Выигранного времени Кристине хватило для того, чтобы глазами отыскать точное местонахождение сестренки в толпе. Ускорившись и подбежав к осунувшейся и зареванной Оксане, девица выставила свои связанные руки вперед, чтобы утешить ее и успокоить своим присутствием, в котором она нуждалась, но, когда оставался всего лишь шаг до воссоединения сестер, что-то неожиданно схватило Кристину за талию и подвесило в воздухе.

Крепкого телосложения воин из вражеской орды, одной рукой подхватил ее с легкостью, словно та была перышком и разместил у себя подмышкой. О, у него были такие широкие плечи, что он мог подмышкой унести целого вепря, а, что касается Кристины, что была меньше бараньего веса, то это ему удалось без лишних усилий, что девушка и отметила, оказавшись в воздухе, скованной в кольце его тучной крепкой руки.

– Отпусти, собака! – Гневно приказывала девушка и трепыхалась в воздухе, подобно свежей рыбешке на сковородке, размахивая своими конечностями и пытаясь освободиться из плена.

Злодей встряхнул беглянку и по-своему сказал искалеченным ею товарищам что-то с особой интонацией, которая и без знания языка давала понять, что он очень недоволен. Речи риднянка не поняла, но от его низкого с хрипотой голоса у девушки побежали мурашки, словно бы заговорила затертая наждачка, если бы у нее, конечно, появился голос.

Прихрамывающие и стонущие войны пали ниц перед пленителем Кристины и видимо просили прощения. Крепкий мужчина махнул свободной рукой, прогоняя провинившихся со своих глаз и все четверо, словно побитые псы, скрылись за суетившимися товарищами и шатрами.

Кристина не оставляла попыток выбраться из цепких пут, но сделать это со связанными руками было ох как не просто, но стоило ей ругнуться на своего пленителя в своей неделикатной манере, обозвав его «скудоумным сучьим сыном», как она снова оказалась на ногах. В отместку за причиненное ей унижение, риднянка наступила каблуком на ногу своему обидчику. Мужчина ойкнул и обозленный за доставленную ему боль, схватил девушку за связанные запястья и дернул ее с силой, потянув к себе. Кристина подалась вперед и с силой врезалась в широкую твердую грудь истязателя. Ей хотелось как можно гаже обругать его, используя самые грязные бранные слова, что она когда-либо слышала, подслушивая разговоры батьки с его товарищами на застольях, но, как только она набрала в грудь побольше воздуха и подняла свои нефритовые глаза вверх, то они встретились с его решительным взглядом, говорившим, что с ним лучше не шутить. Тяжелый и настойчивый взор узких волчьих глаз заставил девчонку неуклюже выдохнуть воздух, а веревки, больно врезавшиеся в ее нежную кожу. Боль отвлекла ее от свечения, исходивших от необычных очей, которых девица когда-либо видела в своей жизни. Она почувствовала сильный мужской запах, исходящий от него, где смешались мускусный аромат его пота с букетом кожи, железа, конины и дорожной пыли, пропитанной запахом степей и дыма. Этот, незнакомый ей душок заставил ее коленки слегка подкоситься, а саму девушку опьянеть, из-за чего ее румяные щеки налились цветом еще больше, став похожими на наливные краснобокие яблочки. Свое внезапное возбуждение риднянка объяснила близостью, ведь ей еще не доводилось в своей жизни стоять рядом ни с одним мужчиной, чтобы чувствовать касание его кожи и крепкий дурманящий аромат, который может источать только настоящий сильный воин.

Робеющая девица, заглядывающая в хищные глаза неприятеля, сверлившие ее, не сразу смогла оторвать своих глаз от их магнитного излучения. Кристине даже показалось, что они даже слегка светятся в тени. Она впервые видела такой необычный золотой цвет, что задержала на них свой взгляд дольше обычного, мысленно сравнивая их с волчьими и утопая в их янтарном омуте. В свою очередь, чужеземец без стеснения приблизил скрытое за черной драпировкой лицо так, что ткань, натянутая на его губы касалась кожи Кристины.

– Урк чен рак, докуч! Кергим узра! – Меж зубов прошипел он явно не с добрым пожеланием.

Его слова прозвучали с угрозой, но что для Кристины угрозы огромного верзилы, коль ее сестра стояла в двух шагах от нее и нуждалась в ее поддержке, а значит для тушевания не было времени. К тому же, девушка давно определила, что похищенные юные крестьянки имеют для разбойников какую-то особую ценность, раз не убили их вместе с остальными односельчанами. Сделанные ею выводы придали ей уверенности в относительной безопасности, и, подойдя к этому вопросу с хитростью и самоуверенностью, присущими ей, девушка почувствовала власть, а гнев придал ей сил. Она смогла одним махом отсечь взаимное притяжение их взглядов и направить свой гнев в нужное русло:

– Я не понимаю ни слова! Что ты от меня хочешь, упырь? Я пытаюсь лишь защитить свою сестру! – Выпалила Христя в лицо своему врагу, указывая на сестру и лишь после до нее дошло, что из-за шока она немного переборщила, но так или иначе, но ее слова подействовали на верзилу.

Воинственный мужчина, явно не ожидавший отпора от мелкой пигалицы, на мгновение растерялся, но спустя несколько секунд его миндалевидные глаза выдали ухмылку, скрытую под балаклавой. Своими огромными пальцами, кожа на которых была груба и шершава, он схватил бунтарку за лицо и, крутнул его в разные стороны, пристально разглядывая каждую веснушку на нем. Чувствительная к прикосновениям Кристина нахмурилась из-за неприятных ощущений. Амбал приблизился к ее шее своим носом и вдохнул ее запах. От ее кожи веял приятный аромат полевых цветов, что с эфирными маслами глубоко впитался в нее при свадебных приготовлениях и не успел еще выветриться, а также запах пыли с легкими нотками копчения. Кристине не понравилось, что чужак, словно пес, обнюхивал ее, и она оттолкнула его, но крепкий мужчина, пропахший лошадью и сражением даже не сдвинулся с места. Разбойник, пленивший девчонку хмыкнул и улыбнулся лишь своими глазами.

Эйджиец ослабил свою хватку на ее запястьях и выпустил лицо девушки из своей крепкой лапищи. Кристина тут же стала тереть свои, все еще связанные запястья, пытаясь избавиться от неприятного зуда, заставляющего неметь ее кончики пальцев. Ее надзиратель обернулся и крикнул что-то своим низким хриплым голосом остальному войску, затем, он вынул из кармана кулон на веревочке и надел на шею сопротивляющейся девушке.

Как только желтый камень с непонятными символами коснулся Кристины, с девушкой стало происходить, что-то невообразимое: ее голова закружилась от дезориентации, а в ушах зазвенело, похлеще, чем деревенский набат. Чувство опьянения быстро прошло и пришло осознание того, что в ней что-то изменилось, а что именно она не могла понять, пока кто-то из разбойников, стоящий позади не обратился к своему соплеменнику, уличая его в недобросовестности при разгрузке награбленной добычи.

Тут до Кристины дошло. Она стала понимать иностранную речь, на которой говорили похитители, при чем не отдельные, а все голоса и слова, что раздавались в лагере. Девушка озадаченно-удивленным взглядом своих апатитовых глаз водила по мужчинам и прислушивалась к их грязным обсуждениям недавнего набега и о роскошности добра, изобилующего в чужих землях.

Верзила, что повесил на нее магический кулон, обратился к риднянке, как только понял, что девушка разобралась с новой способностью к эйджийской речи:

– Если дорожишь своей жизнью, то больше ты не сбежишь. С беглыми рабами здесь не церемонятся. – Спокойным тоном, предупредил он, но от его тембра голоса у Кристины вновь пробежали волнующие мурашки.

Раздраженная необъяснимым чувством и пытаясь опровергнуть обидные заявления о побеге, девица открыла рот:

– Да не сбегала я, а просто искала сестру! – Сказала она и тут же прикрыла губы опутанными ладонями, удивляясь тому, что вот так вот запросто разговаривает с ненавистным ей убийцей, перечеркнувшим ей и другим риднянкам жизни.

Скрывающий свое лицо верзила тут же взглянул на бледную долговязую девушку, плачущую в стороне.

– Это твоя сестра? – Спросил он у собеседницы, отметив их разницу между собой – Что-то вы не похожи.

– Да. – Ответила она и осмелев настолько, чтобы обратиться с просьбой, спросила. – Могу я быть рядом с ней и утешить?

Верзила кивнул головой и, освободив ее от кулона и пут, отпустил к сестре. Кристина в этот же миг кинулась к испуганной Оксане и обняв ее, стала утешать и успокаивать, повторяя ей на ухо: «все хорошо. Я здесь, не бойся».

Верзила тоже ушел по своим делам, но прежде, чем уйти, он подозвал к себе похитителя Оксаны и приказал ему в оба глаза следить за этими двумя девчонками, уж больно подозрительной ему показался этот девичий тандем.

4

День быстро клонился к вечеру и густая тьма от неба, заволоченного плотными пунцово-аметистовыми облаками, своим густым покровом накрыла степи, чьи просторы раскинулись так далеко и им не было ни конца, ни края. Вечерний ветер похолодел и сменил свое направление, раскачивая пушистый ковыль и заставляя его извиваться серебряными волнами.

С приходом сумерек, как только награбленное было распределено, девушек стали сгонять в одну кучу.

Сестры Вятко в это время грелись отдельно от остальных пленниц у одного из костров, коих по лагерю было разведено множество. Почти что у каждой яранги, стоял небольшой очаг, дабы отпугивать хищников, готовить еду и согреваться в ночной прохладе.

В этом мрачном мире без солнечного света ночи наступали быстро, а с ними приходил и собачий холод, т.к. земля не успевала нагреваться, а теплый и сухой дневной воздух быстро охлаждался. Все здесь было чуждым и пугающим и даже закаты отличались от сумерек в Усладе Необъятной: на чернеющем краю неба не было ни звездочки, да и воздух был лишен заботливого тепла, исходившего от прогретой солнцем земли и травы, а ветер был вовсе не ласков.

“Интересно, какое сейчас время года в этом месте? Да и что это за место такое-то” – занимала себя Христя рассуждениями, не сумев ответить, опираясь на внешние признаки окружающего ее пространства.

Занимала свою голову всякими глупостями она целенаправленно, ведь, если ей приведется уподобится своим односельчанкам, и будет думать о ужасах, произошедших с ней, то совсем впадет в отчаяние, а ей нельзя было этого делать, ведь кто тогда ее спасет?

Разбойник, охранявший сестер, по приказу своего командира поднял их и угрожая саблей направил к остальным девушкам, которые к этому времени совсем обессилили от горя и страданий и выглядели словно изнеможенные призраки: под их красными от слез глазами успели залечь темные круги, а кожа, стерев обыденный румянец посерела из-за пережитых потрясений. Среди всего количества, что насчитывалось с три дюжины молодых женщин и девушек, куда их вели, Кристина узнала много своих подружек, соседушек и односельчанок, которые заприметив ее, потянулись к ней как ростки березы к ясно-солнышку, потому как одна она не сетовала на злую судьбинушку и не рыдала в отчаянии, прося Отца Красно-Солнышко и Мать-Землицу о легкой смертушке. Девушка сохраняла спокойствие и гневным взглядом прищуренных лисьих глаз следила за всеми иноземцами и их перемещениями, словно бы продумывала коварный план.

Встретив подружек, она любовно обнимала их и подбадривающе хлопала их по спинам, приговаривая, что слезы и уныние не исправят положения, как и не вернут их родных к жизни, чем вызывала новый всплеск девичьего рева, хотя не желала этого, но девицы были слишком напуганы и не могли проявлять свое мужество, в отличии от нее. Старшая из рода Вятко из всех сил призывала подруженек проявить крепость своего духа и не отчаиваться, напоминая им, что в слезах не было смысла, и всем стоило думать о своем будущем, а не углубляться в горестное прошлое, которое уже безвозвратно минуло.

– Все мы лишились наших любимых семей и родных просторов и лучше бы нам подумать о том, как вернуться обратно. – Шептала она тем, которые совсем потеряли смысл своего существования.

Но долго ворковать девицам не пришлось, т.к. их надзиратели выставили всех пленниц в шеренгу, словно скот на базаре.

– Христя, мне страшно! Что с нами будет? Не уж-то они нас сейчас съедят? – Тряслась от страха Оксана, не отпуская свою сестру, а еще больше вцепилась в нее, всхлипывая.

– Никто нас не съест, дуреха. – Успокаивала ее Кристина. – Ты только посмотри, это же обычные люди. Если бы они ели людей, то не крали бы домашний скот и не держали бы отары овец у себя.

– Но дед Елисей сказывал, что они живьем едят людей, пьют их кровь и ездят на призрачных конях.

– Та брехун был дед! – Отмахнулась старшая сестра и шепотом сказала. – Только посмотри на лошадей, не призраки они и не скелеты, а самые обычные, только шкуры их разрисованы.

Оксана приглянулась к лошадям, что паслись в загоне недалеко от лагеря: по их лоснящимся спинам, окрашенным в закатные цвета была видна объемность их мускулистых тел. Девушка чуть ли не рассмеялась от счастья, когда поняла, что они ничем не отличались от настоящих, а страх перед красноречивыми страшными историями деда Елисея, превратил темные размалеванные белыми полосами шкуры животных в движущиеся скелеты. Еще больше зауважала она свою старшую сестрицу, ведь это Кристина была тем лучиком надежды в этой непроглядной тьме, что с легкостью развеяла все ее детские страхи.

– Какая же умная ты, Христя! – Дивилась и гордилась ею Оксана, прижимаясь сильнее к сестре, как к спасательному суку на болоте.

Феня – одна из подружек, что стояла плечом к плечу с Кристиной, услышала разговор сестер Вятко и тоже обратила свое внимание на, кажущимися ей призраками животных. Разглядев в темноте ближайшего коня, на которого падал свет от костра, убедилась в правдивости слов подруги и перестала трястись от страха.

– На до же, Христя. Я бы в жизни не поняла, что кони их самые обычные.

Кристина только хмыкнула:

– У страха глаза велики… Я сама сообразила, что никакие это не бесы, как только услыхала, как от них потом разит, а не смрадом из баек, – горделиво заявила девица.

Шушукание подружек прервал один из воинов. Ему не понравилось, что из всей толпы всхлипывающих, запуганных дев, опустивших головы, выделялась компания болтушек, поэтому разбойник накричал на них, призывая к дисциплине на своем тарабарском, когда в начале этой шеренги появился его командир.

Тумэнбаши (генералом) войска кочевников оказался как раз-таки тем верзилой, с которым столкнулась Кристина и, который временно позволил ей понимать иноземную речь, водрузив на нее свой магический амулет.

Широкоплечий великан, что был почти на голову выше всех остальных варваров, шел вдоль шеренги из трясущихся девиц со сникшими головами, и что-то говорил воину, идущему рядом с ним. Прихвостень, что был не так крепок фигурой в отличие от своего главаря, из общей массы вытаскивал вперед указанных девушек. Никто из невольниц не понимал, что происходит, но было ясно, что среди отобранных варварами риднянок были только красавицы. По мере приближения темника в Кристине поднималось волнение, ведь больше всего она боялась, что ее могут разлучить с сестренкой. Оксана тоже чувствовала опасность и сжимала руку старшей сестры так сильно, что это даже причиняло боль.

– Христя, только не оставляй меня. Не дай им нас разлучить. Я не вынесу этого. – Всхлипывала младшая, падая на подкосившихся ногах.

– Не бойся, сестренка, я что-нибудь придумаю, но тебя в обиду не дам. – Успокаивала ее девушка, перебирая в голове все возможные варианты событий, но из-за волнения в голове только перекати-поле перекатывалось по кругу воронки из запутанных мыслей.

Ратник приблизился к Фени и указал на нее, подружка, повернулась к Кристине и тихо подвывая, взглянула на подругу с мольбой, словно видела в ней свою спасительницу. Но что могла сделать она? Чем могла помочь, коль сама оказалась в такой же ситуации, из которой не было выхода?

Когда давление на Кристину усилилось, и верзила стал напротив нее, девушка поняла, что в ней нуждаются ее сестра и подруженьки, и ей нужно что-либо сделать, чтобы спасти их. Но что?

Словно нерушимая скала стояла она перед неизвестностью и заставляла себя сделать хоть что-то, что изменит ход событий, но главное не стаять на месте в оцепенении, как смиренная лань перед смертью, готовая принять свою судьбу. Ее гордо поднятая голова и искрившиеся от правильного гнева глаза, привлекли внимание верзилы еще больше. Он снова улыбнулся одними глазами и что-то сказал своему ожидающему приказа помощнику, не отводя своего хищного взгляда от девушки. Подручный подошел к Кристине и упорными толчками выпихнул ее из общей шеренги вперед, вырвав ее из объятий сестры. Оксана, не желавшая выпускать Христю, но насильно разлученная с ней, зарыдала в голос, умоляя сестру не бросать ее одну одинешеньку. Замах хлыста от злыдня, разделившего двух единокровных родственниц, заставил девицу умолкнуть, захлопнув рот и лишь всхлипывать про себя.

В следующее мгновение Кристина, выделенная из основной массы риднянок, выставила руку вперед и заявила свое «нет!». Такой дерзости никто не ожидал и все смешки, шепотки и девичьи всхлипы моментально смолкли. Казалось, что даже хворост перестал трещать в костре, удивленный таким непокорством. Девушка, привлекшая внимание всего войска на этом не остановилась. Она сделала еще шаг вперед к амбалу, что по всем признакам был у этого смрада главным. Подручный, чье лицо было так же скрыто, как и у остальных, тут же схватился за рукоять своего оружия, но командир остановил его жестом своей огромной ладони. Тогда, не встретив препятствий, Кристина осмелела и указала на пояс верзилы, где хранился его магический предмет, позволяющий понимать любую речь и несколько раз сжав руку, дала понять, что ей нужен кулон.

Командир разбойников ухмыльнулся. Сбитый с толку таким нахальным поведением како-то иноземной соплячки, он неожиданно для себя растерялся и повиновался ей, ведь ему стало интересно, что скажет ему эта бесстрашная балбеска, а в том, что она была таковой у него не было никакого сомнения.

Раньше бы он пресек саблей такую дерзость по отношению к себе, располовинив осмелевшего идиота, но эта непредсказуемая выскочка с обезумевшими глазами, сверкающими в свете костров, своим отчаянным поступкам позабавила его тем, что хотя бы была лишь девчонкой, и, вместо отсечения головы, тумэнбаши решил узнать, что же ее сподвигло на такой рискованный шаг.

Варвар снова достал магический предмет, протянув ей, как бы негласно спрашивая «это ли ей нужно». Риднянка, не дожидаясь, когда кулон окажется в ее ладони, выхватила из его рук магический предмет и повесила на свою шею и вновь на несколько секунд погрузилась в эйфаричное состояние..

– Ты хоть знаешь, что за неповиновение тебя ждет наказание? Я предупреждал тебя, но ты как непокорная кобылица, так и норовишь скорее распрощаться с жизнью. – Сказал широкоплечий мужлан, с интересом наблюдая, что еще может выкинуть эта, по его мнению интересная девчонка.

У Христи, которая действовала больше не умом, а интуитивно, в голове опустело напрочь, а вот язык ее не был готов прибывать в тишине:

– Сегодня вы и так лишили меня всего: пошли против моих богов, убили моих родителей, моего жениха, убили всех, кого я знала и сожгли мою деревню прямо во время моей свадьбы у меня на глазах! – Заявила она сквозь зубы, метая искры своими кошачьими глазищами. – Думаешь я после этого буду держаться за жизнь? – Язвительно спросила гордая девица, внутри которой все клокотало от ненависти к этим варварам и жажды отомстить им.

Уличенный верзила смешался. Он кивнул, соглашаясь с обоснованностью обвинений в свой адрес, ведь тут уже не поспоришь, девчонка имела полное право на гнев, но она была не в том положении, чтобы противоборствовать, о чем тумэнбаши решил ей напомнить, возмущенный тем фактом, что, как какая-то пигалица посмела выступить против НЕГО!

– Да, но у тебя есть сестра. Ты же дорожишь ею? – Спросил он своим спокойным низким голосом с угрозой в интонации и медленно стал обходить оппонентку, разглядывая ее полностью с головы до пят.

Кристина глотнула слюну от внезапно нахлынувшего на нее волнения, но отступать было поздно, особенно, когда она уже и так дел наворотила и вступила в словесную дуэль с главнокомандующим Всадников Смерти.

Проглатывая ком, девушка заговорила:

– Вот именно! У меня осталась только она в целом мире, и я обещала сестрице, что ни за что не брошу ее. – Строго закончила она, набрав побольше воздуха в легкие и выпалив это на одном дыхании, не особо задумываясь над словами, словно бы они как песня, лились сами изнутри.

Грозный варвар, чья фигура излучала опасность, задумался, а его движения замедлились.

– А что если ты не сдержишь обещание, девчонка? Что тогда будешь делать? – Озадачил верзила негодующую, с легкой ухмылкой в своих узких глазах.

На мгновение Кристина стушевалась и со страхом посмотрела на свою запуганную и плачущую сестру.

Как же ей хотелось провалиться сквозь землю сейчас, чтобы не испытывать смешенных чувств, что волной накрыли ее: страх, ненависть, жалость к сестре и другим риднянками, чувство несправедливости и желание придушить всех этих мерзавцев до единого – все эти чувства боролись в ней за первенство, но что в ней действительно было сильно и не рушимо, на что она всегда опиралась, все же победило в этом состязании, взяв верх над остальными эмоциями. Это была ее воля, что была стержнем, на котором держалась личность Кристины и весь ее буйный темперамент. Она, отметав все дурные мысли, пытавшиеся влезть в ее голову, запутать и ослабить, сжала посильнее кулаки и выдала:

– Что вы хотите, взамен на то, чтобы нас с сестрой не разлучали? – Дрогнувшим голосом спросила непокорная невольница.

Мужчина снова ухмыльнулся и своим змеиным скользким тембром, что струился по девичьей коже, заставляя ее покрываться мурашками, а затем проникал в саму душу, щекоча ее нервы, заявил:

– Вопрос в том, что ты готова отдать взамен?

Ответчица не растерялась и быстро сорвала с себя коралловые бусы, презентованные ей соседкой, подумав о том, что: ну, во-первых, они ни ее, а во-вторых навряд ли они пригодятся убитой хозяйке, и протянула их широкоплечему верзиле с волчьими испытующими глазами.

Варвар принял украшение со смехом, затем наклонился к ее уху и сказал:

– Ты моя пленница и все, что есть на тебе, включая и тебя саму и воздуха, которым ты дышишь, принадлежит мне…

Его низкий с хрипотцой голос звучал не как угроза, а скорее, как насмешка, но риднянке все равно стало не по -себе и она уже была на гране того, чтобы сдаться.

Кристина сглотнула. Ее кожа сделалась гусиной от мороза, что исходили от слов громилы, пока он продолжал ей пояснять, что к чему.

– Всех, кого я отобрал ждет хорошая жизнь в Эйджестане. Они станут наложницами хана Залибека. Их ждет сытая и богатая жизнь, полная удовольствия, сокровищ и изобилия. Твоя сестра не так красива, как остальные и ее ждет жизнь рабыни, чьи дни будут проходить в изнуряющем труде, и если ты готова разделить с ней судьбу, то я не разлучу вас.

Кристина совсем не понимала, о чем он ей толкует, хотя некоторые слова были знакомы, а вот в том мире, где она жила рабства не существовало совсем и слово «рабыня» для девушки никакого значения не несли. Само осознание того, что ей с сестрой позволят быть вместе, перевесило все предположения, и девушка согласно кивнула головой, а уж от любой работы она всегда ловко отлынивала. Тумэнбаши был серьезно удивлен решением девушки и в нем даже проснулось желание отговорить ее. По его представлению кожа девчонки была слишком уж светла, чиста и нежна, что явно у себя на родине она была белоручкой, и ее изнеженные ладошки не знали мозолей. По его опытному мнению, по внешним своим признаком, ей больше бы подошло ублажения мужчин, проводя дни на мягких перинах ханских лож, чем грубая работа, но он предоставил выбор ей, единственной из всех похищенных, и она сделала его, а тумэнбаши посчитал это великой привилегией, которую он когда либо оказывал женщине, не говоря уже о рабыни.

– Ты согласна работать от зари до заката? – Спросил амбал.

Кристина задумалась, а после пожала плечами. На самом же деле, из-за того, что она росла избалованной родителями и те не сильно ее нагружали, девушка выросла ленивой и совсем не понимала, что значит по-настоящему работать, ведь бралась только помогать и то спустя рукава, чтобы больше не просили ее о помощи, но ради того, чтобы остаться с сестрой, она была готова пойти на такие жертвы, мало представляя, что ей придется делать, ведь она ей пообещала…

– Да, я согласна, – неуверенно произнесла она, уповая на то, что ей удастся скорехонько сбежать с сестрой и им не придется гнуть спины на этих убийц.

Ее ответ поразил варвара не на шутку, ведь за всю свою жизнь он не встречал ни одной женщины, тем более такой миленькой, готовой выбрать низкое положение вместо роскоши и богатства. Тогда он усложнил задачу.

– И ты согласна ублажать всех воинов орды по ночам?

«Ублажать?» А это что еще за слово такое? – Мысленно задумалась девица, представляя, что по ночам ей придется блажить, т.е. дурить. – «Ну, наверное, разбойники любят слушать выдуманные истории. С этим как раз я отлично справлюсь, я столько историй знаю от деда Елисея, что за всю жизнь не рассказать».

– Ну допустим, я согласна. Так что вы позволите остаться рядом с сестрой?

Этот ее ответ поверг командира кочевников в настоящий шок, и тот даже подавившись слюной, закашлялся. Мужчина понимал, что ни одна бы девушка не пошла на такое, даже ради самого близкого ей человека, но задумавшись, он понял, что девчонка либо глупа, как пробка, либо так наивна и неопытна, что просто не понимает, что он имел в виду. Скорее всего, она пытается выкрутиться, дабы исполнить данное сестре обещание. Что ж, круглолицая и бесстрашная риднянка показалась ему забавной и чудной, ведь, чтобы сделать такой вызов тумэнбаши эджийской орды нужно быть слишком смелым, либо безумным и, как ему показалось, в ее случае это второй вариант, но вот девчонка не выглядела бестолковой. Командиру захотелось разгадать, заинтересовавшую его девицу, ведь кроме красоты в ней было еще что-то, что выделяло ее из общей толпы женщин, что ему довелось встретить в своей жизни.

Верзила повернулся к своему подчиненному и приказал:

– Всех, кого я отобрал, отправь к хану, а эту девчонку, вместе с ее сестрой – в мой шатер.

Кристина обернулась к сестре и протянула ей руку, подзывая к себе. Оксана схватилась за ладонь сестры, как маленький ребенок за руку матери.

После разделения девушек на три части: красавиц, приготовленных для гарема и рабынь посадили в разные обозы и вместе с награбленным добром, по темну, увезли в Эйджистан к хану Залибеку. Третью часть риднянок, что менее приглянулись бы высшему сословию, оставили в лагере для работы и своих мужских потребностей.

Позже, воины, в виду удачного завершения грабежа, устроили себе пир, на котором в качестве главных гостей присутствовали второсортные пленницы. Разбойники угощали своих новых рабынь жаренным мясом и зерновыми лепешками, а сами напивались забродившим молоком и травили байки у костра. По исходу празднования, каждый из мародеров, по традиции, от старшего к младшему, выбрали себе по девушке в качестве личной рабыни и увели их в свои яранги.

Христю и Оксану по приказу своего господина иноземный воин привел к самому большому шатру и впихнул их внутрь. Девушки растерянно вошли в шатер и стали разглядывать заморский дом без любопытства, но с тоской, ведь все здесь было незнакомым и странным, не таким как в родной хате с окнами, через которые лился солнечный или голубой лунный свет, с теплой печкой, столом, за которым собиралась вся дружная семья, лавками, приятным запахом родного дома и свежего хлеба. Хоть шатер и был больше, чем родительская изба, все же отсутствие света и раскаленные камни, потрескивающие в центральном очаге и обогревавшие все пространство самодельного жилища, нагоняли уныние, а неприветливый запах чужого добра сжимал девичьи сердца, заставляя их обливаться кровью и болью за родные стены, что пали в бесчинном бою.

– Христя? Что же теперь будет? Не уж-то нам никогда не видать родных краев? – Спросила Оксана и кинувшись на плечо к сестре, зарыдала, зовя батьку и матушку.

Кристине самой было не сладко и жалостливо, но в сложившейся ситуации она испытывала чувства в разлад сестринских. Риднянка не понимала почему, но вместо отчаяния в ней поднимался такой воинственный дух, который не позволял ей проливать слезы и желал смерчем снести это гиблое место вместе с его жителями, чтобы даже упоминания о нем не осталось в ее памяти.

– Успокойся, Оксана. Слышишь меня! Будь сильной, забудь, что было раньше! Забудь и не печалься об этом, ведь только, когда мы укрепим и ужесточим свои сердца, мы отомстим этим пустынным изуверам за все, что они сделали с нашей деревней и сбежим! Мы обязательно выберемся из этого пекла! – Воинственно проговорила старшая сестра, крепко сжатыми зубами и, глядя в пространство невидящим взглядом, пригрозила кулаком врагам, что пировали за пределами мягких стен шатра.

Глаза Кристины, в которых отражался свет от очага, в этот момент сверкали бесовским блеском. В них было столько ярости, что младшая, заглянувшая в них, ужаснулась и поежилась, ведь только кикимора знала, что на сердце Христи и, что она задумала.

Вскоре в шатер вошел сам хозяин с большим глиняным блюдом, полным жареной баранины, печенных овощей и лепешек. Сестры, к этому моменту уже проголодались, они сидели в обнимку у стенки на тряпичных матрацах и шкурах. От запаха печенного мяса, овощей и хлеба у них потекли слюни.

Широкоплечий мужчина присел на корточки, поставил поднос у их ног и сказал:

– Поешьте.

Кристина наделенная волшебным кулоном и понимавшая иностранную речь тут же оживилась и как проворный зверек подтянула к себе поднос и схватив кусок парующей румяной бараньей ноги, жадно впилась в нее зубами. Так же кусок она предложила сестре, тыча костью с маханом ей в лицо. Верзила с усмешливыми глазами отошел в сторону и сел напротив них, скрестив ноги, наблюдая за невольницами, словно те были приблудившимися дворнягами, которых он хотел приручить, особенно пристальное его внимание занимала смелая риднянка с ямочками на щеках.

Младшая иноземка не торопилась притронуться к еде и вела себя перед главарем разбойников, как запуганный зверек, боясь даже пошевелиться в его присутствии и под его пристальным взглядом, который ей казался злющим и кровожадным.

“Сам не ест и так голодно смотрит на нас… не уж-то пытается откормить?” – Думала про себя Оксана, еще больше дрожа и страшась притронуться к еде.

– Чего смотришь, ешь давай! – Христя подтолкнула младшую локтем, но сестра не торопилась.

– Как тебе не страшно, Христюша? Как может тебе кусок в горло лезть? Разве можно принимать что-либо от этих извергов, убивших… – Пропищала Оксана скуксившись от нарастающего желания разреветься, ведь чувство голода, гордость и страх боролись в ней.

Кристина нахмурила свои темно-русые брови и всучив кусок мяса сестре в руку, строго приказала есть:

– Никого ты уже к жизни не вернешь, а вот сама от голода умереть легко можешь. Поэтому прекрати себя истязать. Твоей вины в том, что всех убили нет. На ешь, да побольше, чтобы силы иметь, если ты конечно хочешь вернуться обратно?

Младшая сестра, которая из-за опухших от слез глаз выглядела еще менее привлекательно, некоторое время колебалась, но потом, видя с каким аппетитом Христя уплетает ароматное мяско, чей запах распространился по всему шатру и заставил ее живот рычать медвежьим рыком и сводить болью, не смогла побороть желание, тоже накинулась на еду и не пожалела, ведь действительно все было весьма вкусное, ароматное от трав, хорошо сдобренное солью и таяло во рту.

Такого вкусного мяса девицы даже в своей деревне не вкушали, ведь соль в Риднах была не слишком распространена, а всю еду жители предпочитали есть слабо приправленную, чтобы не искажать натуральный вкус продуктов. Но в этих местах, кажется, все было наоборот и еда – это первое, что пришлось по вкусу иномирянкам.

Убедившись в том, что сестры не упадут от голодного обморока и уж точно не умрут голодной смертью, тумэнбаши занялся своими делами. Он снял с себя шлем и повязку, служившую прикрытием от пыли и ветра. Обнажив свое лицо, он заметил на себе сосредоточенный взгляд апатитовых глаз.

Кристина даже жевать перестала, когда заметила, как на самом деле выглядит иномирец. Его кожа была желта и смугла, а его волчьи миндалевидные глаза были узкими и не имели складки на верхнем веке, что разительно отличало его от жителей Услады Необъятной. Нос его тоже отличался и был не таким, как у обычного риднянина: ни острый и не картошкой, да даже не курносый, а какой-то более приплюснутый и широкий к низу, в виде капельки. Густые черные брови, усы и борода, скрывающая его пухлые темные губы и широкий подбородок, в целом придавали ему грозный вид и дополняли его могучую фигуру своей мужской красотой.

На мгновение, старшая из рода Вятко, никогда не встречавшая людей подобной внешности, даже подумала о том, что рассказы деда Елисея были правдивы и, что это не люди вовсе, а призрачные Всадники Смерти, но внимательнее приглядевшись, как «призрачный» воин ковыряет ногтем мизинца между зубов, избавляясь от застрявших в щелях мясных волокон, подумала:

«Ну нет… Какой же призрак будет это делать? По мне, так он обычный деревенский мужик, как мой тятька, только перекошенный какой-то. Но вот на счет людоедства все же спросить стоит».

Освободившись от кожаной брони с нашитыми на ней металлическими пластинами, верзила заметил, что интересующая его риднянка перестала жевать и сверлит его своим задумчиво-любопытным взглядом.

– Чего так смотришь? – Спросил он, растянув свои темные губы в игривой улыбке.

– Да вот думаю. Вы случайно людей не едите? – Поинтересовалась девица, беспокойно поглядывая на обглоданную кость в своей руке, подумывая про себя: “в друг что, так кость сойдет за орудие”, а после пренебрежительно взглянула на поднос.

Бравый командир Воинов Смерти так и покатился со смеха, выставляя на обзор все свои ровные зубы со слегка заостренными клыками, которые на контрасте его темной внешности, казались ослепительно белыми. Только его хохот в исполнении низкого и хрипловатого голоса звучал, как бесовский гогот, от которого Оксанка вжала голову в плечи.

Немного успокоившись, скалозуб все же ответил на вопрос риднянки.

– Будь спокойна… Сапгирцы не едят себе подобных. К тому же, ты сама видела, что на вертелах были бараны, куры и быки.

Девушку ответ удовлетворил, и она со спокойной душой продолжила трапезу, среди мужского смеха, музыки незнакомых ей струнных и ударных музыкальных инструментов, и необычных мотивов, вмести с мелодичными голосами, разливающихся по всему лагерю.

По окончании ужина сытые до отвала, и расслабленные сестры услышали приглушенные стоны, вопли и девичьи крики, разбавившие собой веселые звучания в лагере, и это их очень напугало.

– Что происходит? – Насторожилась Кристина, сверля своими пытливыми глазами верзилу, сидящего на против.

– Ничего особенного. Воины берут то, что принадлежит им по праву.

– И что это? Неужели девушек убивают? – Вскочила яркоглазая встревоженная риднянка, нервничая и пытаясь добиться правды. – Что с ними делают?

Оксана поджала колени к плоской груди и обхватив ноги, захныкала аки дитя. Ей было страшно и ее нельзя было в этом винить, ведь старшая сестрица сама была перепугана до смерти, только не желала показывать своего страха перед врагом, подумывая про себя, что он не дождется такой чести, потому как заслуживает только призрения.

– Девушки в порядке. Их жизни ценны для нас. Не переживай ты так, их никто не убьет. – Спокойным тоном отрапортовал варвар.

– Тогда почему они так неистово кричат и плачут? – Требовала собеседница полного ответа.

– Войны осеменяют своих рабынь, чтобы орда пополнилась новой кровью.

Кристина была деревенской девчонкой, чьи родители держали хозяйство в виде крупного и мелкого скота, и она прекрасно знала, что значит «осеменение». От одного только этого слова у девушки затряслись поджилки, и она была благодарна тому, что у Оксаны нет волшебной подвески, и она ни слова не понимает из варварской речи.

Кажется только сейчас риднянка осознала, где и для каких целей находится, и, присев, тоже прижалась к сестре. Трясущимся голосом она спросила:

– Так вот почему вы похищаете молодых женщин, а всех остальных убиваете?

Верзила, восседающий напротив, только развел руками:

– В нашем мире мало женщин, а дети от родственных связей появляются хилыми, больными или мертвыми, поэтому, чтобы выжить народам Сапгира, иногда приходится воровать женщин других народов или миров. – Ответил он так естественно, словно в этом открытии не было ничего необычного: так, разговоры об обыденном.

В глазах Кристины потемнело от гнетущей тревожности, что, подобно смерчу стала разрастаться в ней, но вместо того, чтобы поддаться всеобщей панике и залиться слезами, она гордо вскинула голову и воинственно задала очередной вопрос, стараясь сказать это, как можно тверже, дабы не выдавать страха:

– С нами ты поступишь так же? – Спросила осторожно она, и при этом злобно сверкая глазами, словно готовилась к отпору, а у самой сердце стучало, как у перепуганной мыши, оказавшейся в лапах у кота.

Мужчина поднялся с места. Его фигура в этом замкнутом пространстве воистину казалась могущественной, что своей тенью накрывала все вокруг. Он медленно подошел к прижавшимся сестрам, что выглядели напуганными котятами и старались как можно дальше отползти от угрожающего изваяния, утесом, нависшим над ними. Эйджиец присел на корточки у той с ямочками на щеках, которые, в данной ситуации, стер страх с ее миловидного личика, и убрал с плеча красивой риднянки прядку волос медового цвета, что выпала из растрепанной косы.

– С вами? – Удивленно осведомился он. – Нет. Только с тобой. – Томно проговорил он ей на ухо и щелкнул ее по самому кончику носа.

После, когда обе девушки побледнели и обе были готовы хлопнуться от обморока, громадина развернулся к выходу и громко позвал:

– Салим!

В ярангу вошел воин, что всюду следовал за своим командиром. Его физиономия не была прикрыта тканью, поэтому девушки могли разглядеть того, кто совсем недавно грубо пинал их в спину.

На вид прибывший варвар был немного младше, но его черты лица были так же схожи с чертами главаря за исключением жидкой растительности на лице: такие же миндалевидные глаза с эпикантусом, выраженные скулы, плоский нос и широкие губы, или же, представители этой народности все были на одно лицо? Кто ж их разберет? Да это было уже и не важно.

– Да, брат, – отозвался воин помладше.

– Салим, уведи ту девчонку к себе, пока я объезжаю ее сестру. – Указал верзила на Оксану.

Кристину обдало жаром. Она понимала, что с ней хотят сделать что-то воистину ужасное, к тому же она не желала выпускать Оксану из своего поля зрения, как и не желала, чтобы сестренке причинили боль. Шокированная девушка, взглядом полным страха, взглянула на испуганную сестрицу. Безжалостный «Салим», схватив за руку, пытался выволочь рыдающую девочку из шатра, не обращая внимание на ее сопротивления и бунт ее защитницы.

Сердце старшей сестры сжалось до размера яблочного зернышка, когда она увидела отчаяние в серых потухших глазенках Оксаны, которая в этот момент походила на маленького испуганного зверька, отчаянно ищущего спасения и не находя его. Глядя на ее кипельно-белое лицо можно было сказать, что крайняя из рода Вятко была на грани смерти.

Ужас от предстоящего испытания, что вынуждены были пройти сестры, затмил разум Кристины. Машинально, не отдавая себе отчета, она выхватила кинжал из ножен, опоясывавшего талию амбала, что играл с ее волосами, и направила острие на него, а именно в область груди, выпирающей из-под в-образного выреза серой с запахом рубашки.

– Стой! – Громко скомандовала она, от чего замерли все в яранге, а вооруженная дева сместила острое лезвия, уперев его кончик к горлу своему заложника, грозясь пустить кровь.

Томный взгляд волчьих глаз изменился: глаза еще больше сузились, а во взгляде зарождался гнев и нескрываемое раздражение из-за того, что его добыча брыкалась.

– Прикажи ему, чтобы отпустил ее! – Продиктовала риднянка свои условия и сильнее надавила лезвием на его желто-бронзовую кожу, намекая, что шутки кончились.

Эйджийский тумэнбаши, будучи первоклассным воином и не знавший поражений ни в одном бою, скрежетнул своими зубами от злости. Он ругал себя за то, что был слишком беспечен и ослеплен красотой своей невольницы, что дал ей себя одурачить и так легко подставился под собственный нож. Он недооценил крутой нрав воинственной иномирянки и поддался на ее соблазнительную внешность, совершенно забыв о собственной безопасности. И не мудрено, ведь все женщины представлялись ему глупыми и слабыми существами, на ровне с собаками или овцами, не имеющими своих мыслей, смиренно подчиняющиеся воле мужчин и служащие только для размножения народов Сапгира, но эта представительница слабого пола, не шла ни в какое сравнение с его устоявшимися убеждениями.

– Осторожней, девчонка, я и так пошел тебе на встречу, когда разрешил вам с сестрой остаться вместе. – Рыкнул он своим грубым голосом, из-за чего рука девушки дрогнула и заточенное лезвие слегка зацепило медную кожу варвара, высекая из нее тонкую полоску алой крови.

Черные брови верзилы еще сильнее сдвинулись, когда он понял, что девушка не желала ему вредить. По крайней мере, ее испуганный взгляд с толикой сожаления говорил об этом. Тогда мужчина, узревший неопытность нападавшей и почувствовавший дрожь в ее руках, решил подыграть незадачливой воительнице.

Командир Воинов Смерти ухмыльнулся и сказал:

– Твои руки трясутся. Это указывает на то, что ты не убийца, к тому же я обезоружу тебя быстрее, чем ты моргнешь, а после я накажу тебя так, что ты не скоро оправишься и не сможешь ходить целую неделю.

В сердце Кристины на ряду со страхом проснулось безумие, которое вернуло ей прежнее бунтарство, и она приняла вызов. Извилины закопошившиеся в ее голове заставили девушку шустро отскочить назад, образовав небольшую дистанцию между собой и угрожающим ей варваром, и направить клинок на свое горло.

– Ну давай проверим! – Гордо заявила она своим срывающимся на истерику голосом, вытаращив так широко свои необычные ошалелые глаза, что казалось сам шайтан вселился в нее и это он сейчас высоко задрав подбородок, угрожает. – Если к сестре или ко мне прикоснутся, то я покину этот мир, даже не сомневайся!

Тумэнбаши еще никогда не встречал такой дерзкой женщины, которая бы стояла на ровне с мужчиной и диктовала свои условия не кому-нибудь, а самому грозному войну из всех.

Стоя вот так перед ним, смело глядящая ему в глаза она была подобна дикой кошке, ретивой и непокорной, что ему страсть как захотелось ее покорить, но вот у кошки были острые коготки и зубки, которые она выпускала по любому поводу, делая игру по одомашниванию ее еще более страстной и интересной. Верзила сам не понимал, что же ему так в ней притягательно, но ему до смерти захотелось объездить этот ценный экземпляр породистой кобылицы, и уж какая ужасная будет потеря, если он упустит ее, ну, или она умрет раньше, чем он ее обуздает.

Тумэнбаши обратился к брату:

– Салим. Оставь все как есть и можешь идти.

Молодой разбойник пожал плечами, но с братом, который был его генералом, спорить не стал и молча вышел, но прежде, он задержал свой любопытный взгляд на разбуянившейся девице, подумав о том, чего это брат не приструнил свою рабыню, ведь он мог с присущим ему быстротой заломить ей руки и вернуть себе кинжал, а после свернуть ей ее утонченную шейку, с той же легкостью, с которой отрывал голубиные головы.

– Теперь довольна? – Верзила развел руками, когда в шатре снова остались только трое. – Я выполнил твои условия, отдай мне кинжал, – произнес он как можно вежливее и протянул к ней свою огромную ладонь, но в его голосе отчетливо звучал сардонический тон.

Риднянка не спешила расставаться с оружием, ведь в ее руках был единственный рычаг давление на этого безжалостного деспота, пытавшегося насильственно подмять ее под себя, не имея на то ее добровольного согласия и даже не являясь ее супругом, что являлось порицательным для места, в котором она родилась.

– Пообещай, что ты не тронешь нас. – В край обнаглела Кристина, пытаясь потянуть время и выбить для себя, как можно больше привилегий.

– Ты слишком много требуешь, девчонка. – Ухмыльнулся варвар ее наглости.

Кристина острием клинка слегка прикоснулась к своей белой коже, от чего бархатный покров в этом месте покраснел и из прокола выступила малюсенькая капелька крови.

Амбал мог бы посмеяться в волю, скажи он ей, что его не напугать такими мелочными угрозами, и уж тем более такой мизерной царапиной, но тогда бы он разоблачил бы свою игру по ее укрощению и весь азарт бы исчез.

– Хорошо, обещаю, только верни кинжал, он очень острый. – Пряча свой смех, ответил главарь разбойников.

Получив нерушимую клятву самого тумэнбаши, что заверил Кристину в неприкосновенности к ней и ее сестре, девушка протянула оружие, но все же ни о каком полном доверии не могло идти речи, т. к. у нее на этот счет были сомнения, да и стоило ли доверять супостату и убийце?

Верзила отнял у Кристины кинжал и убрал от беды подальше, а после указал девушкам на циновку, где они могли расположиться на ночевку.

Бородач средних лет сам себе удивлялся, почему играет с этой соплячкой по ее правилам, если мог получить силой все, что она так оберегает, но, то ли его околдовали ее сине-зеленые глаза, то ли ямочки на щеках, и, исходивший от нее цветочный аромат, но определенно в ней было что-то магическое, что волновало его кровь и заставляло подчиняться ее воле.

Этой ночью, из-за перенесенных потрясений и усталости за день, воссоединившиеся сестры уснули в обнимку под шкурами без задних ног, и до самого утра их никто не тревожил.

Рядышком, на другом краю циновки, за стеной, сооруженной ясноглазой дикаркой из множества подушек, отделявших их с сестрой от надзирателя, располагался и сам хозяин шатра. В отличии от его рабынь, что засопели почти мгновенно, как только их головы коснулись подушек, его сон не торопился наступить, а все потому, что варвар прибывал в раздраженном состоянии из-за неудовлетворенности своей мужской похоти. В первые в его походной воинской жизни ему все казалось неудобным, включая его ложа, подушек и самой атмосферы: укрывшись шкурами он тут же запревал от духоты, тлеющего очага, а скинув покров – дрожал от холода… В общем, всю ночь до самого рассвета он провел ворочаясь в своем лежбище и успел тысячу раз пожалеть о том, что дал свое слово какой-то невольнице, но что поделать, в своем окружении он был человеком чести, если можно так выразиться, говоря о налетчике, и его слово было нерушимым.

5

Утро для Кристины началось с раздражения. Оксана раз пять пыталась разбудить свою ленивую сестру, но из-за потрясения последних событий девушка спала, как убитая и не желала просыпаться, ведь это бы вернуло ее в реальность, которая никак не хотела укладываться в ее голове.

– Хри-и-и-стя. – Шепотом расталкивала ее сестра, опасаясь того, что их могут наказать за задержку в работе, когда, еще с рассвета остальные во всю громыхали и бряцали по лагерю, занятые делами.

– М-м-м. – Только мычала девушка, не подавая даже признаков пробуждения.

В шатре сестры были одни и из-за того, что в укрытии было темно, организм Кристины не признавал начало нового дня, особенно в этом новом для нее мире, когда затянутое сизыми облаками небо, не пропускало через свое плотное полотно ни единого лучика солнца, что были так необходимы ей для пробуждения. К тому же старшая сестра пригрелась на мягких подушках под теплыми шкурами и ей казалось, что она сейчас находится в родительской хате, на родной печи, почивая на перине из лебяжьего пуха, а все невзгоды, обрушившиеся на нее за последние сутки ей только приснились.

В шатер вошел хозяин яранги в своей повседневной одежде, и Оксана не сразу признала в нем грозного и могучего разбойника, ведь сейчас, без своей боевой брани и оружий, свисающих с его пояса, он походил на обычного деревенского мужика, только крупнее и в странном наряде, нехарактерном для обыденного риднянина. На нем была серая туника с геометрическим орнаментом по краям, что облегала округлые мышцы на его широких плечах и подчеркивала его державную фигуру, по верх нее была узорчатая черная телогрейка, расшитая мехом и золотыми нитями, в цвет к ней, необычного треугольного покроя убор с мехом на его голове, из-под которого свисала длинная коса цвета воронового крыла. Низ состоял из темно-коричневых свободных шаровар, на ногах шнурованные меховые унты, а на поясе блестели золотом и камнями ножны с кинжалом, с которым бек предводитель варваров никогда не расставался.

Оксана сжалась при виде грозного мужчины и опустила голову, не смея даже дышать в его присутствии, а не то что глядеть в его сторону.

Командир кочевого войска увидел, что его рабыни еще прохлаждаются, когда в лагере образовалась толчея из невольниц, что старались выскоблить до блеска всю доверенную им домашнюю утварь, чтобы, не дай боги, не разгневать своих самопровозглашенных господ и не быть высеченными плетьми. Все без исключения похищенные девушки гнули спины, но только не его и командир негодовал по этому поводу, особенно по тем слухам, которые могут пустить воины, уличив своего воеводу в том, что его авторитетную личность игнорируют собственные же яремницы (раб, невольник, угнетенный, тот, кто впрягается в ярмо).

Мужчина нахмурил брови, состроив как можно более грозное выражение на своем широкоскулом лице и обратился к обитательницам своего жилища, в котором риднянки прибывали пока еще в качестве нахлебниц, раз не отрабатывали кров и пищу, как все остальные их подружки по-несчастью.

– Кабр ынгыр тузур, эб ыкх бар! – Сказал он, что значило «Буди свою сестру и несите мне воды».

Долговязая девушка вздрогнула от голоса, что по ее мнению исходил из самого пекла загробного мира. Не понимая ни слова, она только испуганно взглянула на него на мгновение и не сдвинулась с места. Варвар чертыхнулся, т.к. свой единственный кулон-переводчик, он уже отдал. Тогда он сам подошел к спящей и своей ногой попытался ее разбудить, поддев ее под оттопыренный зад и стал раскачивать в стороны.

Кристина, сквозь глубокий затягивающий сон почувствовала дискомфорт под пятой точкой и промычала еще более недовольно, высунув из-под шкуры руку и пытаясь отогнать назойливого злыдня, что мешал ее сладкому сновидению.

– Эй, вставай, дикарка. Давно день начался, а ты все еще на лежанке нежишься!

Услыхав грубоватый, но такой необычный голос, девушка вспомнила, где и по какой причине находится, особенно болезненно восприняла она реальность, которая напомнила ей, что все ее злоключения вовсе не были сном.

Она по-кошачьи приоткрыла один глаз выискивая врага и, обнаружив его рядом с собой, прицелилась пяткой и двинула своего обидчика по ноге, но ему, что ее удар, что комариный укус – все равно.

Ее прыть и дерзновение тягаться с мужиками по силам, позабавило командира Всадников Смерти, но на ряду с этим он хотел ей преподать урок, что противостоять ему – это все равно, что противостоять самой степной бурей – в конечном итоге она одержит верх и поглотит.

Верзила, стянув с нее меховой покров, служивший ей одеялом, своей огромной лапищей схватилдевчонку со стороны спины за перекрестие ее нарядного сарафана, в котором риднянка уснула. Амбал лишь одной рукой поднял ее над полом и встряхнул, проверяя девичье одеяния на прочность. Повисшая в воздухе девчонка тут же проснулась, когда ее добротно пошитый сарафан затрещал по всем швам, грозясь разорваться на части и обнажить ее тело перед глазами чужака.

– Эй, отпусти меня сейчас же, громила! Разве так поступают с девушками? – Возмущалась Кристина, болтающаяся вниз головой словно кот в мешке и размахивая руками.

– Ты моя рабыня, так что я поступаю, как хочу. – Ответил ей изувер и разжал кулак.

Девушка шлепнулась на подушки и стала клясть его на чем свет стоит: называя его лихом проклятым и отпрыском лешего, и принялась насылать на него хвори невиданной, от которой шатает и мутит, и живот изрядно крутит.

– Вставай и неси мне воды для умывания, рабыня. – Приказал снова мужчина, игнорируя ее тираду, и бросил ей деревянную калабашку (емкость, таз) для воды.

Кристина была возмущена до придела таким хамским обращением этого мужлана с первой риднянской красавицей, особенно оскорбительно для нее было слово «рабыня», но в тот же момент борщить не хотела, ибо разумная понимала, что вся власть находится в руках этого изверга, и он был волен поступать с ней и ее сестрой, как ему вздумается, и уж лучше бы ему на ум пришло поступать так, как она может ему напеть через ласку и подхалимство, в которых ей не было равных.

Девушка сотню раз такое проделывала прежде с теми, от которых пыталась добиться, чтобы те делали все, что ей было угодно, вот и в этот раз нисколько не сомневалась она в своей победе, особенно после того, как ощутила на себе его жадный взгляд. Хитрюга давно научилась разгадывать мужские взоры, устремленные на себя и узнавать в них интерес к своей персоне. В желтых глазах чужеземца она тоже прочла увлеченность ею, и это послужило для нее знаком того, что амбал у нее на крючке, и если, она будет, как говорят рыбаки, подсекать аккуратно, то он проглотит наживку, а пару хвалебных од в его честь о силе и мужественности, сделают из него дрессированного песика.

Такой метод общения с парубками всегда срабатывал, за счет чего Христя из одурманенных желторотиков веревки плела и выманивала для себя гостинцы.

«А чем хуже этот деревенщина?», – думала про себя изобретательная девица, лукаво прищуривая свои кошачьи глаза и подозрительно улыбаясь.

– Вообще-то у меня имя есть, и ты мог бы попросить вежливее. – Возмущалась девица, принимая вертикальное положение и расправляя подол сарафана от складок.

– И как тебя зовут? – Поинтересовался верзила улыбаясь своими волчьими глазами. Стребовал он не ради интереса – ему было все равно на ее имя, а для того, чтобы поддержать атмосферу флирта, что так и веяла между ними.

– А вот и не скажу. – Ответила Кристина надменно и подняв калабашку с пола и показала ему язык.

Светловолосая баловница скорее потянула сестру к выходу, пока не огребла за свою шалость, но опасения ее были напрасны, ведь благодушное настроение варвара, приподнятое ею, не располагало к насилию.

Непокорная девчонка своим жестом вызвала волну смеха у тумэнбаши, который никогда еще не встречал в своей жизни такую забавную женскую особь, что своей красотой порождала вожделение, и в тот же момент вела себя, как непослушное дитя. В любом случае, девица вызывала в нем теплые чувства наряду с интересом и умилением, но не как желание наказать. Он сам не понимал почему, но ему хотелось подыгрывать ее разбойничьему духу.

Как только смех верзилы сошел на нет, мужчина обратился к своим рабыням, одна из которых, на фоне своей яркой сестры, была совсем незаметная, словно бы она существовала как тень.

– Мой брат Салим покажет вам, где справить нужду и где набрать воды. – Сказал вдогонку глава варваров, усмехаясь тому, какая мятежная рабыня ему досталась.

Смуглолицему бородачу страсть, как захотелось узнать ее имя, ведь с момента встречи с ней он то и делал, что смеялся и улыбался, что было очень большой редкостью для этих краев, так как женщины здесь из-за своей покорности, казалось не имели голоса.

Когда сестры вышли за пределы яранги, молодой воин, что стоял на страже, приказал им идти строго за ним и не глупить.

За пределами шатра было прохладно и уныло, а никогда не сходившая затянутость небосвода предвещала о приближении дождика. Такая погода наводила грусть и тоску на всех, но вот только внутреннее состояние Кристины никак не зависело от погоды, ее задорность и тщеславие еще больше проявлялись в стрессовых ситуациях, а чем сильнее на нее было давление, тем сильнее девица рвалась из-под узды на свободу.

Проходившие между шатров сестры видели много своих изможденных после ночи землячек, скребущих посуду, готовивших на костре и стирающих белье, но им было не позволено общаться между собой, т.к. за ними строго следили их надзиратели, поэтому любые попытки Христи заговорить с подружками тут же пресекались Салимом и свистом его плети, бьющейся у ног болтуньи.

Кристину не мало удивила вся эта ситуация и как девушки, подчиняясь своему горю, быстро склонили свои головы перед убийцами своих родных, стали услужливы и податливы. Девица понимала, что у них особо-то не было выбора, но она и не видела, чтобы кто-то из землячек сопротивлялся.

«Куда делся их риднинский дух! Где их смелость и стойкость характера?» – Мысленно возмущалась она и грозилась. – «Нет! Уж я-то не склоню своей головы перед этими ракалиями (негодяями, мерзавцами, подлецами), и не стану жертвой, а если такое и случится, то я изрядно вытреплю все нервы этим псам блохастым. Уж они у меня поплачут! А если вдруг меня сломают и подчинят своей воле, и принудят к непотребству, то лучше смерть, чем такая жизнь в неволе!» – Решила она сама для себя.

Салим, угрожая саблей и хлыстом отвел сестер за пределы самобытного пристанища и показал предназначенные для испражнения места, скрытые за ширмами, а после отвел их к колодцу, дабы девушки набрали воды. Все это время Кристина внимательно наблюдала и просчитывала в скольких шагах отхожее место от лагеря и продумывала, как быстро их хватятся, если она с сестрой сбежит. Ровная поверхность степного массива усложняла бегство, ведь все было видно, как на ладони, и убеги они с Оксаной далеко-далеко, их яркие наряды все равно будут заметны на серо-буром фоне степи, и чтобы этого не произошло, девушкам пришлось бы ползти ползком или же раздобыть себе лошадей. В общем, Кристина не желала затягивать с побегом, но и понимала, что для этого нужно раздобыть много чего, поэтому решила, что будет лучше прикинуться смирившейся невольницей и еще пожить у варваров, а пока, приглядеться к обстановке, пронюхать, как и что, и после уже собирать провиант и все необходимое для побега.

Возвращались сестры тем же путем под надзором младшего брата верзилы, который глаз не спускал с любознательной риднянки, у которой временами на щеках играли ямочки, ну когда ее посещали крамольные мысли.

Войдя в шатер с кадушкой воды, сестры увидели у очага верзилу, сидящего в позе лотоса. Он зашивал свой головной убор.

Кристина поднесла варвару емкость с водой и, перед тем как поставить ее у очага, специально пролила немного на него, делая при этом вид, что не заметила, что намочила его шапку. В свою очередь главарь разбойников не среагировал, а лишь стряхнул с себя и головного убора брызги не подавая виду, что оскорблен.

– Приготовьте еды! – Громоподобно скомандовал он, указывая сестрам на кусок подветренного мяса и небольшую кучку овощей, лежащих на глиняном блюде перед ними.

– Чего он хочет? – Шепотом спросила Оксана, не понимая, требует ли варвар, чтобы девушки ели сырое мясо или же, чтобы сделали с этим что-нибудь.

– Чтобы мы приготовили еду. – Пренебрежительно сказала старшая, брезгливо разглядывая сырые продукты, которые по ее мнению выглядели неаппетитно.

Оксана засучила рукава и дернулась выполнять приказ, а вот Кристина не спешила и остановила ее, преградив рукой путь.

– Мы не умеем готовить! – Заявила Кристина и сложила руки на груди.

Чернобородый варвар отвлекся от своего дела и одним глазом, точно злой пират, посмотрел на говорившую с ним.

– Чего там уметь? Помой мясо, почисть овощи, сложи в казан и поставь на огонь. – Сказал мужчина, вернувшись к шитью. – Я ваш господин, а вы мои рабыни, делайте что велят! – Напомнил он.

Кристина еще больше сузила свои магические глаза и топнула ногой.

– Вот именно! Ты наш господин, поэтому ты и должен нас накормить, если не хочешь, чтобы твоя собственность умерла от голода! – Требовательно взвизгнула девица, но не шибко громко, чтобы не перегнуть палку.

Мужчина, не выражая никаких эмоций на лице, за исключением подергивающихся желваком, оставил свое занятие и, отложив головной убор в сторону, поднялся в полный рост. Он подошел к Кристине, которая зло сверлила его глазами. Он с ухмылкой, глядя глаза в глаза и пожирая ее взглядом, сказал:

– Тебя видно ни разу не пороли кнутом? Осторожней со мной, ведь я могу сделать это.

Кристина хотела прикусить свой язык, но что-то в ней не давало сдерживать эмоции.

– Только попробуй, варвар!

Атмосфера в шатре накалилась. Оксана предчувствуя бурю, осунулась, готовая потерять сознание в любой момент, а вот Христя стояла на своем, как спесивая фурия, вросшая в землю. Верзиле было уже не до смеха, он мог сломить дразнившую его непокорную девчонку дав ей затрещину, но ему не хотелось портить ее красоту, как и ее самобытность, что как огонь горел в этой непроглядной темноте, называемой его жизнью.

– Вообще-то у меня имя есть. – Сказал он, копируя ее и глядя в ее манящие глаза, поддавшись моменту, притянул девицу, что не побоялась противостоять ему и поцеловал в губы.

Искры посыпались из глаз Кристины, а по коже пробежала волна приятных мурашек, когда она ощутила тепло и тяжесть его руки, крепко прижавшей ее к себе. Его мужской запах и борода, щекотали ее кожу, а внизу живота что-то ожило и потеплело. Его горячий скользкий язык проник в ее рот, коснулся языка и пощекотал ей нёбо. У Кристины и ноги подкосились от волнующего, но приятного чувства, заставляющего ее сердце биться чаще, чем, когда она бездумно сделала ему вызов.

Боясь этих новых чувств, девушка подняла свои ручонки и стала колотить верзилу по груди, пока он не отпустил ее. Девушка еще долго хлопала глазами и хватая ртом воздух, не понимала, что это за колдовство такое он применил, что ей стало так приятно, но и одновременно докрасна стыдливо.

Верзиле удалось отомстить этой надменной гусыни, ответив ей тем же и заставив ее зардеться. Ему самому жаль было упускать такой улов из своих рук, что манил своей сладостью и экзотичностью, но тумэнбаши пришлось отстраниться не по своей воле, а из-за того, что он вспомнил – в шатре они с этой бестией не одни, но если бы свидетелей не было, уж он бы заставил ее сладостно стонать и быстро бы подчинил своей воле. Мужчина с язвительной ухмылочкой на лице облизал свои губы и выходя из шатра, сказал:

– Мое имя – Багыр… До моего прихода, чтобы была приготовлена еда и зашита шапка, или я тебя снова поцелую.

Девушка сникла, ведь весь ее протест разрушился о скалу его мужского доминантного либидо. Тут хочешь-не хочешь, а придется выполнять его условия, раз не хочется наказания, но вот подгадить этому мужлану хотелось изрядно, что бы он понял, с кем имеет дело и больше не лез к ней в рот своим грязным, липким, скользким, приятным и таким сладким языком, заставляющим голову кружиться, а землю уплывать из-под ног.

–Дурак!– Возмущенно хмыкнула Христя на глазах у своей сестры, выражая крайнее негодование, а после отвернулась, чтобы Оксана не смогла увидеть хитрую улыбку на ее зарумянившемся от волнения лице.

Позже, отойдя от волнующей истомы, заставившую девицу опьянеть, Кристина отругала себя за то, что позволила этому огромному дикарю притронуться к себе.

“Он же убийца! Похабник! Разбойник! Мародер! Налетчик! Мерзавец! Лиходей! И вражина наконец, самая опасная… ну, почему же тогда, при взгляде на него, я не желаю ему смерти и думать не о чем не могу? Почему же в сердце моем нет на него зла за отца и матушку, и за землицу родную?” – Тревожилась про себя девица, предчувствуя грядущие перемены в себе и они ее порядком пугали, ведь умом она понимала, что должна ненавидеть своего врага, но у нее не получалось.

6

Сестрам пришлось приняться за работу. Оксане досталась готовка, т.к. девушка часто помогала маме на кухне и не понаслышке знала, как готовить, а вот Христя взяла на себя починку головного убора. Желая свершить свою месть, она в два счета огромными стежками наглухо зашила шапку, что ее даже на голову нельзя было натянуть и, довольная, как лисица, крутилась возле очага.

Всегда молчаливая Оксана, цепляющаяся за сестру, во время готовки как-то странно себя вела и не то, что бы обстановка была странная, а как-то отношение ее к сестре изменилось, она как будто вела себя отстраненно. Эти перемены в поведении младшей заметила проницательная Кристина, которая унаследовала дар прозорливости от отца.

– А ты чего? Надулась на меня? Интересно мне, за что?

Оксанка мельком бросила свой угрюмый взгляд на старшую сестру. В этот момент она сильно походила на их мать, что Христю даже жаром обдало, из-за ощущения, что через серые глаза на нее смотрит сама родительница самым своим строгим и осуждающим взглядом.

Младшая ничего не говорила, чем еще больше вызвала в своей яркой сестре страха и любопытства, ведь Христя не понимала за какие-такие прегрешения она удостоилась молчаливого порицания от той, что хвостиком везде за ней следовала. Одетая в браню безразличия к соседским пересудам, она от кого угодно могла стерпеть поругания, но только не от своей сестренки, ведь та возвела ее в ранг кумира. Если же, даже преданная Оксана ее осуждает, то девица действительно сотворила что-то непотребное… Но только понять бы, что именно?

– Не дури, Оксанка, говори как есть – на чистоту, и не смотри на меня, как на прокаженную вероотступницу. Здесь и сейчас мы решим все, что залегло между нами! – Потребовала Христя покусывая от нервов губы.

Сестрица продолжала бы дуться дальше, но ей было совестно держать все свои мысли в секрете, когда Кристина не понимала в чем провинилась. В такой ситуации молчание было не уместно и младшая обрела голос и заговорила строго с обвинением:

– Как же ты можешь вытворять такое с безжалостным убийцей наших родичей? К тому же не успели ноги твоего жениха Михея Стрельничего остыть, а ты уже с ворогами путаешься?

Ну наконец тайна была вскрыта.

Кристина захлопала глазами, выпучив их, выставила руки в боки. С негодованием она посмотрела на стыдливые, но обвиняющие глаза сестренки и продекламировала:

– Ну, во-первых, не он конкретно убийца наших родителей и Мишки, а другой хмырь. Того я хорошо запомнила и поверь, что я найду способ, как его со света сжить. А во-вторых, ты же сама свидетель, что, я-то не путаюсь, а это бородатый верзила силой, без моего согласия накинулся, что я и поделать-то ничего не могла, ведь все произошло так быстро, что даже сообразить-то ничего не успела. – Нарочно хлопая глазами для придавания себе невинного вида, ответила Христя, боясь, что ее истинные мотивы раскроются, но, кажется, буря миновала.

Оксана призадумалась. Угрюмая девица хоть и была добра сердцем, но уж слишком была доверчива. Она поняла, что они с сестрой в одинаковом положении и ничего по собственной воле сделать не могут, но не в силах была совладать с обидой и ревностью.

– Все равно, бугай этот – наш враг, а ты, а ты… обнимаешься с ним! – Резко помешивая жаркое, пробубнела меньшая проявляя свой характер, которого до этого момента будто и не было.

Кристина еще больше нахмурилась. Она была удручена поведением сестренки, но понимала, что вызвало ее возмущение, ведь точно так же та себя вела, когда за ней Михей стал ухаживать, но собственное достоинство не позволяло девушке дать себя на сестринское осуждение и требовало защиты, а как всем известно: лучшая защита – это нападение.

– Ну, а ты, сестрица, для врага нашего харчи готовишь. – Напомнила она Оксане, деловито уперев кулак в бок, а другой рукой указывая на казан. – Будь моя воля, думаешь, я пожелала бы быть здесь? И что я могла сделать, когда этот пес смердящий прижал меня своими губищами, да так сильно, словно раздавить хотел? Я не то что оттолкнуть его не могла, а даже пискнуть была не способна! Мои удары, что ласковый ветер… Вон руки все себе отбила, словно не по телу лупила, а по скале, а ему хоть бы хны! – Закончила она, демонстративно выставляя ребрышки своих ладоней.

Христя как всегда оказалась одержала верх своей хитростью, и Оксана признала это мысленно, но чувство отречения от родных земель и опустошенность разбивали ей сердце и заставляли эмоции выйти наружу.

– Не знаю, но хоть как-то сопротивляться нужно было. Как же тебе не совестно перед светлой памятью мужа твоего убиенного такое творить?

Как бы Оксана не призывала сестру к покаянию, Христя была не тем человеком, который бы себя за что-то винил, т.к. она считала, что она всегда и во всем права, ведь опиралась на собственную интуицию, а когда, что-то получалось не так или выходило ужасно, говорила, что все именно так и должно быть, мол так она изначально планировала. В этом и заключался секрет Кристины, т.к. девушка всегда была позитивно настроена на любой результат, и казалось, что ничто не может ее сломить или испортить ей настроение.

Проблема была решена и напряжение между сестрами стихло, но у светловолосой плутовки был еще козырь в рукаве, которым она намеревалась обратить обвинительницу в союзницу и заставить ее извиняться.

– О-о-о-ох, ну и дуреха ты, Оксанка. Если бы ты знала, что произошло, когда на нас эти разбойники напали, то не Мишку жалела бы, а меня. – С грустью выдохнула манипуляторша.

Кажется подействовало и, сказанная фраза, как бы про между прочим, разожгла любопытство в сестренке.

– И что же произошло? Не угодил подарками свадебными жених твой? – Съязвила заинтригованная Оксана.

– Да струсил твой Мишка Стрельничий… – Начала красавица. – Когда налетели в наш двор всадники и стали жечь все, а люд честной рубить, тятька схватил первое, что ему под руку попалось и стеной с дядьками встал на защиту женщин, детей и хат. Насмерть бился мотыгой против острых вражеских сабель: не жалел ни себя, ни супостатов. Грудью своей меня прикрывал, когда разбойник похитить пытался… за что и сложил свою голову… – печально выдохнула Христя, словно в тот злополучный день ее душа рассталась с самым ценным. – … А Мишка твой бросил меня и родителей своих, и дал деру: прыгнул в запряженную бричку, на которой приехал жениться и погнал лошадей прочь, спасая свою шкуру и не щадя даже другов. Парочку вон даже затоптал лошадьми при побеге… Разбойники его по звону бубенцов и отыскали, да голову шашкой сняли дристуну этакому… Не любил он меня выходит, а так поартачиться перед друзьями хотел трофеем, знал, что многие за руку мою бились… Так что, сестрица, если бы я вышла за него замуж, то стала бы самой несчастной во всей Усладе Необъятной. А теперь-то и не знаю, кто я: незамужняя иль вдова. – Пожала плечами Христя, оканчивая свою невеселую историю.

Неприглядная родственница только заохала, узнав, как на самом деле обстояли дела, ведь с ее похищения, как-то и момента не представилось, чтобы обсудить все, что с ними приключилось, но сейчас ей было интересно даже не это, а то, как мог так поступить храбрец Михей, о подвигах которого она так много слышала.

В мировоззрении Оксаны более достойного мужчину, влюбленного по уши и сыскать на белом свете нельзя было, а тут сестра такое про него говорит, не возводит ли она на него напраслину?

– А как же подарки его? Разве дарил он тебе их не потому, что люба ты ему была? – Вопрошала девица, развесив уши, а сама помешивала жаркое большой металлической ложкой, которая ей казалась диковинной.

– Не я ему люба была, а он сам себе. А что до подарочков, так они были куплены на гроши его родителей. Он же в свои годы ни одного медяка не заработал, ни то, что серебрушки. Я тоже долгое время думала, что свадьбу сыграем и там все приложится, но когда он спасать себя кинулся, а я отбивалась табуретом от псов иноземных, тут меня и озарило. Как обухом кто дал по голове, и голос в голове сказывал: «вот посмотри, с кем жизнь свою собралась на век связывать. Бросил в беде, значит не люба ты ему и недорога!». Вот поэтому и слезинки за него ронять не хочу, ведь не стоит он того, чтоб о нем горевать.

У Оксаны и слезы на глаза навернулись, ведь в ее представлении Михей Стрельничий был самым лучшим парубком на деревне: красив, богатей, к тому же удалец, да молодец, а Христю любил всей душой, раз подарками заваливал никакими-нибудь цацками и свистульками, а добротными и дорогостоящими, но на деле оказалось все не искренне.

Оксанка повинилась и прильнула к сестре из жалости, а та, ожидавшая этого, погладила по спине ее и сказала:

– Ничего, ничего, сестричка моя, я не в обиде… Вот думаю, может нас судьба с ним таким образом развела, и, все к лучшему, но плохо, что родителей не воротить уже… – Тяжело выдохнула старшая из рода Вятко.

Сестры еще долго стояли и утешали друг друга, обещая, что не предадут доверия одна другой, и что будут жить счастливо несмотря ни на что, а после вернулись к делам уже в более приподнятом настроении.

Аромат еды быстро заполнил шатер и по завершению приготовления, еще шкворчащие мясо и овощи, Христя стала хватать с раскаленного казана и жадно запихивать себе в рот.

– Ты чего не ешь? – Толчком в бок, подначивала с набитым ртом она младшую сестру.

– А разве так можно? Вдруг нас накажут? – Боязливо отвечала Оксана.

– На сытый желудок тяготы легче переносятся. – Пробубнена Кристина, борясь с обжигающей едой во рту. – Ешь, ешь! Когда еще нам подвернется такая возможность? Нет смысла голодовки устраивать, ведь в таком случае ты накажешь только себя, а не этих степных крыс.

Оксана призадумалась. Мысленно она восхищалась сестрой и ее мудростью, т.к. Христя всегда поступала наперекор остальным, но именно и это ее делало такой уникальной, а решения всегда приводили к победе.

– Ох и продуманная же ты, сестричка! – Восторгалась Оксана и с энтузиазмом подхватив пример, стала есть с аппетитом парующие кусочки.

– Вот, вот! – С гордостью согласно кивала головой старшая, видя, что сестрица вернулась в лоно преданности. – А ты учись у меня, тогда и сама нигде не пропадешь.

Набив животы под завязку, сестры улеглись на лежанку отдыхать, а Кристина, разгребла матрацы до земли и зачерпнула пригоршню рыжей почвы с песком. Эту щепотку она кинула в деревянную плошку из которой намедни ел верзила.

– Что ты делаешь? – Ужаснулась Оксана.

– А ты как думаешь? Мщу конечно же. Пусть знают с кем связались изверги. – Погрозилась кулаком Кристина и натянула лисью улыбку, а потом, обтряхнув свои ладошки, довольная как сытая кошка, улеглась рядом с сестрой.

После полудня в шатер вошел тумэнбаши и увидел то, что его повергло в шок.

– Что это вообще такое? – Возмутился хозяин шатра еще с порога. – Все рабыни работают так, что некогда в небо глаза поднять, а мои до обеда спят, а потом еще днем отсыпаются!?

Дремавшая Кристина открыла глаза и зевнув, лениво потянулась. Оксана же вскочила и виновно опустила глаза в пол. Девушка не понимала речи разбойников, т.к. не имела такого же амулета, как у сестры, но сердитую интонацию бугая считала быстро. Трясясь от страха перед варваром, она боялась наказания и очень завидовала своей бесстрашной сестре, которой что в лоб, что полбу – все одно, ведь никто ей был ни указ. Кристине, что боярин, что крестьянин перед ней, она ни в ком не видела разницы и никогда ни перед кем не пасовала, а уж тем более не извинялась, не пресмыкалась, и не прислуживала… Только себе служила она и все делала по своей выгоде или желанию, и ни к чьим советам не прислушивалась.

– Ой, че расшумелся-то так? Не видишь, притомились от работы, да прилегли на минутку. – Все еще потягиваясь, промурчала Христя и сестре жестом показала, чтобы та ни о чем не волновалась и легла рядом, но девушка не осмелилась и продолжала стоять в позе жертвенной овцы.

Как бы не сердился Багыр, а ничего поделать не мог с собой, ведь стоило ему лишь взглянуть в колдовские, полные жизни и огня глаза иномирянки, как попадал под их власть. К тому же, запах еды, заполнивший шатер, так щекотал ему нос, что его желудок заурчал от голода на весь стан.

– Ладно уж. Давайте есть, а после разберусь с вами. – Махнул рукой мужчина и сел в позе лотоса на подушки. – А ну, живее, подавай своему господину, че вы там наготовили. – Указал он Кристине пальцем, из-под лоб глядя на нее с легкой улыбкой.

Кристина неторопливо поднялась и так же лениво, насыпала из общего чана еду в ту самую плошку, куда ранее кидала землю и нехотя подала ее, хитро улыбаясь одними глазами, а губы ее были сжаты.

– Нате вам, гос-по-дин, – протянула она нахально, разводя руками, – приятного вам аппетита. Извольте испробовать кушанье.

Да, уж, артистизму Христе было не занимать, не даром она мгновенно запоминала все репризы, с которыми выступали бродячие актеры на ярморочной площади. Девица с детства увлекалась театральными представлениями и даже мечтала убежать с гастролирующей труппой, чтобы стать известной артисткой на всю Усладу Необъятную, но эта мечта продлилась ровно до того момента, пока тятька не поймал ее с узелком полным провизии в дорогу и отчитал так строго, чтобы в следующий раз неповадно было. Христи тогда едва семь лет исполнилось, но после случившегося, она поняла, что не сможет покинуть свой отчий дом, ведь отец, который для нее был всем и уж конечно имел весомый авторитет в ее глазах, сказал, что умрет, если она когда-нибудь его оставит. В то время веснушчатая девчонка с двумя косами мало, что знала о совести, но слова родного тятьки так ее напугали, что она больше не помышляла о побеге и боялась даже думать о своей мечте. Думать -то она и не думала, а вот замашки театральщины остались в ней и она не упускала возможность блеснуть своими талантами. Собственно по этой причине она и покоряла всех, ведь проводить с ней время было всегда занимательно.

Наблюдающий спектакль мужчина, вдыхая приятный аромат был в предвкушении сытного и вкусного обеда, но как только первая ложка с мясом и овощами, извлеченная со дна посуды, отправилась ему в рот, он скривился так, будто ему какую-то гадость подсунули. Заметив это, ушлая девчонка вытаращила удивленно глаза.

– Неужели пересолено, мой господин?

У Багыра чуть слезы не навернулись на глаза из-за того, что вкусно-пахнущее мясо с овощами заскрипело песком на его зубах, а ему так есть хотелось, что под ложечкой сосало. Он отложил в сторону свою миску.

– Чего не едите, господин? Иль не угодили вам поварихи? – Незаметно усмехнулась красавица, демонстрируя ямочки на своих щеках и подмигнула взволнованной сестре.

Верзила заметил игривость девицы и смекнул, что к чему. Опытный воин и старший брат понял, что эта девчонка сильна при сестре, ведь сам в своем юношестве вел себя подобным образом, заручившись поддержкой Салима. Именно при младшем брате и подобных ему желторотиках, Багыр вел себя смело и дерзко, дабы выглядеть в их глазах лидером.

Несолоно хлебавши варвар, вместо того, чтобы высечь плетьми бесполезных провинившихся яремниц, задумался, как бы его рабыня, которую он с первого взгляда наметил в наложницы, вела себя, если бы их с сестрой разлучили? И прикинув в уме, как бы все это устроить, решил поучаствовать в пьесе вертихвостки, зная на перед, что победа уже на его стороне, вот только девчонке об этом знать не обязательно, ведь для проигравшей стороны игра теряет интерес, когда интрига исчезает и проигрыш становится очевидным…

– Угадили полностью. Еда очень вкусная, только вот на зубах скрипит. Видимо овощи плохо почистили. – Сказал верзила, сплевывая неприятные твердые крупинки в сторону.

– А их что, чистить еще нужно? – Наигранно удивлялась Кристина, а у самой в глазах бесята танцевали.

Багыр раскусил с первого взгляда от куда ножки растут у этой жестокой шутки, но все еще прибывая зверски голодным, он в отместку за испорченный обед, тоже решил проучить егозу, ответив ей тем же образом, коим она поступила – с вежливой хитростью. Сам же он не поверил ни единому слову девчонки, прикидывающейся дурочкой, о том, что она не в курсе с какой стороны к продуктам подходить, т.к. у входа в ярангу видел мешок с очистками, а это значило, что не такая уж она глупая курица на самом деле, какой себя выставляла перед ним.

– На этот раз я прощаю вашу оплошность… Ничего не поделать, придется нам сегодня голодовать. – Расстроенно произнес мужчина вздыхая и так же разводя руками, копируя движения своей рабыни. – Жаль только, что столько еды придется собакам выкинуть. Пойду, наверное… выкину…

Багыр встал с места и потянулся к казану. Кристина занервничала, ее не радовала перспектива остаться голодной, тем более, что мясо с овощами получились очень вкусными и таяли во рту.

Мужчина подхватил на руки чугунную чашу с жарким и медленно зашагал, при этом внимательно наблюдал, как девушка сузила губки и стала нервно грызть ноготь на пальце. Она держалась до последнего, пока он не донес казан до выхода и тут ее выдержка дала трещину.

– Ах. Зачем же сразу все выкидывать, может нужно проверить? Вдруг еда в казане пригодная? – Оживилась Христя.

Она подскочила к нему и выхватив кусочек горячего мяса из казана, торопливо впихнула его в рот и быстро прожевав, вынесла свой вердикт:

– М-м-м. Какое счастье! Нет нужды все выбрасывать. Это, наверное, ваша посуда была грязная, т.к. на зубах ничего не скрипит.

– Ну и хорошо. – Успокоился командир разбойников.

Поставив казан на место, он взял другую посудину, обтер ее краем своей телогрейки и насыпал туда еды, опасаясь того, что ушлая девчонка опять напортачит с едой или отравит его, будь у нее такая возможность. Взявшись за жаркое, мужчина поглядывал на красавицу, которая теребила свою косу и наивно хлопала глазами, а он же в это время обдумывал, как по-хитроумному разлучить их с сестрой, ведь он считал, что только так девица станет тихой и покладистой, как обузданная кобылка.

Закончив с трапезой Багыр приказал девушкам заняться чисткой кастрюль и всей засаленной утварью в его шатре, а сам собрался идти к младшему брату. Он взял свой головной убор и попытался натянуть его, но, что такое – шапка не села как надо и даже не налезла на макушку.

Кристина, заметившая, что ее месть удалась, от греха подальше отправила Оксану за водой, дабы та не попала под горячую руку верзилы, а на счет своей безопасности она не сомневалась, ведь могла переспорить всех на свете, да и от варвара этого огромного она больше не чувствовала угрозы, по крайней мере пока – пока его нервы еще крепкие.

– Что такое? – Фыркнул верзила, безуспешно пытаясь натянуть головной убор, но его голова не смогла пролезть в отверстие, которое примерно на середине изделия стало таким узким, что и мышь не смогла бы проскочить.

Мужчина стал вертеть ее и разглядывать и только после осмотра понял, что она сшита наглухо. Он сразу бросил свой хмурый взгляд на красивую риднянку собирающую посуду в один большой чан, словно бы она не при делах. Девушка держала лицо, показывая всем своим видом, что не понимает, почему он фырчит, как жеребец в охоте.

Как бы его не забавляли козни иноземки, а порчу собственного имущества он не хотел терпеть, и поэтому негодовал, хоть и понимал, что таким образом девка проверяет его на прочность.

– Я что тебе говорил сделать? – Недовольным тоном, поинтересовался командир Воинов Смерти.

– А? Что такое? Вы, господин, просили зашить шапку… Я, как умела, так и зашила. – Вытаращила Кристина на него свои ясные очи, и в них снова читался вызов.

– Так дело не пойдет. – Буркнул тумэнбаши. – Есть хоть что-либо, что ты умеешь делать? То, что не возможно испортить?

Кристина игриво взвила свои длинные ресницы к небу и с хитрой улыбкой, постучала указательным пальчикам по ямочке на своей щеке.

– Если подумать, то я лучше всех пою и танцую. – Похвасталась девица.

– О-о-ох. – Выдохнул верзила и накрыл своей ладонью лицо, мысленно молясь Духам рода о том, что послали ему эту девчонку в испытание, ведь из всех рабынь ему попалась хоть и самая красивая, но самая дрянная, непослушная и ленивая.

Багыр никогда и не в чем не терпел поражения, поэтому должен был справиться и с девчонкой во что бы то ни стало, но пока не знал, как. Он отбросил свой головной убор в сторону и проходя к выходу мимо Кристины, остановился и погрозил сжатым кулаком перед ее лицом.

– Я предупреждал тебя, будь осторожна, иначе ты можешь разбудить во мне Иблиса. – С угрозой проговорил мужчина своим грубым голосом.

Его узкие золотые глаза встретились с ее большими глазами цвета ультрамарина, от чего оба почувствовали искры напряжения из-за соперничества, но было в них что-то еще, что сравнимо с волнением и вожделением.

– А я не боюсь. Может я этого и хочу? – Нагло заявила Христя.

Она понятие не имела, кто этот самый Иблис, а поэтому нисколечки не боялась того, что ей неизвестно.

Багыр снова хотел поцеловать девчонку, но это не было обусловлено тем, что между ими двумя чувствовалась сильнейшая химия, хоть это было и очевидно, просто ему показалось, что это единственный метод, который может смутить или же заставить растеряться эту самоуверенную соплячку, но в этот момент в шатер вошла младшая сестра с ведром воды и потушила электрическое напряжение, что зародилось между этими двумя.

Верзила лишь разжал свой кулак и, чуть не сбив Оксану с ног, вылетел из шатра. Он с ходу окрикнул Салима, что отдежурив у яранги своего брата генерала, сидел у своего шатра и мастерил новую рукоять для своего оружия.

– Нужно поговорить, зайдем в твой шатер? – Сказал Багыр.

Заметив, как обеспокоенно лицо старшего брата, Салим понял, что стряслось что-то очень серьезное, поэтому, отложил свою заготовку и вошел в крытое шкурами и тканью помещение в след за своим генералом.

– Что-то стряслось? Враги? Нас ждет еще вылазка? – Спросил молодой мужчина, в чьих чертах лица было что-то схожее с его братом.

– Нет все спокойно, а закрома заполнены под завязку и несколько месяцев можно об этом не переживать… У меня к тебе дело личного характера. – Пояснил старший, присаживаясь на матрац, скрестил ноги.

Младший брат присел в такой же позе на против и предложил желанному в его убежище гостю испить кумыс, но тумэнбаши отказался, потому как было еще не время расслабляться.

– Тогда чего ты такой угрюмый? – Полюбопытствовал Салим, удивленный тему, что всегда спокойный и уравновешенный генерал, прибывал сейчас в крайней обеспокоенности, когда для этого нет никаких причин.

А тем временем Багыр обратился к нему:

– Ты ведь единственный, кто не взял себе ни одной рабыни, когда у остальных воинов по две или три, поэтому я хотел бы попросить тебя приютить у себя одну из моих рабынь, пока мы не возвратимся в Эйджестан, а там я ее куда-нибудь пристрою. – Сказал Багыр, задумчиво потирая свою смоляную бороду.

Салим выпрямился, предложение его заинтересовало.

– И какую же из рабынь ты хочешь мне отдать? Ту что с ямочками на щеках или каланчу с волосами мышиного цвета?

– Младшую из сестер. – Ответил главнокомандующий.

Заинтересованность в глазах Салима потухла.

– И за чем тебе отдавать младшую? Я видел, что с работой она хорошо и добросовестно справляется… в отличии от ее родственницы. – Усмехнулся молодой мужчина, вспомнив, как неуклюже девчонка тащила ведро с водой из колодца и, прежде чем набрать, два раза опрокинула ведро, а в последствии, когда ее младшая сестра тащила полные ведра, набрала только половину, чтобы ей было легче унести.

– Это так, из обоих сестер она единственная, что приучена к труду, в отличии от старшей, но дело в том, что старшая не подчиняется. Сдается мне, что бунтарство в ней сильно именно по той причине, что она чувствует поддержку из-за присутствия кого-то из родни, а отбей ее от стаи – будет скулить словно одинокая собака, и я смогу обуздать эту ретивую кобылицу.

– Интересно будет на это посмотреть, братец. – Улыбнулся Салим. – Что ж, поддержу тебя в этом деле. – Согласился младший соратник, так как любопытство – кто кого обуздает впоследствии, взяло над ним вверх.

Разговор не был еще закончен, т.к. Багыр жестом руки остановил брата, желавшего вернуться к своему делу.

– Да, только просьба есть. Ты не должен покрывать девчонку, она должна остаться невредима. – Предупредил генерал.

– Это еще почему? Какая тебе разница с кем я лежанку делю? – Удивился Салим новым условиям в эксплуатации невольниц.

– Ну… Я этой с ямочками на щеках обещал, что сестра ее будет в безопасности и не могу нарушить данное слово.

Молодой мужчина приподнял брови.

– Это когда же самого великого тумэнбаши Багыр Бека волновало что-то подобное? Разве мы не из великого рода, который берет все, что хочет? – Потешался младший. – Как же должна быть хороша рабыня по ночам, что мой брат – самый искусный и свирепый воин, подчинялся какой-то иноземки и ее условиям?

Багыр засмущался, ему, не испытывающему никогда муки совести и вину, стало вдруг не по себе, он не мог признаться даже единокровному родственнику в том, что этой девицы он даже не касался.

– Так ты выручишь или как? – Спросил униженный Багыр, пытаясь уйти от неприятного для него вопроса.

– Хорошо, – согласился улыбающийся Салим, – я исполню твою просьбу и даже сохраню ее целомудренность, как ты велел. – Наигранно, братец выставил руки и опустил голову, жестом намекая, что сделает все, что просит его тумэнбаши.

В благодарность верзила приложил ладонь к груди, выказывая ему свое почтение и благодарность за услугу.

– Благодарю тебя, братец и взамен я подарю тебе любую лошадь из своего табуна и любую овцу из отары. Ты, кажется, хотел одного мерина из самых быстрых, что ж, проси и я не откажу, и дам тебе, чего желает твое сердце.

Такой награде Салим был очень рад, т.к. еще давно заглядывался на одного меченного скакуна из табуна Бека, который по наследству от отца перешел к старшему сыну, но брат за просто так не хотел отдавать, а тут в приливе щедрости даже согласен распрощаться и с конем, и с овцой. Это было слишком подозрительно, но также эта сделка была необычайно выгодна, чтобы упускать такую возможность получить желаемое, да еще и даром.

Поблагодарив брата за столь щедрую награду за незначительную услугу, младший по происхождению и званию задумался о том, что ни одна рабыня не стоит лучшего скакуна и овцы из стада Багыра, и задал мысленно вопрос: «насколько же женщина могла обольстить несгибаемого тумэнбаши, что он готов отдать все лучшее из своих сокровищ, чтобы остаться с ней наедине?»

Любопытство начало съедать его.

7

Вечером, завершив свои дела в лагере и вернувшись в свой шатер, Багыр Бек снова попал под раздачу. Красотка с ямочками на щеках устроила ему настоящий апокалипсис, ну или, проще говоря, вынос мозга. Она упрекала его в том, что он плохо заботится о своих рабынях и, что негоже девицам ходить и спать в одних и тех же одеждах, да еще и не купаными. Верзила, у которого от женских упреков разболелась голова, внемлел женской истерике, т.е. прогнулся и позволил им совершить омовение, отпустив сестер за водой и тазом, а сам пошел по палаточному лагерю искать свежие одежды для них.

Найдя одежду у одного из своих собратьев по оружию, у которого было целых трое трудолюбивых рабынь, Багыр возвратился к себе.

Немного помявшись у порога и сомневающийся войти или нет, из-за того что в памяти еще была свежа стычка с дикаркой, он все же решился, напомнив себе о том, что все таки он хозяин данного прибежища. Он откинул шкуру, служившей дверью в шатер и увидел, как в слабом свете очага младшая сестра помогала старшей освободиться от ее сиреневого сарафана, пока девушка расплетала свою взлохмаченную косу. Обе сестры были заняты и поэтому не сразу заметили прихода своего господина.

Перед глазами мужчины предстала красавица в белой полупрозрачной сорочке, которая доходила всего лишь до колен. Сквозь невесомую ткань из тончайшего льна было видно стройные ноги, круглые бедра и даже розовые ореолы ее пышных грудей. Длинные волны медовых волос блестящим водопадом спадали на ее спину, скрывая наготу, но при этом, подчеркивая ее ангельскую красоту и белоснежность кожи.

Верзилу словно молнией пронзило от такого вида, а из-за пара от нагревающейся воды в очаге, эта полуобнаженная богиня казалась столь прекрасной и призрачной, что мужчина почувствовал жар в своем сердце и напряжение в паху. Огонь, объявший его тело заставил его позабыть, как дышать и все, что он мог делать, это пожирать эту диво-деву своими голодными и похотливыми глазами.

Мельком заметив, что-то постороннее и интуитивно почувствовав чей-то тяжелый взгляд на себе, Христя перевела свое внимание с распускающейся косы на стоящего у выхода мужчину и застыла как статуя, что даже ни один волосок на ней не мог пошевелиться. Их взволнованные взгляды снова встретились и в этот миг, время остановилось, а мир перестал существовать для них обоих. Багыр потерял свою голову, ему хотелось овладеть этой своевольной бестией здесь и сейчас, но ее магические глаза загипнотизировали его, заставив тело мужчины окаменеть и подчиниться, подобно тушканчику вставшим перед взором степной гадюки, осознавшего, что его смерть неизбежна и смиренно принявшего свою судьбу.

Оксана заметила, что Христя смотрит в сторону и, замерев, не отводит глаз от одной точки, будто бы застыла от невиданного заклятья. Сестрица тоже оглянулась и только сейчас увидела огромную фигуру за собой. Желтые, волчьи, горящие глаза, пронзали насквозь, а сам взгляд верзилы показался, как у обезумевшего вепря. Девушка завизжала и впопыхах стала прикрывать полу-обнаженную сестру сарафаном, а вот Христя и не шелохнулась даже, ведь в этот момент не замечала никого и ничего вокруг, кроме взирающих в полумраке на нее жадных огоньков, манящих своим светом и завлекающих к себе. Еще мгновение и девушка бы сделала шаг вперед навстречу мистическому притяжению, но произошло то, что нарушило магнитное поле…

Звонкий пронзающий девичий крик заставил Багыра очнуться от магических пут нефритовых глаз и он, словно спугнутый вор, бросил одежды девицам в ноги и выскочил из яранги, прямиком помчавшись к колодцу и по пути сбивая своих братьев по оружию. Возбуждение так велико в нем было, что он не мог с ним совладать, и только холодная вода могла остудить его жар и заставить упасть его жезл.

Добравшись до цели, мужчина разделся до пояса и принялся выливать на себя студеную воду из колодца. Охая от того, что температура воды была такой низкой, что дух захватывало, Багыр остуживал свою голову, пытаясь забыть то, что видел, но упрямо соблазнительная картинка полуобнаженной иноземки, заставляющая его чресла пульсировать от напряжения, не выходила у него из головы и сводила сума. Позже, когда вода смыла с него навязчивое наваждение, воину стало немного стыдно за то, что сам тумэнбаши сдрейфил перед девицей и сбежал как трус, хотя мог на правах господина взять то что хочет, но почему же тогда он дрогнул?

Багыр Бек никогда не был робким, и с самого своего рождения смело двигался к любым целям. Набивая себе шишки, он все равно не сбивался со своего пути и ,во всем, что ему казалось интересным, был упорным и целеустремленным.

Отец Багыра – главный советник хана, обнаруживший в своем первенце зачатки лидера и интерес к воинскому искусству, отдал пятилетнего мальчишку одному из самых лучших воинов в Эйджистане на обучение. Учитель не мог не отметить талантов своего юного адепта, особенно того, что мальчик схватывал новые знания на лету и смело шел в бой даже если его соперники были старше и в двое больше него. Маленький Багыр уже тогда, в своем малолетнем возрасте проявлял инициативу в военных игрищах и был зачинщиком всяких потасовок, сплачивая вокруг себя мальчишек разного возраста.

Подрастая и укрепляя свои боевые навыки и тело, сын первого советника добился больших успехов в поединках на саблях, стрельбе из лука и скачках, и во всем, за что брался он – был первым.

На праздник Халит, когда мальчиков, достигших четырнадцатилетнего возраста, при котором они считаются совершеннолетними, претендентов на звание воинов спустили в подземелья для благословления. Спящие боги-драконы из всех двухсот подростков даровали магическую силу только одному – Багыру, что ни у кого не вызвало удивление, ведь сын Кришин Бека, бесспорно был самым достойным среди юных воинов.

Позже, когда Багыру исполнилось двадцать, он заменил своего учителя Вракан Бея и стал во главе элитного отряда сотен воинов, а дальше, благодаря своим заслугам по защите Эйджистана от воинственных соседей, он смог улучшить свое положение и стал тысячником в армии бывшего хана Залибак Тура Могучего, а пять лет спустя он стал тумэнбаши – генералом всей десятитысячной армии. И все, казалось, жизнь удалась, почуй на лаврах и наслаждайся жизнью о которой мечтал, но внезапная смерть хана и последующее восхождение на престол его сына Залибека нарушила намеченный план Багыра вверх по карьерной лестницы. С приходом к власти нового более жадного хана, который нашел умелое применение магических умений тумэнбаши, вместо защиты Эйджистана, что являлось благородным делом, Багыру пришлось заниматься разбоем и грабежом других миров для пополнения казны, что не очень нравилось ему. Доблестный воин во главе десятитысячного войска, присягнувший новому хану и давший ему свои клятвы, не мог не подчиниться приказу, к тому же, смерть ханствующего прекурсора (предшественника хана Залибека, то есть его отец), прокатилась волной по советникам и принесла им ужасы. Многие из первых лиц государства, преданные бывшему хану были казнены включая и главного советника Кришин Бека – отца Багыра и Салима, за то, что не поддержали новые реформы наследника престола. Смерть отца стала темным пятном порочившим всю династию Беков, и Багыр, как старший сын, желал восстановить справедливость и вернуть династии Беков былую славу, которую он мог заслужить только верной службой. Благо, новый хан был благосклонен к великому и непобедимому тумэнбаши, заслужившему почести, и обещал ему вернуть имя, земли, почести, славу и даже выделить в своем замке место для всех будущих поколений династии Беков, что означало бы пожизненный почет и признанную власть за потомками Беков.

Собственно говоря, замок и проживание в нем – это то, к чему стремился Багыр, и шел он к своей заветной цели не сбиваясь со своего намеченного пути, и на этом пути ему было все понятным и привычным, но, дожив почти до тридцати лет он и не думал, что что-то может пойти не так и нарушить его планы… Встреча с солнцеликой риднянкой сместила пучок его внимания с поставленной цели на себя и заняла все его мысли. Теперь, в данный момент, главной идеей фикс Багыра стала первоочередная цель – обуздание дикарки.

Час спустя, абсолютно мокрый и до костей продрогший, словно мокрая мышь командир степных воинов, возвратился обратно, но уже со своим братом. Девушки к этому моменту были чисты и переодеты. Верзила, указал на Салима и, обращаясь к младшей из сестер, сказал:

– Ты пойдешь с моим братом в его шатер и будешь его рабыней. Он не тронет и будет защищать. Иди.

Оксана хлопала глазами, т.к. и слова не понимала. Салим, видя, как напряжен его старший брат, схватил девушку за предплечье и потянул к выходу.

– Как это понимать? – Возмутилась Христя, представ перед верзилой и одновременно загородив путь вору, что бесцеремонно пытался утащить ее родную кровинушку.

– Я обещал, что она будет в безопасности, и я сдержу свое слово. – Ответил широкоплечий варвар.

– Но нас нельзя разделять! – Еще громче, бунтовала воинственная красотка с распущенными волосами, которые Багыру хотелось взять в ладонь и, уткнувшись в них носом, почувствовать их аромат.

– Я и не разделяю. Шатер Салима недалеко от моего, и я позволю вам часто быть вместе днем. – Пояснил он, промолчав о том, что по ночам старшая из сестер будет принадлежать только ему.

Оксанка, как испуганный зверек, с мольбой смотрела на сестру, а Кристина не могла ничего поделать, ведь верзила в плотную подошел к ней и тем самым сменил роли. Теперь он преградил ей дорогу, очищая путь для брата и его новой яремницы.

– Оксана! Оксана! – Кричала девушка.

– Христя! Христя! – Отзывалась сестра.

– Уводи быстрее! – Приказал Багыр Салиму, видя, как разлука мучительна для родных сестер.

Через миг, в шатре тумэнбаши остались только двое: Багыр и Христя, а все лишние, по мнению верзилы, исчезли, наконец оставив их наедине.

Девушка была очень разозлена и свирепым взглядом кошки смотрела на него, будто хотела вцепиться в глаза эйджийца и вырвать их из его глазниц.

Мужчина, не в силах сдерживаться, мокрый и холодный, стирая капли воды с щек, что падали с его волос, сделал выпад и подобно коршуну, хватающему свою добычу, ухватив девушку за плечи и притянул к себе. Он накрыл ее губы своим ртом.

Кристина запаниковала. Теперь ей стала ясна настоящая причина, почему их разлучили с Оксаной. Не то, чтобы риднянка не догадывалась о мотивах главнокомандующего варвара, просто она до последнего надеялась, что ей хитростью удастся избежать этой участи.

Девушка своими ногтями впилась в шею эйджийцу и царапнула ее, но мужчина, могучими своими руками сковал ее запястья, обездвижив свою жертву, продолжая хозяйничать в ее ротовой полости. Кристина не желала сдаваться и, даже скрученная по рукам и ногам, она все равно могла дать отпор проходимцу. Для этого девушка стиснула свои зубы и прикусила нижнюю губу мужчины да так сильно, что у него выступила кровь. От боли верзила выпустил девчонку из своей мертвой хватки и стер кровь с губы. Он тяжело дышал, словно перед Кристиной был вол, а вовсе не человек.

Освободившаяся риднянка с кошачьей прыткостью отскочила к краю яранги и сверкая глазами, в которых плясали бесята, схватилась за первое, что подвернулось ей под руку, чем она смогла бы обороняться. Посуда – стала тем средством защиты по средством которой девушка смогла бы выиграть эту битву, или хотя бы тянуть время, пока силы сопротивляться жгучему желанию и борющемуся в ней любопытству не иссякли.

Хотела ли она быть сломленной этим мужественным, по-своему красивым и сильным дикарем, на происхождение которого она наплевала с первого же взгляда, как только увидела его могучую фигуру? О, да, она этого только и желала, воображая, как окажется в его крепких объятиях, дрожа и сгорая от каждого его прикосновения, тая от его горячего дыхания, вздрагивая от шепота его хрипловатого, но такого дразнящего и возбуждающего голоса… но недавний разговор с сестрой, все же заставил выйти из омута ее потайных фантазий и понять, что, без ее сопротивления его победа будет слишком легкой, а в глазах ее сестры и вовсе все бы выглядело так, будто Христя сама капитулировала.

«Других парубков я месяцами изводила прежде, чем дать поцеловать себя в щеку и то, так негодовала при их неловких прикосновениях, что они уши прижимали, боясь снова разгневать меня! А этому что, себя на блюдечке подавать, мол держи пока тепленькая? Ха-ха! Как бы ни так! Так просто я не сдамся!» – Про себя свирепствовала Кристина, смеясь своим же мыслям.

– Только попробуй, я разобью это об твою голову! – Грозилась она, целясь глиняной пиалой в мокрую черноволосую голову верзилы.

Стерев кровь с губы, Багыр игриво почесал свою бороду, т.к. ее угрозы, еще больше разжигали в нем вожделение.

Мужчина специально отстегнул ножны с кинжалом и бросил их в сторону так, чтобы между ними обоими и оружием, было одинаковое расстояние. Сделал он ловушку потому, как был уверен в своей силе и скорости. Если девушка кинется к кинжалу, то он успеет взять его первым, и она окажется в непосредственной близости от него самого, что позволит ему завладеть ею.

Кристина поглядывала на ножны с нетерпением, она выбирала момент, который ей позволит обзавестись средством защиты, но пока приходилось отбиваться тем, что было.

Верзила сделал небольшой шаг навстречу девице, чтобы проверить ее намерения и пожалел, т.к. девчонка рефлекторно, без раздумий, швырнула глиняную посуду в него. Варвар смог закрыть свое лицо рукой и таким образом отразить удар. От второго предмета он тоже увернулся, но вот третья глиняная миска прилетела ему прямо в лоб, доставив ему небольшую боль.

– Эй! С ума сошла, язва? – Возмутился тумэнбаши, потирая шишку.

– Я предупреждала! Не двигайся! – Рявкнула злобно девица, замахнувшись еще одной тарелкой.

То, что началось, как детская шалость, было готово перерасти в настоящую кровавую битву, и это не радовало хозяина шатра, ведь перспектива лишиться посуды не так его пугала, как возможность получить увечья, да еще и от кого, от мелкой пигалицы, которая-то и оружия в своей жизни не держала, в то время, когда он – ратных дел матер, сражался с тех пор, как научился крепко стоять на ногах. Узнай об этом его соплеменники, то засмеяли бы, после чего со статусом тумэнбаши можно было бы попрощаться…

Как бы комично не выглядела вся эта ситуация, но эту антрепризу нужно было прекращать, пока веселый капустник не привлек нежелательных зрителей или же не перерос в драму с элементами принуждения и насилия.

Багыр Бек решил брать этого злобного пучеглазого бесенка нахрапом. Он нахмурил брови и прикрываясь локтем от летящей в него домашней утвари, двинулся вперед.

Кристина запаниковала. Ее часто и громко стучащее сердце подступило к горлу, норовясь разорваться. Она осознала, что если кинжал не окажется в ее руках здесь и сейчас, то возможности защитить свою честь и отомстить убийце может и не подвернуться. Девушка последний раз кинула в бугая пиалу и кинулась в сторону к кинжалу, но этого охотник только и ждал. Как только оружие оказалось в ее кулаке, Кристина оказалась в крепких руках дикаря. Мужчина с такой же легкостью, как и отобрать игрушку у ребенка, вырвал из ее кулачка ножны, и отбросил их подальше, а сам повалил риднянку на лежбище и своим могучим телом и пригвоздил ее к матрацу.

– Нет! – Крикнула девчонка борясь и трепыхаясь под ним, подобно пойманной пташке, но чем больше она сопротивлялась, тем больше теряла силы, но сдвинуть такую ношу было так же сложно, как и упавшую скалу.

– Не нужно противиться. Эйджийцы славятся своими умениями в вязке. Я могу доставить тебе удовольствие. – Поглаживая по голове, словно пытался успокоить встревоженную лощадь, томно шептал ей на ухо разгоряченный мужчина.

– Нет! То, что ты хочешь сделать со мной это мерзко и грязно! – Заявила обездвиженная девушка часто и тяжело дыша.

Багыр, сдерживая ее от лишних движений, свободной рукой убрал растрепанный из-за их сражения медовый локон волос с ее прекрасного лица, что выражало тревогу и страх, и погладил по щеке, думая про себя, какая она красивая и, что под ним еще не оказывался столь прекрасный и редкий экземпляр. Он ощутил мягкость и гладкость ее теплой кожи, которая была бела и нежна словно пух и так отличалась от сухой и загорелой кожи эйджийских женщин. Заглянув в ее большие обеспокоенные цианового цвета глаза, он растворился в них, т.к. они манили и гипнотизировали, что не хотелось отводить от них взгляд. Ее губы, пересохшие от волнения подрагивали. Они, словно опасный улей диких пчел, манили своей сладостью, но напоминали о том, что их нектар получить не так уж легко и даже болезненно, но это его не могло остановить. Мужчина потянулся своими губами к ее. Христя хотела протестовать, но все слова застряли в ее горле, как только его горячие губы накрыли своим теплом. Волнение в ней усилилось, ведь вместе со страхом и боязнью она ощутила кое что другое, что прокатилось по ней горячей волной и, заставив затвердеть ее соски, сконцентрировалось у нее между ног. Неопознанное раннее чувство заставило ее кожу покрыться мурашками и с этими приятными ощущениями, словно шепчущими о том, что ей следует расслабиться, Кристина, притихла.

Горячий скользкий язык Багыра ворвался сквозь мягкие жемчужные створки, он нащупал ее уже податливый язычок и ласками заставил отвечать на свой призыв, посасывая его и изучая на нем каждую пупырышку. Это продолжалось так долго, что ее голова закружилась, а воздуха перестало хватать.

Вскоре девушка поймала себя на том, что все это время слияния их губ, она неосознанно постанывала, давая понять, что ей нравится все, что делает с ней этот мерзкий… тяжелый… крепкий… сильный… смелый… мужественный… статный… красивый… соблазнительный… волнующий, и такой нежный дикарь…

Ведомый ее стонами Багыр стал действовать смелее. Его свободная рука скользнула по ее шее и, изучая каждый ее изгиб, она спускалась все ниже и ниже, сминая упругие груди через одежду и щекоча ее, тем самым разжигая в ней интерес к происходящему и получаемому удовольствию.

Никогда в жизни девушка не испытывала такое блаженство и волнение. Наблюдая за вязкой животных, кажущееся ей болезненной и срамной, она испытывала некую неприязнь к совокуплению и даже зарекалась, что это противное и богомерзкое действо будет избегать. Когда же ей пришло время выходить замуж, то она рада была, что ее избранник не хочет много детей, и для нее это значило, что ей не придется часто это испытывать, а уж один раз за жизнь, ради зачатия чада, она могла бы потерпеть, но не больше! Но то, что происходило сейчас между ней и командиром эйджийского войска, разнилось с ее представлением, ведь это было сродни самому крепкому вину. Его действия языком и руками опьяняли и завораживали, и Кристина грешным делом подумала о том, что возможно он применил к ней свою магию и то, что она поддается этому непонятному желанию, это вина ворожбы, не иначе. Риднянка даже не представляла, что есть что-то таинственное, промежуточное между объятиями и зачатием, но то, что делал Багыр никак не входило в ее представление о совокуплении.

Закончив исследовать ее тело через одежду, верзила, не отрываясь от поцелуя, рукой потянулся к подолу традиционной эджийской длинной юбки черной с золотистым орнаментом, что была на девушке. Он задрал ее и проскользнул своими грубыми пальцами по ее гладкому бедру, ища то самое вожделенное лоно. Не торопясь, подбираясь к секретному месту, что увлажнилось от его ласк, мужчина встретил сопротивление, так и не добравшись.

– Нет! Нельзя! – С отчаянием забилась опьяненная Христя, оторвавшись от сладострастных поцелуев: таких мокрых, глубоких, но таких приятных.

Мужчина немного опешил, т.к. не понимал, чего она заартачилась, когда мгновение назад таяла под его ласками, словно масло в расколенной жаровне.

– Ты моя рабыня. Это мне решать, что можно, а что нельзя. Я хочу оседлать тебя сейчас. – Произнес он томным хрипловатым голосом, которым вызвал новую, более сильную волну мурашек по телу девицы.

Багыр вновь потянулся к ее губам, но риднянка не дала ему этого сделать.

– Это неправильно! – Протестовала она убегая от нового волнительного поцелуя, боясь, что он снова затуманит ее разум, и она поддастся усыпляющему ее сознание колдовству, что сулили его полные вожделения сверкающие в полумраке глаза.

Верзила нахмурился. В эйджийской культуре не было ничего «правильного» или «неправильного», все просто существовало само по себе, поэтому люди этого мира не знали, что значит корить себя или анализировать свои действия: они просто делали, не задумываясь о последствиях, по крайней мере так делали сильные мира сего, к которым относился и сам выдающийся воин.

– Что это значит? – Поинтересовался он, желая, как можно скорее приступить к тому же, от чего его оторвали.

– Мы даже не в браке, ни муж и жена, а делать такое до свадьбы это презренно и неправильно! – Сообщила девушка, пытаясь отдышаться и жадно хватала воздух губами.

– Эйджийцы берут все, что хотят, и если я хочу тебя покрыть, то сделаю это! – Сказал дикарь, желая этой фразой отсечь все ее сомнения и потянулся за поцелуем.

Красавица не сдавалась:

– Если хочешь покрыть меня, то женись! – Заявила она на полном серьезе.

– Что значит «женись»? – Спросил он т.к. ему стало интересно, чего она от него хочет.

Девушка задумалась, не погорячилась ли она с таким заявлением, предложив своему заклятому врагу вступить с ней в брак, но мысль о том, что она его может изжить со свету в браке, ей показалось не плохой идеей.

– Это значит, – задумалась она, подбирая слова, – что ты выбираешь меня на всю свою жизнь. У нас будут обязательства друг перед другом. Ты будешь заботиться обо мне, а я, как жена, буду принимать твою заботу и рожать детей, и мы должны будем всю жизнь быть верными друг другу. – Закончила она.

Христя увидела, немой вопрос на лице у Багыра и попыталась рассказать о браке по подробнее.

– Ну, мы навсегда будем принадлежать лишь друг другу до самой смерти. Ты не пожелаешь другую женщину, а я другого мужчину…

С каждым словом лицо тумэнбаши мрачнело и мрачнело, а после он разразился непродолжительным хохотом.

– Эйджийцы не нуждаются в «женись». Мы седлаем женщин каких хотим и когда хотим. Я еще ни разу не встречал степного воина, который бы покрывал одну и туже женщину на протяжении всей жизни. Эйджийцы не нуждаются в жене, у нас есть гаремы в которых полным-полно рабынь. – С усмешкой говорил Багыр, не бросая попыток завладеть своей невольницей-красоткой.

– Но я риднянка и по нашим законам женщина не может возлечь с мужчиной, если он не ее муж. – Отвергая ласки Багыра, поставила ультиматум грозная Христя. – Или я твоя жена, или не прикасайся ко мне!

Игры в кошки-мышки быстро наскучили мужчине. Мужской затвердевший орган говорил о его нетерпении овладеть ею без всяких условий или законов. Его выражение лица изменилось, а томные волчьи глаза превратились в две сверкающих щели.

– Ты уже не в своем мире, девочка, а значит ты должна подчиняться законам моего мира, если хочешь выжить. Без меня – твоего господина, тебе не выжить, так что будь добра и подчинись мне, как положено рабыни. С напором, Багыр жадно вцепился в губы своей мятежной недоналожницы и, не взирая на ее нежелание и сопротивление стал ее спешно раздевать, пока девушка не оказалась абсолютно обнаженной, от чего сгорая со стыда раскраснелась.

Командир Всадников Смерти немного отстранился, чтобы раздеться самому и замер т.к. белизна девственной кожи риднянки и ее стройное и упругое сногсшибательное тело приковало к себе его взгляд своими плавными изгибами и округлостью форм, приказывая смотреть не отрываясь. Тело девушки и сама она, как и ее характер, так сильно отличалась от женщин его мира, что владение ею было сравни владению самого драгоценного сокровища, которое манило своим блеском и ароматом. Ее взволнованное и прекрасное румяное личико, розовые набухшие соски, бездонные сияющие глаза и белизна ее кожи, освещаемая красным золотом раскаленного очага завораживали и прожигали ее образ в его разуме. Не сумев с собой совладать, он обнажился сам и, не отрывая от ее наготы глаза, отбросил свои одежды в стороны, представ перед ней во всей своей могучей и грубой красоте.

Играя своими мышцами на свету от раскаленных камней, Багыр, сознание которого покинуло, поддавшись соблазну, потянулся к Кристине рукой и прикоснулся к ее теплой молочной коже.

Христя взволнованно дышала, она осознавала, что сейчас произойдет необратимое и очень боялась этого момента, но нежные прикосновения грубых пальцев Багыра к ее коже, заставили ее прогнуться и стонать от миллиона пробегающих мурашек.

Когда он предстал перед ней нагишом, от волнения у нее пересохло во рту, ведь вся ее жидкость перешла к ее лону, а сама она замерла в ожидании.

Впервые риднянка могла видеть нагое мужское тело так близко, и оно ей представлялось диковинным. Его огромные плечи, нависающие над ней, казались необъятными и были испещрены глубокими шрамами, его большие рельефные руки и кубики на торсе сплошь были покрыты светлыми линиями от былых ран, контрастирующими с его бронзово-желтой кожей. Своей могучей фигурой и черной густой растительностью он отличался от мужчин – крестьян из ее мира, чем и вызывал в ней интерес, но особенно приковывал ее взгляд, похожий на могучий гриб, торчащий между его ног пунцовый корень с фиолетово-синей шляпкой.

От вида голого, тяжело дышащего мужчины, нависшего над Христей и томного замутненного страстью взгляда светящихся волчьих глаз, у девушки прошел мороз по коже, но не от страха, а от вожделения и трепета.

Багыр заметил ее испуганный взгляд, но решил, что она замерла от восхищения его мужской силы и формы. Он взял ее руку и насильно приложил к своему эрегированному жезлу, от чего глаза девушки стали еще больше, а ее тяжелое дыхание сбилось.

Как только тонкие изящные пальцы Христи коснулись горячей гладкой кожи, исчерченной вздутыми венами и, насколько могли обхватили твердое древко, ее саму пронзил жар, словно бы на нее хлынула раскаленная лава и прожгла ее сердце. От волнения ладони девушки вспотели и ей захотелось отдернуть руку, но сильная мускулистая мужская рука не позволила ей сделать это. Варвар навязчиво вложил в ее ладонь свое горячее копье, чтобы девушка смогла ощутить его размеры, тяжесть и форму мошонки. Своей рукой он направлял ее ладошку вверх и вниз по стволу, постанывая от приятных ощущений, которые ему дарили ее нежные пальчики, заставляя ее, словно нерадивую ученицу, изучить его анатомические формы.

Преодолевая стыд, интерес и вину, которую Христя чувствовала за то, что ублажает врага, девушка вновь запротестовала, ведь узрела его диковинную пугающую дубинку с мешочками и почувствовала вязкую жижу, выступающую из кончика шляпки на своих пальцах, что ее очень напугало.

– Нет!

Поняв, что по-хорошему не получится, Багыр перешел к поцелуям, т.к. только таким образом она расслаблялась и становилась покорной. Для этого, он силой раздвинул ее ноги своим коленом и умостившись между ними, накрыл ее своим горячим телом, и их губы сомкнулись.

Еще с минуту, сопротивляющаяся Христя мычала, выказывая свое нежелание приклониться перед ним, но когда его пальцы коснулись ее влажного лона и накрыли ее чувствительный бутон, девушка застонала сквозь поцелуй, т.к. ощутила, как какое-то непонятное ей, но приятное чувство разливается от ее впадины по всему телу, заставляя голову опустеть. Ее кожу словно пронзали удары молнии, а сладостные ощущения волной накрывали ее, учащаясь и нарастая с каждым приливом, которые, движениями своих пальцев, полностью контролировал мужчина.

«Это точно магия! По-другому и быть не может!» – думала про себя риднянка, расслабляющаяся и утопающая в глубине экстаза.

С каждым поглаживанием мужских пальцев ее бутон, Христя становилась податливее: мысли, превратившись в сплошную кашу и вскоре утихли так же, как и она сама таяла под тяжестью варвара и его дурманящего запаха. Каждая клеточка ее тела вскипала и растворялась под негой его ласк.

Багыр, не желая больше терпеть это сводящее его с ума напряжение в головке и, чувствуя, как выстроенные ею баррикады ослабли, он прицелился своим копьем к ее священным недрам и поглаживая своей головкой бутон, тем самым усиливая ее наслаждения, выстрелил точно в цель, словно бы выпустил стрелу из лука.

Что-то твердое резким рывком проникло в самые глубинные места Кристины, о которых она даже не подозревала и моментально заполнило ее и это было так туго, что девушке казалось, будто ее вот-вот разорвет. Она вскрикнула от острой боли, выгнулась и задохнулась. Боль от грубого проникновения молнией пронзила ее насквозь. Ответы на его поцелуи стали хаотичными и в них она задыхалась, пытаясь освободиться от болезненных ощущений. Своими маленькими кулачками она била его по груди и плечам, кусала его губы, щипала и царапала его шрамированную кожу, как кошка, желая прекратить эту агонию, но этому истукану все было ни почем. Жадно и с наслаждением он поглощал сладость ее тела, заставляя стонать, задыхаться и хныкать от его глубоких тугих толчков, распирающих ее изнутри.

Христя никогда не думала, что соитие двух тел настолько болезненно, но через череду толчков, по мимо боли, она чувствовала что-то, что заставляло ее трепетать, подчиняться его воли и вбирать в себя его твердый, как камень орган, насаживающий ее, как куропатку на вертел. Девушку всю трясло от непонимания и нарастающего удовольствия, от которого ей становилось страшно, ведь ранее она даже и представить не могла, как боль может быть приятной.

– А-а-а-а. – Вырвался из ее горла томный стон.

– М-м-м-м. – Отзывался Багыр, подминая ее под себя и нежно вколачивая ее в матрац.

– Нет! Я больше не выдержу. – Вскрикивала девица, когда его пальцы скользили по ее бутону, приближая что-то странное, из-за чего ей казалось, что она может обмочиться.

Багыр больше не слушал и не подчинялся ее капризам, наоборот он делал все ей в противовес, т.к. заметил, что, когда он касается ее «ягодки», девушка становится чувствительней и сильнее выгибается, позволяя ему проникнуть в глубины ее священного Грааля, доставая до самого чрева, из-за чего из ее плоского живота появлялся бугорок. Чем больше она сопротивлялась, тем сильнее разжигала в нем огонь, жаждущий спалить ее своей острой нежностью изнутри.

Находясь в эпицентре бури эмоций и страсти, и, охваченные инстинктом размножения, заставляющим двигаться в ритме Вселенной, оба участника плавились от жара и наслаждения, дурманивших им головы и сжигающих их сердца. Эти бессмысленные, но приятные движения продолжались не очень долго, но для Кристины, взмокшей от пота и слез, они казались вечностью, но вскоре толчки усилились, приближая апофеоз соития. Христя, под напором его стержня вся вжалась в матрац. Ее бутон взрывался от чувствительности и напряжения, казалось, что все ее нервы были оголены и вот, почувствовав приближения чего-то острого и пугающего, но чрезвычайно приятного, все ее мышцы сократились, подчиняясь приближению чуда. Во-о-о-от оно-о-о! Кристина окаменела от напряжения, ее внутренние мышцы сжали фаллос Багыра так тесно, что он не мог даже двигаться.

Девушка, вцепившись руками в матрац, с криком «Нет!» и стонами встретила взрыв удовольствия и изгибаясь, и вертясь, как уж на сковородке под могучим телом Багыра, затряслась, но вскоре ослабла и обомлела. Неосознанно она обняла его плечи и прижалась к его раскаленной коже.

Мужчина, удовлетворив невольницу, тоже забился в экстазе. О его кульминации сообщали пульсирующие толчки его жезла, что исторгали горячее семя в женское лоно. Со стонами и удовлетворенным вздохом, верзила упал на ее тяжело вздымающуюся грудь.

В затуманенных глазах Христи сверкали искры, а сердце ее колотилось, как у напуганного зверька, а сама она тяжело хватала воздух, т.к. еще не могла прийти в себя и осознать, что с ней происходило под чарами иноземного мага. Сам же волшебный кудесник, заставивший девушку ощутить первый в своей жизни оргазм, так же прибывал в беспамятстве, ведь ему никогда так не было хорошо, настолько хорошо, что Багыр не спешил вынуть свое орудие «пыток» и убрать его в ножны, тем самым прервав их связь.

В жизни бравого командира ханского войска было много женщин, в том числе и невольниц, но никто из них не вызывал в нем такой интерес и голод по своему телу, ведь все они лежали под ним, как бревна, ожидая скорейшего окончания коитуса, и даже ни одна из них не смогла зачать и подарить ему детей, что Багыра угнетало, но не настолько, чтобы печалиться. В последствии тумэнбаши выбрал для себя подчиниться судьбе и не ломать себе голову вопросами «почему?» и «за что?», а сконцентрировался на своей военной карьере, действуя во благо своего народа.

Отстранившись от сладкой и сочной риднянки, мужчина потянулся к своему походному меху и испив из него, спросил ее, не испытывает ли она жажду.

Христя в этот момент, с растрепанной косой лежала на спальнике, представляющем из себя уложенные мягкие шкуры, одеяла и подушки на матраце. Щеки девушки горели пунцовым румянцем, а ее опухшие от поцелуев губы блестели в полумраке. Неловко она прикрывала свои груди белыми руками и старалась скрыть ногами свое священное лоно, что было запачкано кровью.

Вид бледнокожей красотки в соблазнительном виде, все еще тщетно пытающейся спрятать наготу под покровом целомудренности, но с лисьими игривыми глазами, вновь приковал к себе взгляд и взволновал сердце мужчины.

Получив положительный ответ от тяжело -дышащей девушки, он набрал небольшое количество прохладной жидкости в рот и не отдавая себе отчет, а действуя по желанию души, обнаженный Багыр наклонился к ней и напоил через поцелуй.

Коснувшись ее языка и чувствуя ее теплый возбуждающий запах, мужчину вновь обуяло желание овладеть ею, что он и пытался сделать.

Христя не ожидала такого и удивленно посмотрела в желтые глаза эйджийцу, что смотрели на нее с вожделением. Несколько капель воды пролились из ее рта и, прежде, чем вновь заточить ее в объятья своего поцелуя, верзила стер их с ее подбородка своими пальцами. Прикованный магнетизмом ее тела и особенно глаз, Багыр накинулся на девушку так же рьяно, как волк с голодухи пожирает мясо, и так же жадно, стал пожирать ее своими поцелуями, покрывая каждую клеточку ее кожи своими губами, не забывая ласкать еще языком. Риднянка больше не могла сопротивляться той страсти, что молнией просилась между ними и таяла в его руках, как сосулька под весенним солнцем. Она более охотно отвечала на его поцелуи и проникновения, неумело учась подстраиваться под его ритм тела и подмахивать бедрами, терпя боль в своем лоне ради последующего за ней взрывом наслаждения.

Их сплетающиеся вместе тела, образовавшие узел в этот момент были едины, как и их души, стремящиеся друг другу, слились в одно целое. Христя, отбросив все свое смущение и скромность, поддалась порыву и растворившись в неизвестных чувствах к дикарю, обуявших ее, сцепила его талию своими стройными ногами, не желая прерываться ни на секунду.

В эти мгновения, она, доверившись судьбе выпустила свои желания на волю и не думала ни о чем, ведь во всем мироздании существовали только она и он и само мирозданье, и все трое сливались воедино. Ощущение целостности и всепоглощающей любви наполняли их и не давали им оторваться друг от друга и так на протяжении всей ночи.

Закончив, Багыр начинал по новой, а все потому, что стоило ему прилечь с ней рядом, разгоряченным и потным, как изгибы ее тела манили его к себе. Ее слова «хватит», «я обессилена», «нет, не могу больше» или «сейчас помру», для него означали новый призыв. Ему еще никогда не было так голодно и жадно, что он старался насытиться девушкой меняя позы с одной на другую и вертел ее как волчок. Закончив быть сверху, он пристраивался к ней сзади, как это делают животные, а после поднимался с ней и удерживая ее на руках, опускал на свой могучий стержень до упора, от чего девушка изнывала от боли и еще больше цеплялась за него и молила сжалиться.

Багыру казалось, что он одержал победу, т.к. раскрыл ее тайну и смог сломить ее внутренний стержень, на который она опиралась, но как только он извергался и выпускал ее задыхающуюся и раскрасневшуюся из своих рук, невидимая сила его снова и снова тянула к ней и нектару, что сулило ее сладкое лоно. Мужчина сходил с ума и почти рычал от того, что обезвоженный до основания, поддавался этому зову и как мотылек летел на ее гибельный свет костра и каждый раз сгорал в ее пламени, а она – коварная бесовка одерживала победу над ним. Чем больше он старался отстраниться, тем больше путался он в паутине ее соблазнительности, расставленной ею вокруг, подобно ловушке.

Измученные до изнеможения, с распухшими и пылающими от боли телами, Багыр и Христя упали на шкуры, когда запели петухи на рассвете. Они еще долго задыхались и продолжали смотреть друг на друга, не понимая какая мистическая сила их связала вместе, но ощущали каждой клеточкой своего тела ее влияние и то притяжения между друг другом, которым она спутала их. Все было так просто и понятно: он желал ее, а она желала его и им двоим больше не нужно было ничего.

Багыр, под действием этой необъяснимой силы своими пальцами изучал ее прекрасное лицо и щеки с ямочками, нежные перламутровые губы и изгибы ее курносого носа, словно изучал самую прекрасную ценность, коей обладал только он. Христя же улыбалась ему своими томными глазами, утопая в его светящихся янтарях, как в трясине. Так они и уснули изнеможённые и нагие, лицом друг к другу в объятиях, и кожа касалась кожи, а ее кулачек был в его кулаке.

8

Не сумевший докричаться до брата, Салим, заподозривший неладное, вошел в шатер и увидел, как на могучей волосатой груди брата мирно покоится белоснежное лицо красавицы-риднянки. Тело ее было прикрыто одеялом из шкур, но и оно не могло скрыть соблазнительные формы тела девушки, от вида которой у младшего брата тумэнбаши пересохло в горле.

Молодой мужчина присел на корточки и постучал по плечу своего командира.

– Багыр. – Тихо позвал он, чтобы не будить прекрасную деву.

Сквозь сон, воин, почувствовавший чужое присутствие, резко высунул из-под подушки руку, в которой было холодное оружие и приставил к горлу брата кинжал.

– Эй, свои, свои. Ты чего? – Отстранился Салим.

Спящая риднянка продолжала тихонечко сопеть, ни посторонние звуки, ни шевеления ее «подушки», не могли развеять ее крепкий сон. Она лишь поморщила носик, перевернулась на другой бок и продолжала прибывать в плену грез.

Багыр аккуратно выбрался из-под одеяла и поднялся, продемонстрировав младшему по званию свое крепкое обнаженное тело со следами бессонной страстной ночи. Нагой вид командира заставил младшего брата смутиться и отвернуть глаза.

– Какой уже час? – Поинтересовался сонный мужчина, пытаясь прийти в себя.

– Примерно полдень. Час сокола давно прошел.

– Почему не разбудил раньше? Сегодня на рассвете мы должны были сняться с места. – С ноткой укора пробубнел старший, жадно глотающий воду из ковша.

Молодой воин округлил свои узкие глаза и прочистил горло перед тем, как сказать:

– Из-за того, что мой шатер самый близкий, я сам не мог уснуть до рассвета… – С упреком отреагировал Салим, а после добавил. – Вижу, у тебя получилось осуществить задуманное, – хмыкнул молодой мужчина, разглядывая расцарапанную спину брата, пока его генерал натягивал свои шаровары на голый зад. – Ты словно боролся со степным котом всю ночь. Между прочем, пол лагеря не спали до зари из-за ваших воплей.

Багыр проигнорировал упрек и махнул рукой, указывая младшему Салиму на выход. Сопроводив его за пределы жилища, великан заговорил:

– Да, ты себе и представить не можешь братец. Эта чертовка выжала из меня все соки. – Похвастался он, хлопнув младшего по груди и при этом с такой довольной волчьей улыбкой, что Салим от такой патоки в интонации Багыра, даже скрежетнул зубами, пока его командир умывался колодезной водой, что стояла в кубышке у его жилища.

Младший испытывал радость, видя каким Багыр может быть счастливым, но между тем, он ему немного завидовал, ведь из-за похода сам давно не чувствовал тепла женского тела, а рабыни доступные ему были слишком скучны и неинтересны.

– Я сам удивился тому как долго ты спал. Чтобы генерал и не явился на зорницу? Такого раньше не бывало. – Заговорил Салим, чтобы узнать подробнее, что же так нарушило обычный ход событий в жизни его дисциплинированного брата. – К тому же ты не слышал, когда я тебя звал… Неужели иноземка могла так вымотать великого Багыр Бека? – Спросил брат напоследок, разглядывая, как опухли искусанные губы тумэнбаши.

– Не то слово! Такой жаркой ночи, как прошлая, у меня еще отродясь не было, братец. – Ответил Багыр с довольной мокрой мордой, закончив водные процедуры.

Салим задумался и бросив краткий взгляд на ярангу брата, вернулся к делам обыденным:

– Так, когда будем сниматься с места?

Багыр откинул свою черную как смоль косу за спину и сказал:

– Завтра на рассвете. Придется идти южнее, чтобы скот не голодал. Этот путь к Эйджестану будет дольше, но так мы сможем сохранить больше скота.

Мужчины даже не замечали, что у их разговора был тайный слушатель, что сквозь щель наблюдал за ними из главного шатра.

Христя к этому моменту уже не спала. Она, услышав басистые мужские голоса, укутанная в одеяло из шкур, подползла к краю жилища и подслушала все, о чем говорили братья. Узнав о том, что весь отряд должен сниматься с места, ей пришла в голову идея, ведь такой шанс может и не представиться для побега, а тут, пока воины будут заняты сбором, вряд ли кто-то будет беспрестанно следить за ней. Оставалось только несколько «но»: забрать Оксану, собрать еды в дорогу, украсть лошадей, и сам генерал с братом… ведь, чтобы сбежать нужно было их как-то спровадить.

Мужчины закончили разговор и Багыр вернулся в свой шатер, где Христя, приняв прежнюю позу, притворилась спящей.

– Вставай. – Громко позвал девушку ее господин, и приказал. – Приготовь еды!

Христя потянулась и закряхтела. Все ее тело нещадно ныло от боли. Притворяться спящей больше не имело смысла, поэтому она, кряхтя, привстала и схватив свои разбросанные вещи умыкнула их в кокон из одеяла.

– Что ты делаешь? – Поинтересовался Багыр, наблюдая за ней, как за диковинным зверьком.

– Что, что? Одеваюсь.

– Почему под одеялом?

– Потому что негоже приличной девушке одеваться в присутствии мужчины, тем более, если он не ее муж. – Заявила она с упреком.

Воин хмыкнул.

– Я уже там все видел. Там нет такого, чего не было у других женщин, и даже твоя щель отнюдь не поперек. – Посмеялся мужчина, чем вызвал в девице красноту лица и прищуренный, полный ненависти взгляд. – Не стоит стыдиться своей наготы при мне, тем более, что видеть твое тело я буду каждую ночь, ведь оно услада для моих глаз. – Закончил он с вожделением разглядывая ее, и при этом почесывая бороду, скрывающую хищную улыбку.

В голове у риднянки пронеслись мысли, наполненные страха: «да не приведи Отец- Красно Солнышко! Если он меня будет каждую ночь вот так мучить, то я и месяца не протяну… Нет, нужно срочно бежать от этого черта желтоглазого, пока еще ногами могу волочить!»

Багыр подсел на корточки к копошащейся горе из шкурных лоскутов, сшитых в цельное покрывало и усмехаясь над ее забавным поведением, сказал:

– Я выбрал для тебя имя. Тебя будут звать Сайгуль. Это имя на моем языке означает «источник света», оно очень подходит тебе.

До разума девы только дошло, что она провела страстную ночь с мужчиной, который даже не знал ее имени.

“О, Боги! Какой позор!” – Молнией поразило ее.

Неожиданно гора из одеяла замерла, а из нее показалось удивленное лицо, что впритык своими ведьминскими глазами, уставилось в его улыбающиеся очи.

– Что еще за Сайгуль? Нет, однозначно! Я против! Меня зовут Кристина, а для близких: Христя! Это имя мне дали родители при рождении и я не обменяю его ни за какие коврижки! – Гневно заявила дева, скидывая с себя одеяло, под которым она была уже полностью одета.

Эйджиец поспешил объясниться:

– По традиции рабыни получают новые имена, т.к. они навсегда становятся частью моего народа.

– Мне все равно, что и кто получает, но я своего имени не поменяю никогда! – Без лишних церемоний заявила девушка и встав в полный рост с руками на бедрах, топнула ногой, но тут же пошатнулась.

Из-за проведенной ночи, ее натруженные коленки все еще дрожали, а ноги настолько ослабли, что казалось и вовсе превратились в холодец.

Хозяин юрты вовремя успел придержать девицу, иначе бы та упала.

– Так не положено! У тебя должно быть имя моего народа! – Нахмурил брови мужчина.

Видя несгибаемую волю риднянки, тумэнбаши впервые дрогнул от сомнений. Никогда еще никто не оспаривал его приказ, а не то, что противился его слову. У верзилы даже в мыслях не было варианта, что кто-либо мог ему не подчиниться, ведь в Эйджистане и за его пределами он был самый сильный, а сила в мире Сапгир не была какой-то шуткой, но похоже, что не для девчонки. Иноземка перечила и не повиновалась, словно непобедимый аспид, плюющий на всех ядом и осознающий свою неуязвимость.

– Плевать! – Несгибаемо стояла она на своем, опираясь на его руку и вытаращив на него свои искрометные глазища.

Медленно, но верно Багыр начинал закипать, но он решил проблему с именем оставить на потом, иначе в гневе мог просто убить ее одной оплеухой, поэтому, фыркнув, он махнул на нее рукой и заявил:

– Позже обсудим это, а пока позаботься о еде!

Кристину возмутил бесчувственный мужлан, что измучив ее за всю ночь, теперь эгоистично требовал от нее еще и готовки, когда каждый мускул ее тела дрожал и болел от напряжения.

Мученица сжала губы до синевы и, ощетинившись подобно бешенной собаке, попыталась отстоять свое право на заслуженный отдых:

– О еде? Сказано: мужик, только о жратве и можешь думать! Да я двигаться не могу! Все болит: и рученьки и ноженьки, головушка, спинушка, а… там все болит так, что даже вздохнуть горестно! – Утрировала хитрая дивчина, наигранно вознося свои ладони ко лбу и постанывая от каждого движения, а после заявила. – Вот кто довел меня до такого состояния, тот и должен позаботиться о еде. Ишь каков? Сам порхает, как юрок, выжав из меня все силы, а меня, которая еле ползает, заставляет еще и трудиться? Нет уж, помираю я, двигаться не могу и не сдвинусь с места! – Закончила она свою браваду.

Девушка улеглась на спальник плашмя, сложила белы рученьки на груди и закрыла глаза, прибывая в позе мертвеца.

Багыр был шокирован ее поведением. Ему хотелось показать девчонке, кто здесь хозяин, но он понимал, что обвинения ее неголословны и его вина тут есть, ведь она все ночь хныкала и билась в его объятиях, говорила, как ей больно и просила его остановиться и отпустить ее, чего он, естественно, не делал. Злиться на нее и спорить было бы не разумно, ведь она очень упряма, а он вспыльчив и мог бы ее придушить, продолжи он полемику по обязанностям. По этой причине, эйджиец уже дважды махнул на нее рукой и сказал:

– Ладно, сегодня отдыхай и восстанавливайся, этой ночью я тебя не трону, ведь завтра нас ждет долгий путь, но каждый следующий день ты должна мне служить, хлопоча по хозяйству, а ночью прислуживать в постели. Ты меня поняла?

– А-ха. – Вздохнула девчонка, продолжая прикидываться трупом, но внутри у нее все клокотало от пьянящего чувства победы.

В этой битве она смогла одержать верх над превосходящим ее по силе верзилой, но война еще была не выиграна, и впереди ее ждали еще сложные сражения, где смекалка и хитрость были ее главным орудием…

Покидая свой шатер через несколько минут, полностью одетым, Багыр обернулся и взглянул на не подающую никаких признаков жизни девицу, сложившую руки. Вид изможденной невольницы вызвал в нем едва уловимое чувство вины и, сжалившись над ней, он сказал:

– Я позову твою сестру, чтобы она помогла тебе, но только на сегодня.

Услышав о сестре, Христя смягчилась и, охая, привстав на руках, поинтересовалась:

– А ты куда?

– Проверить провизию и скот. Нужно подготовиться к завтрашнему выступлению.

– А это долго? – Хитрая девушка сделала при этом такое лицо, что можно было подумать, что она заботиться о своем господине, что ему очень польстило.

– Думаю, не долго. Скоро вернусь, так что сильно не скучай по мне. – С игривой улыбкой, подмигнул ей господин прежде, чем исчезнуть за шерстяной дверью.

– Вот еще! – Возмутилась Христя плюя в след своему мучителю, но плевала она не долго…

Узнав о том, что в запасе у нее с сестрой не так много времени на побег, девушка прикинула, что медлить и искать подружек нет возможности и им с Оксаной нужно бежать налегке, как есть, ведь неизвестно, подвернется ли такой удобный случай еще раз.

В жилище тумэнбаши вошла Оксана с корзиной, полной провизии. Увидев сестру ее глаза покраснели, а брови съехались, выражая печаль. Она кинулась к сестрице и упав на грудь, запричитала:

– Родненькая моя, что же с тобой делал этот изверг, каким тебя мукам он подвергал, что ты так кричала всю ночь?

Кристина залилась краской. Она похлопала сестру по спине и успокоила ее, сказав, что не так все страшно, как казалось, потом поинтересовалась, не обижал ли Оксану младший брат верзилы и получив отрицательный ответ, встрепенулась. Девушка преодолела свою боль и встала с лежанки, подошла к выходу из шатра. Выглянув в щель и убедившись, что рядом никого нет, она подозвала младшую и сказала шепотом:

– Нет времени объяснять, но если мы хотим вернуться домой, то нужно бежать прямо сейчас, пока все войско занято.

Младшенькая съежилась.

– Ой, боязно мне, Христя. – Закусила Оксана губу от страха. – А что если нас поймают?

– Если сбежим сейчас, то нас долго не хватятся. – Сказала девушка и, позаботившись о том, что они будут с сестрой есть на воле, вывалила провиант из корзины в кусок ткани, что нашла в сундуке Багыра, и связала ее в узел. После, узелок с провиантом она всучила в руки сестре и, выглянула из юрты. Убедившись в том, что за главным шатром никто не следит и все заняты своими делами, девушка выскользнула наружу, увлекая за собой сестру.

Обе риднянки, озираясь как кошки по сторонам, перебегали от шатра к шатру, прячась и скрываясь за шкурами, бочками, кибитками и таратайками, иногда спокойно проходили мимо занятых воинов, делая вид, что направляются к колодцу. Для этого, они хватали кувшины, стоящие у юрт и, прикрывая лица, шли по направлению к своей свободе. Кристина не была уверенна в правоте своего выбора, но она верила, что сила рода защищает ее и это вера рождала в ней уверенность в наилучший исход, поэтому, когда девушка услышала ржание лошадей, она приняла это за благоприятный знак и повела сестрицу туда.

Христя всегда была своевольницей и уж, что затеяла – всегда добивалась своего и в этом ей словно сами Высшие Силы помогали, ведь в жизни девицы всегда все складывалось самым лучшим образом. Вот и окружающие, замечая, как удача сопутствует ей, говорили: “знать покровительствуют сей дивчине Силы земли и солнца”. Кристя и сама в это верила, но считала, что за ее везением стоят духи рода и, раз они непрестанно помогают ей, то значит и судьба у нее выдающаяся, и это давало ей право смотреть на всех сверху вниз.

Выйдя на лошадей, риднянка увидела, как на открытом пространстве степей, пасутся кони, сосчитать которых так наскоро не могла из-за их несчетного количества. Их передние ноги были стреножены, чтобы животные не смогли далеко уйти и, поскольку кругом была ровная, как поверхность зеркала степь, и животные были как на ладони, за ними никто не следил. Это был второй благоприятный знак для роковой риднянки.

Оставив кувшины, служившие сестрам ширмами, девушки двинулись к лошадям. Вернее сказать, Кристина потянула свою пугливую, трясущуюся от страх младшую сестру, убеждая ее в том, что другого такого шанса может и не быть и раз они прошли так далеко, глупо уже останавливаться или ворочаться назад.

– Чего же ты боишься, дуреха? – Возмущалась старшая из семейства Вятко.

– А что если нас поймают? Нас убьют!? – Пищала девица, чуть не плача.

Макушка Оксаны была покрыта старой выцветшей косынкой, что делало ее вылитой матушкой, от чего Христе, чувствующей некую вину за смерть родных, еще пуще прежнего хотелось спасти сестрицу, словно бы избавление ее от рабства могло воскресить их, что было невозможным. Хоть вернуть к жизни девица никого не могла, все же она держала в сознании некую идею отмщения и неповиновения, мол, спасение сестры будет воздаянием роду, ведь она не даст последней Вятко сгинуть на чужбине под гнетом варваров и тем самым прекратить линию пращуров.

– Да не уж-то смерть не лучше жизни в неволи? Или ты всю жизнь решила прислуживать этим дикарям? – Гневалась Кристина на упирающуюся сестрицу.

– Но, ты сама говорила, что родителей уже не вернуть и нам нужно приспособиться жить по-новому. А тут кормят хотя бы. – Пожала плечами скромница.

Христя всегда знала, что, в отличии от нее самой, у ее сестры очень и очень маленькие запросы, но она все равно удивлялась тому, что Оксана миски с едой могла противопоставить все свое будущее. Для нее это выглядело так, словно, если продать себя, но продешевить… и это в ней рождало возмущения, подобные морю в самую жуткую непогоду.

– И что теперь? За краюху хлеба в ноги им кланяться, да пресмыкаться? Нет уж! Мы вольными родились, вольными и помрем! Свобода – наша матушка, а свет – отец наш! Не должны мы на коленях стоять перед ворогами нашими! Не уж-то ты считаешь их лучше себя? Если помирать, так вольной риднянкой, чем от пахоты в кандалах! – Настаивала Христя прибегнув к своим трагеди-комедийным умениям, и, потянула сестру в гущу лошадей.

Животные без интереса продолжали щипать сухостой и совсем не реагировали на приближение девушек. Кристина из всего обилия четырехногих выбирала такого иноходца, который бы смог с легкостью унести двоих и ей на глаза попался самый крупный и резвый на ее взгляд жеребец, черная шкура которого вся лоснилась от здорового блеска. Благо мускулистый мустанг был совершенно спокойным и не подавал нервного вида, а совсем наоборот фыркал от возбуждения, желая порезвиться в вольном галопе.

Девица освободила передние ноги коня от пут, помогла сестре взобраться ему на спину и сама, схватившись за гриву, запрыгнула на него, умостившись впереди сестры, и тут же завыла, т.к. каждая клеточка тела еще отдавала болью из-за проведенной ночи с дюжим удальцом, превратившим ее в женщину.

Наконец, оседлавшие резвого скакуна девушки, ухватились покрепче за гриву цвета воронового крыла. Христя, шлепнула своими пятками по бокам и конь, чьи мускулы дрожали в предвкушении, подчиняясь приказу, понес наездниц вперед по степной глади, в ту сторону, где верховодившая им девушка увидела на горизонте что-то наподобие скалы или каменных образований, как ей показалось на тот момент.

Справившись со своей задачей, в шатер вошел Багыр Бек. Он хотел узнать о самочувствии своей сладкоголосой наложницы, но не обнаружил в своем жилище ни ее, ни ее сестру, что была прислана служить Христе, пока той не здоровилось. Выйдя наружу, он спросил у брата, куда подевались девчонки, т.к. брат был самым его доверенным лицом и всегда сопровождал его, как телохранитель. Но ни брат и никто из войска не знали, куда подевались девчонки. Лишь один из воинов видел, как несколько невольниц шли к колодцу за водой, так он решил из-за того, что в руках у девушек были кувшины, но как они шли обратно не видел, потому как был занят загрузкой гужевых повозок.

Убедившись в том, что рабынь нет в лагере, и они исчезли, у Багыра глаза налились кровью, а желваки так и затанцевали на его скулах.

«Обманула меня, коварная!» – подумал он про себя и ринулся к колодцу, но не обнаружив Христю и там, он свистнул в небо.

Вскоре на невзрачном небесном своде показалась темная точка, которая в последствии приближения приобрела очертание ястреба, а его писклявый клич, оповестил своего хозяина о том, что он услышал его зов. Птица сложила крылья и падая камнем с небес, вскоре опустилась на плечо своего господина.

– Найди мне светловолосую девчонку! – Приказал разгневанный тумэнбаши своему пернатому питомцу на известном ему языке.

Ястреб понял приказ и издав клич, вспорхнул с насиженного места, и, взмахивая своими крыльями, стал стремительно набирать высоту. Поднявшись высоко в небо, питомец генерала направился в сторону драконьего хребта и крикнул три раза, указывая путь своему хозяину к обнаруженной им добычи.

Багыр сорвался на бег и понесся прямиком к пасущемуся табуну, среди которого не смог отыскать своего верного коня по прозвищу Ветер, что своей могучей фигурой был под стать своему хозяину.

Скакун не отзывался на свое имя и даже не подавал никаких признаков присутствия, а вот обнаруженная на земле кожаная бечевка, что увидел командир степного войска, служили подтверждением того, что его четвероногого друга похитили, так сказать весомая улика.

Распутав ноги другой быстроходной лошади, мужчина вскочил на нее и, ухватившись за гриву, всем телом прижался к ее спине и крикнул ей «адча», погнав в сторону хребта. Лошадь повиновалась приказу тумэнбаши и, выбивая из-под своих копыт пыль, на всех парах понесла седока вперед, взрывая сухую землю под своими копытами и выбивая ритмичный глухой топот, что словно гул отдавался в ушах озлобленного всадника.

Сестры в это время стремительно отдалялись от лагеря бандитов-кочевников, но как бы быстро не скакал черный, словно измазанный в смоле конь, скалистые зубья не становились ближе, от чего Христя даже подумала, что горы ей померещились.

Час спустя, когда черногривый конь от беспрестанного галопа стал выдыхаться, а его бег замедлился, зачинщица бегства занервничала, ведь, скалы на горизонте наконец стали увеличиваться и судя по размерам горный хребет был весьма велик и длин и больше напоминал скелет какого-то гигантского существа с тремя головами. Кости этого исполинского животного были такими громадными, что под ними могло уместиться полсотни таких кочевых лагерей, а пики хребтов скелета, утопленного на половину в красной из-за глины земле, казалось доставали до самого неба. Макушки черепов слегка выглядывали из земли и судя по поросшим на них растениям, умерло это существо очень и очень давно.

Из-за отсутствия преследования за собой уже продолжительное время, сестры Вятко даже немного расслабились и почувствовали себя свободней, ведь страх отступил и вселил в них уверенность, что их побег проходит удивительно гладко. Обе кровные родственницы в минуты спокойствия болтали о мирских суетах и строили планы на будущее, но не тут-то было и их призрачная идиллия разрушилась так же легко, как и зародилась.

Ветром, до ушей Кристины донеслись странные звуки. Девушка оглянулась и увидела, как в дали за ними на рыжей лошади скачет всадник крепкого сложения тела.

«Это точно он!», – подумала девушка про себя и посмотрев на огромный скелет, как на спасительное убежище, погнала коня вперед, забив по его выпирающим бокам своими пятками.

Четвероногий мерин припустил еще быстрее от чего Оксанка чуть не слетела с его спины, но сестра смогла удержать ее от падения, умудряясь одной рукой цепко держаться за конскую гриву, как клещ. Движение коня и перелив его мускулов отдавались в теле Кристины неистовой болью, из-за которой риднянка хотела взвыть, особенно это чувствовалось промежностью, но она не могла дать заднюю и сдаться, когда свобода была так близка. Желание быть вольной, как ветер, придавали девушке сил бороться не только с болью, но и с самой судьбой и ее коварным планом.

Оксана краем глаза тоже увидела, что за ними идет погоня и очень испугалась. Она тихо молилась Отцу Красно-Солнышку и иногда вопрошала у старшей сестрицы, что им делать. Христя была полна решимости и пусть на тысячи лиг вокруг не было ничего, кроме огромного скелета древнего чудовища, девушка, все равно верила в благоприятный исход и в свою удачу. Ей казалось, что если, они с сестрой смогут добраться до этого самого скелета, чьи кости под действием времени превратились в камень, то их ждет спасение, но она не могла предугадать исход…

Стремительно приближающийся воин выкрикнул своему коню «харконе, Арзы! Харконе до!», что значило на эйджийском «стой, Ветер! Стой, дружок!» и конь остановился, как вкопанный, внемля приказу своего хозяина. Из-за резкой остановки, девушки поддавшись вперед и чуть не слетели с коня вниз головой, но удержались.

Кристина ударила мерина по бокам и приказала «но, пошел!», но упрямый скакун больше не слушал ее, как бы она не старалась и не била его. Тогда риднянка спрыгнула с черногривого четвероногого:

– Слезай скорее! Бежим туда! – Приказала она своей сестре, указывая на гору костей огромного трехголового чудища.

Младшая сестра засомневалась, но подчинилась сестре и, позабыв о узелке с припасами, бегом на своих ногах, помчалась к костяной скале, чтобы укрыться там от назойливого преследователя.

Багыр Бек верхом приблизился к своему взмыленному коню, что влип в землю и недвижимо стоял, как заколдованный, ожидая приказа хозяина. Возбужденное животное с блестящей черной шкурой хлопало глазами и помахивало хвостом, мышцы его подрагивали. Вздымающиеся ноздри указывали на то, что конь устал и пытался отдышаться.

– Стоять, мальчик! Вот так, молодец, Ветер! – Похвалил его Багыр, похлопав по загривку, когда приблизился к коню на расстоянии вытянутой руки и, спешившись, оставил двух лошадей позади, а сам стремглав бросился за беглянками, одновременно вынимая тяжелый кожаный хлыст из-за своего пояса.

Уже с самого начала погони было понятно, кто будет победителем забега, ведь воевода Всадников Смерти был чуть ли не в двое больше и в четверо сильнее риднянок, дерзнувших от него сбежать, плюс, ко всему прочему, у него было преимущество в оружии, когда девчонки даже не обзавелись оборонительными средствами.

Христя подгоняла свою неуклюжую спотыкающуюся сестру, подбадривая ее словами о свободе:

– Быстрее, Оксана, ну же! Нам хотя бы до тени добежать, а там и спасение. – Ну же, Оксанка, торопись!

– Не могу больше, помру сейчас! – Отзывалась задыхающаяся сестра, запинаясь о каждый взбитый пук ковыля, густо растущий в этой части степи.

Девушка едва стояла на своих отяжелевших от страха ногах. Ей казалось, что к ступням ее были привязаны пудовые железные колодки, и это они не давали отрываться ее ступням высоко от земли, и поэтому, каждый шаг ей давался с огромными усилиями, а каждая кочка или густой куст травы задерживал ее. Благо сестра, готовая помочь, всегда была рядом и своей сильной рукой выдергивала ее и выталкивала из препятствия. От куда только силы брались у Кристины, когда она сама задыхалась и тряслась на слабых ногах, но в отличии от младшей сестры, страх попасться к злодею в руки был для нее той движущей силой, что слепо толкала ее вперед и не давала ей оступиться…

Правду говорят в Риднах, что у страха глаза велики, ведь если бы Христе завязали глаза, она бы бежала так быстро от своего мучителя, словно газель, не касаясь земли.

Как только сестры достигли костяной пещеры, образовавшейся в трещине огромного окаменевшего черепа, их присутствие было замечено теми, кто крепко спал во мраке черепного убежища.

Из тьмы глазниц сверкнули два желтых огонька. Жуткий гортанный рык, поднявшийся из глубин тьмы донесся до незваных гостей, что пожаловали в обиталище хищников, облюбовавших кладбище древних монстров.

За одним рыком поднялся другой и еще… и еще, что уже нельзя было понять сколько зверей притаилось во мраке. Рядом с двумя огоньками зажглись и другие, и вскоре, из глазницы показалась оскаленная морда пятнистого зверя похожего на собаку и лису одновременно, только в два раза превышающие в размере. А вслед за одной особью, показались и другие размером поменьше.

Девушки вскрикнули, когда над их головами четыре оскаленные собачьи морды блеснули своими острыми клыками, усеявшими их широкие пасти и угрожающе залаяли на них из черепной пещеры. Семеро степных шакалов, защищавших свою территорию вылезли из разных щелей на помощь остальным членам своей стаи.

Одиннадцать степных голодных псов, брызжа слюной, были готовы кинуться на сестер, дабы отобедать ими, но славный широкоплечий воин, в руках которого хлыст превращался в смертельное орудие, лишь одним взмахом длинной плети отразил атаку, ударив свирепых хищников по мордам. Раненные плотожоры, чьи шкуры треснули от натуги кожаного шнура выпали из своего укрытия и, скуля и неистово ревя от боли, посунулись обратно к своему логову, не желая встречаться с более сильным противником, чье оружие больно жалило. Крупный и смелый вожак встал на защиту своих раненых собратьев. Игнорируя девушек, он выпрыгнул из мрака убежища, пролетев над их головами и в одно мгновение оказался перед могучей фигурой врага. Остальные члены его стаи, что не познали укуса шелопуги, тоже последовали примеру своего лидера и, покинув убежище, взяли в кольцо нарушителей их спокойствия.

Двое живоглотов рыча и угрожающе клацая зубастыми челюстями приглядывали за остолбеневшими от страха девицами, не нападая, ведь жертвы их ничем не провоцировали и не пытались сбежать, а остальные шестеро, во главе со своим альфа-самцом накинулись на сопротивляющегося местного жителя.

Размахивая своими вздутыми из-за мышц руками, Багыр виртуозно управлялся с хлыстом, заставляя плеть танцевать в воздухе, подобно ленточке, гуляющей на ветру, и направлял ее точно в цель. За резкими свистящими ударами следовал душераздирающий животный вопль, но израненные шакалы с рассеченными до кости шкурами не спешили убираться восвояси прижав уши. Один за другим, опытные охотники прыгали на здоровенного эйджийца, пытаясь взять его измором и ожидая, когда тот потеряет все силы в борьбе, в которой численное преимущество было на их стороне. Но не тут-то было: верзила, отличающийся своей силой, прыткостью и ловкостью, с легкостью отражал любую атаку, успевая своим свободным кулаком приложиться к шакальей морде, а иногда работал ногами, раздавая нападавшим хороших пинков.

Хоть шакалы Сапгира были похожи на тех, что водились в верхнем мире Ридны, все же некоторые отличия у этих двух видов были существенные. Это не только касалось их окраса, но и размер степных обитателей был куда больше, да и свирепостью своей они отличались от иноземных собратьев, предпочитавших вести одинокий образ жизни, когда здешние хищники жили стаями, ведь только так можно было выжить в суровых условиях бескрайних степей.

Борьба не продлилась долго, так как, не смотря на численный перевес, эйджиец оказался куда более сильным и кровожадным противником для плотоядных, чем они ожидали, поэтому, получив серьезные увечья и лишившись трех своих сородичей, вожак решил отступить и, призывным воем увел свою стаю обратно в темноту черепушки, служившей им домом, дабы члены его стаи могли зализать свои раны и восстановиться. По крайней мере этой ночью голодными мохнатая шайка не останется, ведь в их рядах хоть и появилась брешь, зато убиенные тушки собратьев гарантировали, что в желудке уцелевших не будет пусто несколько дней.

Оставшись наедине с Багыром перепуганные девушки взялись за руки от радости, что опасность миновала, но Христя, увидев с каким злобным выражением победитель перепалки глядел на нее, поняла, что самое страшное их ждет впереди.

Не отдавая себе отчета, девушка рванула мимо логова шакалов, утаскивая сестру за собой, словно бы у нее был запасной вариант для спасения, но по факту никакого плана у Христи, естественно, не было, как и другого пути.

– Хардкоре, акана! – Крикнул вдогонку тумэнбаши, чьи слова с эйджийского переводились так: “Стой, идиотка!”.

Его ноздри, как и грудь, широко вздымались, пытаясь отдышаться после схватки, а его настроение красноречиво выражало, что ему ужасно надоели эти игры в прядки и, попадись ему эта иноземная “акана” в руки в этот момент, он бы не задумываясь ее придушил бы.

Главная зачинщица побега не посмела остановиться, ибо по перекошенному от злости лицу мужчины, на котором нервно вздрагивали желваки и вздувались вены, поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет, поэтому, что было сил, тянула за собой балласт в виде своей изможденной сестренки.

Ох как же эйджийцу хотелось сейчас же переломать все косточки этой упрямой, скользкой, хитрой, лживой гадюки: обхватить ее горло своими сильными пальцами и сжать их с силой, пока не послышится хруст девичьих костей, но представив ее бледную бархатистую кожу под своими ладонями и ее чарующие глаза, с поволокой взирающие на него из-под вороха темных ресниц, как по его чреслам разлилось приятное тепло, а в голове стали всплывать картинки прошедшей ночи, когда чувственная наложница вскрикивала от каждого его толчка и хваталась за его плечи, как тонущий в зыбучих песках, ищет спасения в любой соломинке, попавшейся ему в руки.

От еще свежих воспоминаний ярость в мужчине поутихла, и, чтобы не упустить своею добычу, он пустился преследовать удирающих риднянок, желая вернуть себе ту, что была с ямочками на щеках. Что касается младшей невольницы, Багыру было все равно, что с ней станется: съедят ли ее хищники, умрет от изнеможения или просто исчезнет, но главное, чтобы она не путалась под ногами и не становилась между им и его наложницей.

Верзила легко нагонял беглянок, что были похожи сейчас на двух напуганных зайчат, удирающих от лисицы. Когда расстояние между ними сильно сократилось, мужчина воспользовался кнутом. Он взмахнул плетью и резко, со свистом, разрезал воздух, направляя своеобразное лассо на ту, что не давала ему покоя.

Лисьи глаза Христи, потерявшие свою игривость и превосходство, с надеждой и тревогой вглядывались в спасительную костяную скалу, выискивая в ней убежище. Сама старица природа давала все своим потомкам для выживания: в скелете, что был восемнадцать аршинов вверх и пятьдесят в длину, было полным-полно полых пазух, размером с рослого ребенка, где как в лабиринте можно было затеряться, и именно туда намеревалась попасть риднянка для спасения, напрочь позабыв о том, что в недрах ее может ждать кто-то более опасный, чем разгневанный любовник.

Своей рукой Кристина тянулась к темным пещеркам, что образовались в костях ископаемого монстра. Девица полагала, что скрывшись в одном из темных лазов, побег удастся легче, и еще резче подгоняла сестрицу вперед. Но лишь ее пальцы коснулись окаменевшей и посеревшей от времени исполинской кости, как что-то тяжелое, похожее на змею обвило ее ногу и, обронив ее на землю, потащило прочь от искусственной горы.

Заметившая исчезновение сестры, Оксана обернулась и вскрикнула от отчаяния, увидев, что старшая родственница захвачена. Долговязая девушка, страшащаяся и измотанная тут же упала на колени и припав головой к земле, завопила. Кристина к этому моменту была уже в руках злодея, на чьем лице была гримаса гнева и жажда мщенья. Его глаза, налитые кровью испепеляли свою добычу, что по сравнению с ним выглядела как мышь, испуганно взирающая на кота. Мышцы на лице эйджийца тряслись от злости, и чтобы не свернуть шею взбесившей его девчонки, он грозно и с силой встряхнул ее да так, что голова ее чуть не отскочила, а после встряски он водрузил плененную красотку себе на плечо, не обращая внимания на ее кулачки, которыми она тарабанила по его спине.

Не обращая внимание на вторую девицу, Багыр направился к лошадям и подойдя к ним, вскинул на спину своему коню сопротивляющуюся девчонку, которая, раздосадованная тем, что ее надежды не оправдались, ругалась на чем свет стоит.

Воин оседлал черного коня и уже более спокойно, придерживая рыжую кобылку за гриву, приказал:

– Домой, Ветер и ты, Заря не отставай.

Чуть переведшие дух кони спокойно двинулись с места, неспешно переставляя свои уставшие от длительной скачки ноги. Христя осознавшая, что недруг возвращает ее в лагерь, сообразила, что вернуться он хочет только с ней и запротестовала:

– А как же моя сестра?

– Степь заберет ее. Это достойное наказание за побег. Пусть ее смерть в мучениях от жажды и голода будет в назидание другим рабыням.

– Но меня ты забираешь, почему? Оставь и меня тоже! – Бунтовала девица, поднимая свою голову, подобно шипящей змее и не желавшая смиренно лежать на лошадином крупе.

Багыр нахмурился и в следующую секунду хмыкнул, придавливая непослушную добычу, чтобы та не рыпалась, а лежала смирно.

– Ты мне пока еще нужна. Мне понравилось объезжать тебя. – Сказал он без утайки, чем вызвал еще больше обиды в глазах непослушной невольницы.

У Кристины от его слов засвербело в груди, а вся ее кровь прилила к голове и это не только потому, что она весела вниз головой, а от воспоминаний, как девушка задыхалась под его могучим телом, изнемогая от боли и удовольствия.

– Нет, это не справедливо! – Вопия, причитала юная дева. – Сестра не хотела сбегать! Это я! Я заставила ее! Это меня нужно бросить в степи! Оксана не заслуживает такого!

Брошенка, не понимала, о чем говорят двое на лошади, и поэтому нервничала больше обычного, ведь мотив поведения господина ей был непонятен, а лошади тем временем с наездником и его трофеем отдалялись от этого злосчастного места, кишащего хищниками.

Оксана очень боялась оставаться одна, к тому же время шло к вечеру, и перспектива быть брошенной в открытой степи возле звериного логова, пугала ее до мурашек. Зареванная риднянка поднялась на ноги и нерешительно стала передвигать своими вялыми ногами, неловко ступая за всадником, и иногда ускоряла темп, дабы не отстать от лошадей, что, из-за своей усталости от скачек, шли неторопливо, скорее прогуливаясь, чем торопясь.

В какой-то момент, Багыр, под натиском своего болтливого трофея, сжалился над спотыкающейся ревущей девчонкой, что плелась позади и уступил ей свободную спину кобылы. Он жестами указал Оксане, что та может ехать верхом и даже молча помог ей взобраться, и после, трое продолжили долгий путь обратно, но кое кто из путешествующей троицы был опять не доволен.

Христя просила главаря разбойников сжалиться над ней и усадить ее, как подобает, а не висеть на спине жеребца, как мешок картошки.

– Ну будь же ты человеком! У меня уже голова болит, от того, что я торчу вверх тормашками. – Ругалась риднянка, поколачивая эйджийца по ноге.

– Вид твоей задницы, перед моим лицом успокаивает меня, – насмехался над ней верзила, поглаживая ее по двум выпирающим бугоркам.

Вскоре, уставший слушать девичьи причитания, Багыр вертикально умостил Христю впереди себя на лошадином загривке, так, что девушка своей спиной и бедрами чувствовала тепло его тела даже через одежду, и это ее очень волновало. Ерзая своими бедрами, она старалась отстраниться, дабы создать между ними хоть какую-то дистанцию, чтобы ей не было так стыдно. Тумэнбаши, сидящий позади, возвышался над отловленной девчонкой на целую голову и мог слышать ее запах, так похожий на запах степи ранней весной и так же чувствовать ее хрупкое и манящее тело, воспоминания о котором заставляли воина желать того же, что он делал с ней прошедшей ночью. Его достоинство словно пика, восстало, готовое атаковывать и завоевывать территорию ее тела снова, пока буйная девчонка не капитулирует под его натиском.

В лагерь Багыр и две изловленные беглянки вернулись уже затемно, когда часовые заступили в караул, а остальные отправилась почивать. У костров остались лишь самые стойкие, да и они, оставшись без своего тумэнбаши, были крайне пьяны.

Салим, завидевший всадников на лошадях и узнав в них брата и рабынь, подскочил с земли и направился на встречу.

– Все –таки нагнал? – Спросил он у брата, не сводя глаз с риднянки, ямочки на щеках которой, временно скрылись за пеленой недовольного смятения и было заметно, что девушка разочарованна и немного напугана.

– Неужели ты во мне сомневался, братец? – С надменной ухмылкой, вопросом на вопрос ответил Багыр Бек, напоминая о своем превосходстве и приказал ему отвести лошадей к остальному табуну и напоить их, пока он будет занят рабынями.

Младший брат послушно склонил голову, ведь так требовали обычаи Сапгира и высокое положение первенца, занимаемое в иерархической структуре власти Эйджистана. Но Салимом и его желанием – послужить брату, двигало не только близкое родство и приказ предводителя войска, которого молодой мужчина не мог ослушаться, а нечто большее, сравнимое с уважением. Да и как он мог неповиноваться приказу своего единственного старшего брата, которого любил всем сердцем, почитал, обожал и учился у него ратному делу. Салим надеялся на то, что станет похожим на своего брата, будет таким же сильным, мудрым, справедливым, и будет пользоваться уважением высших чинов, как его кумир, которому он поклонялся словно тот был одним из древних богов.

Пока доверенный тумэнбаши управлялся с животными, Багыр повел пойманных невольниц к своему шатру, но один из его поверенных – Эльмат, встал у него на пути.

– Багыр Бек, – обратился к своему генералу мужчина с жиденькой бороденкой и множеством косичек на голове, – и вы их не накажите?

Главнокомандующий войска Всадников Смерти с прищуром посмотрел на своего подчиненного. От сухопарого воина разило перегаром, но он еще достаточно твердо стоял на ногах.

– Сбежавшие рабыни получили свое, когда наткнулись на стаю шакалов. Я вовремя подоспел, иначе звери растерзали бы их. Больше они не посмеют сбежать. – Уверенно заявил верзила, находясь под пристальным вниманием двух пар глаз, одни из которых были Эльмата, а другие – красивые, синие с зеленцой, смотрели на него с любопытством и тревогой.

Получив ответ, подчиненный, кажется, не был удовлетворен и, он снова заговорил, остановив своего командира, желающего поскорее увести риднянок в свое жилище.

– Одна безнаказанность неизбежно порождает другую. Дабы остальным рабыням было неугодно сбегать, этих девок нужно проучить! – С неким хищническим предвкушением проговорил мужчина, чьи крайние уголки миндалевидных глаз были высоко вздернуты вверх и это придавало его лицу коварные черты.

Эльмат выглядел лукаво не только из-за своей внешности, сам по себе это был вероломный, хитрый, изворотливый альгур склонный к жестокости и садизму, обожающий пытки и насилие, но он так же являлся хорошим бойцом и непревзойденным убийцей. Он подчинялся только тогда, когда ему было это выгодно и в случае чего, из зависти, мог с легкостью предать своих братьев по оружию. Багыр знал эти его черты и предпочитал держать такую ценную пешку подле себя, чтобы приглядывать. Тумэнбаши тоже не был дураком и прекрасно понимал, что Эльмат желает занять его место с того самого времени, как в пещерах при инициации спящие боги обделили его дарами вместе с остальными претендентами. И пока, Багыру были нужны его услуги, он играл в игры по его правилам: прислушивался к его советам, но всегда помнил, кто такой Эльмат и, чем может обернуться для него проявление слабости перед глазами вероломного подчиненного.

Багыр окинул девушек беспокойным взглядом. Та, что была помладше и не понимала эйджийской речи, уставшими глазами смотрела в пустоту, ютившись в защищающих и успокаивающих объятиях сестры, а вот та, что отказалась взять имя Сайгуль и, понимала их диалект благодаря магической подвеске, с укором и одновременно с мольбой взглянула ему в глаза, еще сильнее прижав к себе сестренку.

Тумэнбаши не мог подвергнуть свой авторитет критике, особенно в присутствии Эльмата, который тут же воспользуется его промахом в своих интересах. Верзила понимал, что эта мера необходима в суровых условиях для выживания, но вид уставшей и хрупкой риднянки с нефритовыми глазами, заставил его колебаться. Почему-то, глядя на нее в нем пробуждалось желание защитить ее и уберечь от боли и страданий, т.е. сделать так, чтобы ее чарующая улыбка с ямочками никогда не сходила с ее милого и нежного лица, но жестокий закон степей требовал возмездия за каждую провинность и наказание за любую слабость…

– Я позабочусь об этом завтра. – Отсек Багыр.

Он стал уводить девушек подальше, но подвыпивший воин, наверняка желавший развлечений, не унимался, т.к. заметил слабость в своем старшем собрате, чему был крайне рад внутренне, но возмущен снаружи.

– Но как же? Завтра по утру будет не до этого, к тому же я вижу, как вы смотрите на светловолосую рабыню. Тумэнбаши не может никого жалеть особенно рабов! Ведь, тот, кто питает слабость к кому-то, сам становиться рабом! Раб не может стоять во главе войска! – Высказался Эльмат, пытаясь зацепить своего командира, и у него это получилось с лихвой.

Незнающий поражений и преуспевающий во всем Багыр, уличенный в несостоятельности, как военачальник, сорвался с катушек. Никто не имел права укорять его в пороках, поэтому первым его желанием было отсечь острый язык Эльмата, но кто отрубает себе руку перед боем, к тому же его поверенный был отменным воином и никогда не подводил своего тумэнбаши, по крайней мере в бою. Как бы не сердился на него Багыр, все же он понимал, что в его словах вся соль, и девчонки, дерзнувшие сбежать от великого тумэнбаши, должны понести наказание, иначе его слова и положение ничего не стоят, и он, в таком случае, не имеет права вести за собой людей. Страшнее перспективы быть неверным своему слову, для величайшего эйджийского генерала было то, что вскоре его перестанут уважать собственные соратники, что подорвет его авторитет и право возглавлять войско.

Помрачневший Багыр кивнул Эльмату и тот с одобрительной улыбкой свистнул во всю силу, призывая всех товарищей по оружию собраться у лобного места.

В течении пятнадцати минут все войско со своими перепуганными рабынями собрались у позорного столба, куда командир привел беглянок. Христя, узнавшая, что их ждет наказание, упиралась и молила не трогать их. Позабыв о своей горделивости, девушка хватала Багыр Бека за его безрукавку, подшитую мехом и умоляла пощадить. Оксана при этом ревела и тряслась от страха, т.к. тоже догадалась, что за побег ее и сестрицу ждет смерть.

Мужчина был не приклонен и, ни слезы, ни мольбы не могли изменить его решения, но его выражение лица и беспокойства в глазах выдавало его, ведь он не желал причинять вред риднянкам, особенно той, что пришлась ему по вкусу. Максимум, что он хотел сделать с ней за своевольную выходку, так отомстить ей, будучи на ложе, у себя в кибитке, сделав так, чтобы она с месяц ходить не могла.

Багыр, всем сердцем сопереживая, приволок упиравшихся девиц к столбу позора, где каждый провинившийся получал свое заслуженное наказание, и, вздернув их руки к вершине столба, привязал веревкой.

По закону степей сбежавших девушек должны были истязать до полусмерти и держать у этого столба без еды и воды, пока птицы не выклюют им глаза, а дух не покинет тело, но тумэнбаши решил ограничился несколькими ударами хлыста и будет с них…

Девушки стояли лицом к столбу, когда Багыр, при полусотне зрителей, разорвал туники девушек одним махом и оголил их спины. Угрюмый и одолеваемый сомнениями, он долго собирался, но своим промедлением он лишь больше наводил страха на жертв, а на зрителей жажду представления от предвкушения проливающейся крови.

Под улюлюканье и подначивание своих развеселившихся хмельных воинов, под рыдания и взгляды остальных невольниц, полные ужаса, верзила стиснул зубы, решился, и вздувшиеся желваки на скулах подтвердили неизбежное. Он, крепко обхватив рукоять кнута, вздернул плеть вверх и направил ее на белоснежные спины, замерших в страшном ожидании риднякок. Плеть с треском опустилась на белую кожу и прижгла нежный покров, разрисовав его вздувшимися красными полосами. Словно кисть художника творила она свое искусство на белом, нетронутом до селе, полотне. Не смотря на то, что мужчина ударил в пол силы, боль от удара была такой адской, что обе сестры взвизгнули разом и синхронно их ноги подкосились. Боль, страх, горечь и отчаяние охватили их девичьи сердца.

Крепкая мужская рука, сжимающая рукоять хлыста дрогнула, а сам тумэнбаши -всегда храбрый и бесстрастный, поколебался, когда увидел, как некогда хитрые чарующие глаза помутились от ужаса. Меньше всего он хотел причинять боль своей невольнице, заставившей его ночью тонуть в наслаждении, и, из-за этого его сердце сжалось от жалости. Но, кроме сострадания его одолевало и другое чувство – чувство предательства за ее побег, особенно после того, как девчонка таяла в его руках. Ее расчетливость нанесла больше всего оскорбления его эго, и он не мог допустить этого еще раз: либо он подчинит себе красавицу иноземку, либо сам пропадет…

Первый удар заставил девушек покрыться потом, второй – осушил их рты до суха, испарив слюну. Лишь эти несколько ударов плетью лишили девушек сил, но Христе, как зачинщице досталось больше всего ударов от рук своего любовника, и в отличии от своей сестры, которая, получила лишь пару шлепков и все еще могла удержаться на ногах, она не выдержав боли от поцелуев кожаной плети, потеряла сознание, так и не попросив прощение у сестры.

9

Туман в глазах и звон в ушах понемногу стихли, когда Кристина очнулась. По шуму и суматохе за тонкими стенами яранги, она поняла, что уже наступило утро и весь лагерь снимается с места.

Девушка открыла свои глаза. Она лежала на подушках и шкурах, на животе, а ее обнаженная кожа на спине, испещренная пересекающимися линиями, горела огнем, как от каленного железа. Незримо она ощущала, чье-то присутствие, но не видела никого.

–Ым-м-м. – Издала она протяжный стон, когда попробовала пошевелиться, но боль не дала ей этого сделать.

– Тш-ш-ш, не шевелись, – прошептал ей знакомый хриплый мужской голос, который звучал мягко, – твои раны еще не затянулись. Я помазал их заживляющей мазью, благодаря чему исцеление пройдет быстрее, но боль еще будет беспокоить некоторое время.

Кристина ничего не ответила, хотя ей очень хотелось съязвить в своей излюбленной манере, но обида на Багыра была слишком велика, ведь в прошлом ее никогда не наказывали, а тем более не били.

Надув губы она отвернула свое хорошенькое, но изнеможенное личико в противоположную сторону от мужчины, чтобы не видеть его физиономию своими глазами, под которыми залегли еле заметные тени, но и они не могли испортить естественной красоты риднянской дивчины.