В новой книге известного слависта, профессора Евгения Костина из Вильнюса исследуются малоизученные стороны эстетики А. С. Пушкина, становление его исторических, философских взглядов, особенности религиозного сознания, своеобразие художественного хронотопа, смысл полемики с П. Я. Чаадаевым об историческом пути России, его место в развитии русской культуры и продолжающееся влияние на жизнь современного российского общества.
Оглавление
Евгений Костин. Пушкин. Духовный путь поэта. Книга вторая. Мир пророка
От автора
Бездна Пушкина (Вместо вступления)
Явление Пушкина как выбор русской культурой своего пути развития: русский язык как инструмент, цель и результат
Философско-эстетическая эволюция Пушкина: от европейского Просвещения к русскому Возрождению
Русский ум Пушкина: структура метафоры и окончательное формирования национального образа мысли
Пушкин и идентичность русской культуры
Пушкин, Россия, история
Пушкин и Чаадаев. К поискам «русского пути» в истории
Хронотоп пушкинской картины мира: теоретические аспекты
«Раскаяние» и «покаяние» в мире Пушкина. Некоторые вопросы религиозного сознания поэта
Приложение
Пророк
Поэт
Воспоминание
«Дар напрасный, дар случайный…»
Брожу ли я вдоль улиц шумных…
Мадонна. Сонет
Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы
Элегия
«Пора, мой друг, пора!..»
Мирская власть
«Напрасно я бегу к сионским высотам…»
«Отцы пустынники и жены непорочны…»
Подражание итальянскому
Ф. М. Достоевский и русская религиозно-философская мысль о Пушкине
Тайны русского слова: Пушкин
Пушкин как наше «всё» и наше «завтра» (Вместо заключения)
Отрывок из книги
Сдав в издательство первую часть книги и готовя вторую, я неожиданно остановился перед проблемой ее названия. Вначале, у меня была идея назвать ее «Красота, душа и правда», но потом, после первой части, когда необходимо было плотно пройти сквозь письма и литературную критику поэта, я понял, что это слишком напыщенно, витиевато, – короче, не по-пушкински.
И я стал искать название, исходя из того, что для этой части книги было приготовлено, а там речь велась и об уме Пушкина, и об его религиозном сознании, и о связи его творчества с европейским Просвещением, и о том, что он стал нашим русским Возрождением – много было тем в подходах к Пушкину, но никак не определялось название всего тома. Точнее говоря, та его характеристика, которая могла бы все, предлагаемое читателю в данном исследовании пушкинского мира, объять, согласовать разные аспекты друг с другом.
.....
Нас же в большей степени интересует та часть русского языка, которая сопротивлялась воздействию других языков, сохраняла связь с теми древними пластами языка, которые были видны во времена Пушкина в устном народно-поэтическом творчестве, в бытовой речи русского крестьянства.
Это тот пласт, который фиксировал свое отношение к действительности через лексико-семантический состав русского языка, но также и через определенные грамматические формы особого рода и содержания. Как нам представляется, высказывание в русской художественной речи не стремится к аналитической определенности завершающего или ограниченного по той или иной характеристике суждения, представленного в этом высказывании. Оно как бы оставляет известный зазор между определенностью и неопределенностью формируемого в суждении отношения к действительности.
