Читать книгу Цена неслучайного успеха - Евгений Сухов - Страница 1

ЕВГЕНИЙ СУХОВ

ЦЕНА НЕСЛУЧАЙНОГО

УСПЕХА

Роман

Ч А С Т Ь I

ГАЗЕТНЫЙ ВАРИАНТ

Г Л А В А 1

РАЗГОВОР С КРЕСТНЫМ 1974 ГОД

В июльский день семьдесят четвертого года в дверь моей квартиры негромко постучали. Распахнув дверь, увидел у порога худощавого парня лет двадцати. Обратил внимание на его правую ладонь, на пальцах которой были выколоты “перстни”. Одно из них на безымянном пальце правой руки с большой короной, слегка заползающие на тыльную сторону кисти, свидетельствовало о том, что парень отбывал срок на “малолетке”, где пользовался немалым авторитетом. Во взрослой тюрьме обычно они составляют костяк блатных, входят в окружение смотрящего. Их называют “пацанами” – по распоряжению “смотрящего” они присматривают за “мужиками”, разрешают споры между заключенными, выполняют какие-то поручения.

Некоторое время парень взирал на меня с нескрываемым удивлением. Наверняка ожидал увидеть закоренелого бродягу лет тридцати с наколками по всему телу. А тут чиграш лет пятнадцати! В его карих умных глазах – сомнение, а потом, уяснив, что патрон не совершает промашек, лишь уточнил:

– Ты Женя?

– Да. А что?

– Я от Петра. Он хотел бы с тобой поговорить. – Заприметив на моем лице недоумение, тотчас добавил: – Он сейчас в домино на пару с Дядей Ермолаем режется. – Не желая более что-то уточнять, добавил: – Вместе пойдем, я тебя внизу подожду, – и тотчас сбежал по лестнице.

Завязав ботинки, я вышел следом.

Петро не появлялся в нашей квартире с тех самых пор, как мать рассталась с отцом. Хотя прежде он заявлялся к нам едва ли не ежедневно. Петро вообще был закоренелый домосед (исключение делал разве что для отца), но на то у него были весьма серьезные причины: будучи вором в законе, он находился под постоянным надзором милиции, всего его встречи тщательно фиксировались. Выезжал из Казани редко, лишь в крайнюю необходимость, – в этом случае за ним неизменно следовали оперативники, стараясь не упустить его из вида даже на минуту. О всех его передвижениях за пределами города было известно в мельчайших подробностях, а что тогда говорить о родном городе, где контролировался каждый его шаг. Особый интерес вызывали случаи, когда крестный шел на новые контакты. Появление в моей квартире Петра будет выглядеть удивительным для многих: для его ближайшего окружения, потому что по их мнению я не вышел рангом, чтобы общаться со столь именитым гостем; может насторожить милицию, весьма тонко разбирающуюся в табелях о рангах в уголовной среде (вреда, конечно же, мне не причинят, но на заметку возьмут). У кого действительно появление Петра в моей квартире может вызвать сдержанный восторг, так это у местной шпаны, для которых законный являлся безукоризненным авторитетом.

Мало кому было известно, что Петро и мой отец в молодости были лучшими друзьями, а вернувшись из Германии, он пожелал видеть его крестным отцом своего первенца. Уезжая в Питер, отец попросил присматривать Петро за мной. Особой опеки я не наблюдал (и была ли она вообще!), но порой в моей жизни происходили события, которое оберегали меня от многих неприятностей, что вполне могло походить на грамотную ненавязчивую заботу.

Выстраиваться казанские дворики стали в двадцатые годы, когда из деревень в город хлынула масса крестьян, чтобы работать на производстве – на фабриках, на заводах. Это были не просто казанские дворики, в первую очередь это было очарование старинных городских улиц, которые сумели пережить шестидесятые и не собирались сдавать свои позиции и в семидесятые годы.

Первому потоку прибывших повезло, – они заняли пустующие купеческие и буржуазные квартиры, хозяева которых успели разбрестись по всему миру. Вторая волна подошедших, заставила уплотниться, – там, где прежде обитала одна семья, теперь размещалось три, а то и поболее. Случалось, что прежние жильцы не желали покидать родительского крова, тогда в многокомнатной квартире им выделяли крохотный уголок, где они неспешно доживали свой век.

Для третьей волны, приехавших на рубеже двадцатых и тридцатых годов, площадей уже не хватало. Тогда под жилые помещения приспособили чердаки и подвалы. Новых жильцов ожидала бесконечно протекающая крыша и продавленный часто обваливающейся потолок. Если чердаки оказывались высокими, то их делили на две части, где нижняя доставалась жильцам, а вот верхняя всецело принадлежала многочисленным пернатым. Квартиросъемщикам приходилось засыпать и вставать под постоянное голубиное воркование. Птицы считали себя хозяевами чердаков и полагали (не без основания), что их права грубо попраны, а потому в знак протеста они порой устраивали по ночам “дружеские беседы”, напоминавшие самый настоящий птичий базар. В общем с птицами никогда не было скучно.

Бывало, что чердаки сносили, чаще всего из-за ветхости, а вместо них достраивали один, и то и два этажа. Из трехэтажного дома получалось пятиэтажное здание.

По мере расширения жилого фонда увеличилась потребность в сараях, где можно было бы хранить дрова и какие-то вещи, уже вышедшие из употребления, но которые жалко было выкинуть на свалку. Дворы застраивали двух и трехэтажными сараями, к которым пристраивали лестницы, а с внешней стороны сараев прикрепляли балки, на которые стелили половые доски, – получались вполне удобные дорожки с перилами, по которым можно было добраться до своего сарая.

Очень часто на крыше высоких сараев строили голубятни, откуда воркующие птицы вместе с голубятником могли обозревать окрестность на несколько кварталов вокруг, где было такое же сложное, не подчиненное никаким правилам архитектуры, нагромождение сараев.

Между дворами оставались лишь узкие переходы, которые называли проходными дворами или “проходнушками”, позволяющие сократить дорогу. Едва ли не в каждом дворе стоял стол со скамейками по обе стороны, часто сооруженный наспех и покрытой фанерой, но вполне пригодный для того, чтобы в выходное время рубиться на нем в домино.

Именно за таким столом во дворе нередко проводил время мой крестный. В жаркие дни он снимал с себя рубашку, оставаясь в одной майке, и его партаки1, выставленные на всеобщее обозрение, совершенно не смущали всех тех, кто играл с ним в домино, забивая “козла”. Глядя на его размытые временем наколки, можно было понять, что у него за плечами серьезная уголовная биография с тяжелыми статьями.

Его неизменным партнером в домино оставался худенький невысокого росточка, с виду совершенно неприметный человек, которого даже ровесники называли Дядя Ермолай. Он был старше Петра всего-то на семь лет, но, глядя на них, можно было подумать, что разница в возрасте между ними куда более значительная. Уж слишком очевиден был пиетет, с которым обращался он к Дяде Ермолаю. Причина состояла в том, что в шестнадцать лет Ермолай прошел Уфимскую детскую трудовую колонию № 2 при НКВД СССР, а когда его перевели во взрослую, то он закидал письмами военкоматы и административные учреждения с просьбами взять его на фронт, и в сентябре 1942 года Ермолай был призван Кировским РВК города Уфы в Рабоче-крестьянскую Красную Армию.

Уцелев в первом бою, когда половина батальона полегла в основании безымянной высоты, он заслужил право на обращение к нему “товарищ красноармеец” и был переведен в строевую часть. Шустрого щуплого мальца, без страха ползающего под носом у фрицев, заприметили и определили в разведроту, в которой он и стал полным кавалером орденов Славы.

Пикантность в их отношениях добавляло то обстоятельство, что крестный был вором старой формации, ревностно соблюдавший все воровские понятия, заложенные еще “нэпмановскими ворами”, одно из которых гласило: “Не брать из рук власти оружие”, а Дядя Ермолай по понятиям воров старой закалки являлся “ссученным”, – оружие принял. И совсем неважно, что он его взял, для того чтобы защищать от врагов отечество. Однако никто не слышал от Петра упрека в его адрес и уж тем более между ними никогда не возникало ссор. Вместе им было интересно, и они нескучно проводили время даже за пределами стола, выпивая по маленькой.

Однако война оставила на лице Дяди Феди заметные следы: на правой щеке у него был глубокий кривой шрам, – коварный осколок разорвал ее на две части, выбив три зубы; а на левой руке отсутствовал безымянный палец и мизинец, что не мешало ему раскладывать костяшки домино на изувеченной ладони.

Остановившись в двух шагах от стола, за которым играли в домино, я наблюдал затем, как законный и ссученный воры, объединившись в крепкую семью, отправляли в аут очередных нахалов, посмевших замахнуться на их королевский трон.

Заметив меня, стоявшего немного в сторонке, крестный одобрительно кивнул и, повернувшись к крепкому колченогому дядьке, сказал:

– Горыныч, доигрывай за меня.

Поднявшись, Петро вышел из-за стола, а колченогий расторопный дядька занял освободившееся место и тотчас принялся размешивать домино на гладкой фанере.

– Ну что, Дядя Ермолай, сыграем? – бодро поинтересовался он у напарника, забирая кости.

– Надеюсь, что не только сыграем, но и выиграем, – охотно отозвался в ответ Дядя Ермолай.

Вышли на улицу, прошли мимо магазина “Сельхозпродукты” подле которого стояла привязанная к забору лошадь. Сунув длинную морду в холщовый мешок, животина аппетитно хрустела сухариками. Вопреки ожиданию мы не свернули на узкую улочку, где в глубине двора находился двухэтажный пристрой, в котором проживал Петр, а повернули к сараям, разросшимися по обе сторонами от асфальтированной тропинке трехэтажными замысловатыми громадинами.

Петро остановился напротив серой совершенно неприметной двери с высоким деревянным крыльцом вымытым до блеска. Влажная поверхность половиц охотно ловила лучики солнца. Костяшками татуированных пальцев он постучал по серому деревянному косяку рваной дробью. Дверь сразу же гостеприимно распахнулась.

– Проходи, Женя, не стесняйся… Все-таки не чужой! – произнес крестный и устроился за небольшим дубовым столом, на котором стоял чайник.

Внутри помещения было просто и очень уютно. Стены сложены из толстых бревен и хорошо обтесанные, как бы тем самым визуально расширяя и без того немалое пространство. У противоположной стороны сарая стояла кровать, заправленная байковым одеялом. У смежной стены – два черных кожаных кресла, на дощатом полу растелена шкура медведя, на тумбочке перед кроватью стоял небольшой телевизор. С потолка свисал зеленый абажур, под которым ярко светила лампа, свет от которой забирался в самые дальние уголки.

Заметив мой пытливый взгляд (все-таки не каждый день приходится открывать для себя такие пространства), равнодушно произнес:

– Здесь и зимой не холодно, для этого все есть. Помню года четыре назад батяня твой ко мне наведался. – Широко улыбнувшись, показывая два ряда золотых зубов, не вдаваясь в подробности, которые, очевидно мне знать не полагалось, добавил: – Славно мы тогда с ним погудели, даже не заметили, что во дворе зима. Да ты присаживайся, чего у порога-то неприкаянным топтаться… Как там твой батяня? Давненько он ко мне не заглядывал.

– Я его тоже года полтора не видел, – присел на крепкий табурет с толстыми ножками.

– Отец мне поручил приглядывать за тобой. Хотя чего тут приглядывать… Ты и сам прекрасно справляешься. В обиду себя не даешь, на рожон понапрасну не лезешь. Все как и полагается пацану в твоем возрасте, может даже больше того… Этим ты на батю своего похож. Хотя, как духовный родитель, я должен какие-то нравоучения тебе давать, но если я начну этим заниматься, то, опасаюсь, что Жорке это очень не понравится. У каждого в этой жизни своя планида. Колючий, – обратился вор к худому мужчине лет сорока, – чафирчику нам организуй.

– Сделаю, Петро, – охотно откликнулся Колючий и, взяв зеленый металлический чайник с облупившейся эмалированной краской, налил в него воды из цинкового ведра, стоявшего в углу помещения.

Проводить электричество в сараях запрещалось. Случайно пробившаяся искра может спалить половину улицы, но видно для местообитания Петра сделали исключение. Колючий поставил чайник на плиту с раскаленной спиралью, который вскоре по-деловому загудел.

– Сколько тебе лет? – неожиданно поинтересовался крестный.

– Пятнадцать.

– Вроде бы и немного, – призадумавшись отвечал Петро, – хотя, с другой стороны, и немало! В эти годы я уже первый срок досиживал. Папка тебе об этом не рассказывал? – глянул он на меня испытывающе.

– Ничего такого не говорил.

– И правильно! – неожиданно широко заулыбавшись, добавил: – Для тебя я не лучший пример… Хотя с другой стороны, как говорят в народе: “От сумы и от тюрьмы не зарекайся”. Может водочки хочешь хлопнешь? Колючий, – повернулся он к напарнику, – доставай “Столичную”.

– Мне не нужно, крестный, – отклонил я предложение.

– Так ты что, совсем что ли не пьешь?

– Совсем.

– Ишь ты, как и твой батяня. Тот тоже поначалу водку не терпел… В армию мы его всей улицей провожали, так он даже рюмку не пригубил. Это сейчас он может ведро водяры выдуть и даже не пошатнется! Здоровенный бугай. Зато девчонок любил! Долго они по нему сохли. Томка такая была, говорил ей, как с армии вернусь, так женюсь на тебе. Он у нее первый был. Так и не дождалась… Потом решил в армии остаться и как то там все у него закрутилось. Значит ты спортсмен?

– Получается, что так.

– А чифир-то хоть будешь? Вроде бы он безалкогольный. Тот же самый чай, просто очень крепкий. Колючий мастер по завариванию чифира. Помню случай один… С красноперым он через кормушку разговаривал, а сам в это время чифир варил, так попка даже этого и не заметил.

Похвала Колючему пришлась по душе, – он расплылся в довольной широкой улыбке. Часть зубов у него отсутствовала, а то, что еще оставалась, потемнела от чифира.

– Было такое.

– Сколько заварки бросил?

– Как и полагается, пять полных ложек. Может еще чуток сыпануть?

– Не кипишуй! – одобрил Петро. – Молоток! Все как надо.

– Пусть чифирок немного настоится, а потом я его опять покипячу минуты две для верности. Потом окутаю его в телогрейку, как барышню в морозный день, и дам настояться еще пять минут, а потом уже можно и разливать.

– Чифирь – это дело! Если бы не он, так я бы и года у хозяина не протянул. А так сделаешь пару глотков и человеком себя чувствуешь, такое ощущение, что горы можно свернуть!

– Он же вреден, зачем его пить?

– Это кто тебе сказал такое? – невесело хмыкнул Петро, посмотрев на меня. – Если бы не чифирь, так многие из бродяг до конца срока бы не дотянули. Сия правда проверена ни одним поколениям сидельцев. Ты думаешь, что нас на кичи одними яблоками и апельсинами потчевают? Мы овощей годами не видим, не говоря уже о прочем. Так что листочки чая – главный поставщик витаминов для нашего организма. Еще и в башке гудит как от водки, что тоже важно… А вот похмелья никакого! Куда ни глянь – сплошные плюсы. Ну как там чифирок, наша радость, поспел?

– Знатно затомился, – губы Колючего разошлись в щербатой улыбке. Убрав телогрейку с чайника, он налил чифир в большую кружку и предложил: – Начинай, Петро.

Обхватив ладонями кружку, крестный, как если бы хотел согреть пальцы, совершил крохотный глоток.

– Славно зачафирил, самое то! Хорошо пошло, даже никакой горчинки нет. Хлебай, – вернул он Колючему кружку.

Сев за стол, Колючий некоторое время вдыхал сладостный аромат, а потом сделал небольшой глоток и довольно протянул:

– Кайф, что надо! До самого нутра пробрало!

– Передай чиграшу, пусть приобщается!

– Хлебай, чиграш, – с улыбкой произнес Колючий.

Взяв в ладони кружку, я вдруг обнаружил насколько она горяча. Странно, что Петро так долго выдерживал этот жар. Очевидно на севере его ладони крепко задубели от морозов. Отпил небольшой глоток, как и полагается, потом передал кружку крестному.

Как-то незаметно опустошили всю чашку. Пришло чайное опьянение, о котором мне приходилось слышать не однажды, от людей, предпочитавших чифир всем остальным напиткам, вот только испытал его сейчас впервые. Возникло состояние схожее с эйфорией. Невесть откуда появилось чувство, что тебе все подвластно и на свете не существовало дела, которое невозможно осилить. Досадным недоразумением проявлялась лишь боль в висках, но вскоре она как-то незаметно рассосалась.

Разговор, заладившейся во время чаепития, приобретал все более непринужденный характер. Даже Колючий с его короткими репликами представлялся глубоким и понимающим собеседником. А если пообстоятельнее вникать в его слова, то он и вовсе выглядел последователем Сократа.

Стены жилища украшали деревянные изделия, выточенные умелыми мастерами. Три иконы занимали правую сторону от входа, одна из которых “Нерукотворный Спас”, вторая – “Казанская икона Божьей матери”, а третья – “Святой Николай”. Происхождение икон не вызывало никаких сомнений, – смастерили их в местах заключения. В каждой иконе на заднем плане, окутанной дымкой, просматривался собор без крестов. Иконы были написаны на липовой доске, и мастер, изготовивший их, несмотря на некоторые отклонения от канонического церковного образа, виделся настоящим мастером.

Каждая икона была спрятана в великолепно исполненную застекленную божницу, символизирующую некий прообраз ковчега завета Иерусалимского Храма, с замысловатой резьбой и тонко выполненными фигурками на шкафчике. Сами по себе они являлись произведениями искусств, вот только увидеть такую красоту суждено не каждому, – своеобразный эксклюзив, сотворенный в тюремных стенах.

– Нравится? – неожиданно поинтересовался Петро, закуривая “Беломор”.

– Такая тонкая работа, такая вещь не может не понравится. Каждая деталь тщательно прописана.

– Знаешь, кто ее смастерил?

– Даже не догадываюсь.

– Кощун! Сначала воровал иконы в церквях и соборах. Потом его изловили… Как только он в хату попал, так его хотели в первый же день и придушить… Так бы и случилось, если бы я не вступился. В ногах валялся, просил простить его… Через неделю, как его закрыли, родители у него померли, а у него у самого ноги отнялись, ходить не мог. Его таким в больничку и доставили, а потом ничего… Как-то оклемался. Ходить заново учился… Вот такая была расплата за его кощунство! Он хорошим художником оказался. Художественную академию закончил. До кичи баб голых все рисовал. Покаялся во всех своих грехах, стал иконы писать. “Святого Николая” даже написал, – показал он на икону, – он ведь не только покровитель моряков и торговцев, но еще и раскаявшихся воров. А еще покровитель всех заключенных.

– А как “Божья Матери” здесь оказалась?

– Как же без нее? – Удивление крестного выглядело искренним. – Тоже главная икона. Перед этой иконой заключенные, это кто в бога уверовал, ежедневно молебны совершают. – Поднявшись, крестный подошел к небольшому шкафу, в которой стояла посуда, распахнул его и, взяв с полки серебряный крестик на тонкой цепочке, протянул его мне. – Вот, держи… Крест освященный. При крещении у тебя другой был, вижу, что не сохранился, но этот попрочнее будет. Или ты неверующий?

– По всякому бывает.

– Достойный ответ. Тогда он твой.

Осмотрел внимательно необычный подарок. Поблагодарив, застегнул серебряный крест на шее.

– Колючий, запали ладан, – попросил Петро, – что-то меня изнутри ломает. Душа успокоения требует.

– Сделаю, – охотно согласился приятель крестного.

Положив небольшой кусочек угля на фольгу, Колючий поджег его от зажигалки и стал терпеливо дожидаться, когда на нем образуется пепел, а потом положил прямо на него небольшой кусочек ароматической смолы. Через несколько минут она задымилась, а ее пряный запах легко разошелся по всему помещению. В какой-то момент ладан задымил так щедро, что от его запаха окосели даже черти.

Наглотавшись душистого дуновения, Петро разомлел, выглядел благодушным. На костистом лице вора застыла добродушная улыбка.

– И еще один подарок. – Вынув из кармана складной самодельный нож, он протянул его мне. – Держи, Женька. Теперь эта приблуда твоя!

Похоже, что крестный не шутил. Хотя какие тут могут быть шутки?

– Мне не нужно, – отрицательно покачал головой.

– Ну и дела, – вполне искренне подивился Петро. – Отказываешься?

– Для чего он мне?

– А вдруг потребуется кусок колбасы отрезать или хлеб нарезать, – усмехнулся крестный. – Самое то будет!

– А если увидит кто? Могут срок дать.

– Ты им особенно не размахивай, конечно, а только по необходимости, тогда никто и не увидит. – На лице Петра не было и тени улыбки, похоже, что он говорил вполне серьезно. – Нож штука полезная, не однажды меня спасал. Вот именно этот… Если бы не он, так мы бы с тобой сейчас и не разговаривали. А если на улице к тебе кто-то пристанет, что тогда делать будешь? – Хмыкнув добавил: – Думаешь, что кулаками отмахаешься? Парень ты крепкий, конечно… Но не поможет! Или ты думаешь, что они предложат тебе один на один подраться? Даже не рассчитывай! Уличной шантрапе никакие законы не писаны – ни угловные, ни воровские! Они ведь как шакалы стаей нападают. Всей толпой. И бьют не для того, чтобы синяков наставить или запугать, а затем, чтобы покалечить, а то и убить. – Немного поразмыслив, добавил: – Могут для вида предложить один на один подраться…. Но если ты его сделаешь, все равно не отпустят. Повалят, а потом лежащего ногами будут добивать. Такая их шакалья природа! Держи, потом мне еще спасибо скажешь за подарок. Отец твой тоже не хотел нож брать, когда я ему предложил, так ему руки порезали. Насилу живой остался! Где-то в аптеке от них спрятался, едва живой ушел. Парень ты правильный, а потому по жизни у тебя немало врагов будет. Ты даже не будешь догадываться, кто они твои недоброжелатели, а они всегда будут рядом! Ты голосов их даже не будешь слышать, даже видеть их не будешь, а они тебя при этом будут люто ненавидеть. Так что будь готов к такому отношению. А работа знатная!

После некоторого колебания вытянул из его жесткой желтоватой ладони складной нож. На первый взгляд в нем не было ничего необычного, если не обращать внимание на серебристое покрытие рукояти, на которой были запечатлены сцены соколиной охоты. Работа была настолько тонкая, учитывающая каждую деталь в одежде сокольника времен московского великого княжества, что трудно было поверить, что она сделана не в лаборатории именитых ювелиров, использовавших весь арсенал ювелирных инструментов, а в тюрьме при помощи обыкновенной лупы и нескольких игл.

– Нажми на кнопку, – сказал Петро.

Надавил на выступающую черную аккуратную кнопку. Внутри стальной ручки щелкнула жесткая упругая пружина и наружу угрожающе выскочило длинное стальное лезвие. Потрогал стальное жало. Хорошо закрепленное оно выглядело естественным продолжением рукояти. Поверхность металла узорчатая, каковой бывает только дамасская крепко закаленная сталь. Вещь сильная! Ее приятно было держать в руках, глаза невольно пытались распутать образовавшиеся на поверхности лезвия орнаменты, которые вдруг соединялись, а потом неожиданным образом расходились; заплетались в узоры и завитки, плавными линиями разбегались в стороны. В верхней части клинка шла глубокая борозда. Нож можно было назвать охотничьим, если бы лезвие было несколько шире.

– Осторожнее, кромка остро заточена!

– Да, я почувствовал. Неужели его сделали в тюрьме?

– У “хозяина”, – подтвердил крестный.

– Неужели такое возможно?

– Это смотря, где ты сидишь… А так все возможно. Важно иметь подходящие станки, оборудование и материал, вот только не каждого к нему допустят. А делал этот нож один очень толковый лекальщик. При “хозяине” работал, тот ему разные безделушки заказывал.

Никогда прежде у меня не было доверительного разговора с крестным. Большей части времени он где-то отсиживался, а потому состоявшейся разговор я воспринимал как некое откровение, открывавшее мне глаза на многие вещи. Не хочу сказать, что я получил ответы на все заданные вопросы, но многое для меня прояснилось.

– Если во мне какая-то нужда будет, дашь знать.

Пожав плечами, отвечал:

– Своими силами справляюсь.

– Это конечно хорошо. Но в жизни разное случается.

– Тебе ведь лет пять, наверное, было, когда мать с отцом рассталась? – неожиданно поинтересовался Петро.

– Да.

– То самое время, когда пацану отец нужен. Жора мог во многом тебе помочь. И словом, и делом…

– Знаю, что в Питере у него другая женщина появилась, Зиной ее зовут.

– Доводилось ее видеть. Познакомил. Приезжал он с ней в Казань… Перед отъездом в Питер ко мне пришел, и мы с ним долго перетирали. Пытался его отговорить, не получилось. Говорил ему прямо, слов не жалел. Я ведь тоже без отца рос… Где-то под Сталинградом мой батяня голову сложил. И с тех пор судьба моя как-то наперекосяк пошла. А вот если бы он уцелел… глядишь, могло бы все по-другому сложиться. В общем, не убедил я его, после того разговора мы с ним год не виделись. А ты кем собираешься стать, наверное, военным, как твой батя?

– Писателем.

– Писателем? Ого, как! Мы с Колючим читать книги любим. И о чем ты собираешься писать?

Пожав плечами, отвечал:

– Обо всем.

– Напишешь тогда про нас?

– Попробую.

– Интересно будет почитать.

– Петро, скоро Щербатый с Коновалом должны подойти, – напомнил Колючий.

Крестный понимающе кивнул.

– Ладно, у нас еще кое-какие дела намечаются. Заходи, не пропадай.

Что же такое заставило его прервать разговор с крестником? Наверняка будет разрешать какой-нибудь спор в качестве третейского судьи, даже мне известно, что у Щербатова с Коновалом были какие-то серьезные терки.

Попрощавшись, вышел из комнаты (ну никак не поворачивался назвать столь ухоженное место сараем) и заторопился к дому.

Следующая моя встреча с крестным произошла через много лет.

Г Л А В А 2

НАЧАЛО 90-Х. НАЗВАНИЕ РОМАНА

Это было то самое смутное время, когда деньги на службе не платили вовсе, а если и выплачивали то крохами и по частям, а потому некоторая часть интеллектуалов пооткрывали индивидуальные предприятия; другие стали заниматься частным извозом; третьи сменили белые воротнички на рабочие перчатки – вкалывали на стройках; немалая часть интеллигенции осела на вещевых рынках.

Особым спросом среди культурной элиты пользовались книжные базары и барахолки. На многочисленных толкучках можно было повстречать профессора, продававшего старинные фолианты. Рядом с доктором наук можно было углядеть лекальщика, оставшегося без работы.

Филателисты распродавали коллекции марок; нумизматы торговали старинными монетами и медалями. Непутевые отпрыски почившего фронтовика сбывали боевые ордена. Более демократичного места, чем барахолки трудно было отыскать.

Дружелюбно, демонстрируя союз рабочего класса и научной интеллигенции, новоявленные продавцы дружно, подбирая самые изощренные оскорбления, материли демократов, пришедших к власти, за то, что те разрушили великую страну, за причиненный хаос, к которому привели их либеральные реформы. А затем, по окончанию шумного базарного дня, чтобы закрепить товарищество, направлялись к близстоящей рюмочной за сорокоградусным шкаликом.

Именно среди вороха книг, разложенных, где небрежной россыпью, а где в идеальном порядке, располагался ключик к моему творческому прорыву. Задача была предельна проста: следовало отыскать издательство, специализирующееся на публикации исторических романов. Оставалось только выписать из книжки адрес подходящего издательства и, явившись к ним, предложить свою рукопись. И тогда, можно будет сказать, что половина дела выполнено…

В глубине моего книжного стола покоились пять рукописных романов (каждый в двух экземплярах), отпечатанных на механической пишущей машинке “Москва”. Временами я извлекал из рукописей цельные куски и передавал их в республиканские газеты и журналы. Через полгода, благодаря такой активности, в республике уже не оставалось ни одного печатного издания, где не выходили бы мои творения.

Неторопливо, останавливаясь перед каждым лотком с книгами, я внимательно всматривался подходящие издания. Издательств, специализирующихся исключительно на исторических романах, оказалось не так уж и много, всего лишь три. Два небольших и одно крупное. Вряд ли маленькие издательства способны переварить сразу пять моих рукописей, каждая из которых вмещала более шестисот страниц. Решил остановился на главном, имевшее претенциозное название “АРСЕНАЛ”. Вполне успешное и активно развивающееся предприятие, едва ли не ежемесячно производившее на свет новые серии и нуждающееся в большом количестве интересных книгах, а также в хороших писателях.

Подняв книгу с прилавка, я долго ее рассматривал. Суперобложка, отличная бумага, на твердой обложке золоченое тиснение. Только начальный тираж тридцать тысяч экземпляров. О таком издании мечтает каждый писатель. Аккуратно пролистал толстую книгу. Перед каждой главой имеются рисунки. Красивые и весьма затейливые руны отделяют одну главу от другой. Заглянув в конец книги, переписал адрес издательства, располагавшейся в Москве где-то на Кронштадтском бульваре.

– Так вы будете брать книгу? – с надеждой поинтересовался продавец лет сорока с аккуратно подстриженной бородкой.

Наверняка работает в каком-нибудь НИИ старшим научным сотрудником, а продажу книг воспринимает, как побочный заработок. В действительности, это уже не так, – переформатирование личности происходит куда быстрее, чем ему представляется, – продажа книг приносит ему денег значительно больше, чем исследовательский институт, в котором зарплату платят нерегулярно и весьма мизерно. Теперь он больше мелкий бизнесмен, нежели ученый.

– Возьму, – протянул я деньги, нужно посмотреть, что за люди издаются в “АРСЕНАЛЕ”.

На щеках бородача промелькнуло нечто похожее на улыбку, по которой читалось: “День проходит не напрасно, денег уже хватает на полкило колбасы, и это только самое начало базарного дня!”

– Книга интересная, не зря приобрели, – заверил продавец. Через потускневшую оболочку ученого напористо выпирал новоиспеченный коммерсант.

– Охотно верю, – попрощавшись, вышел с базара.

Подошел мой трамвай, будто бы вынырнувший из времен гражданской войны. Да и сам он по внешнему виду напоминал тот самый знаменитый красный бронепоезд Троцкого, который, дразня отряды подполковника Каппеля, обстреливал стены Казанского Кремля. Двери гостеприимно распахнулись, металлическое брюхо заглотило целую толпу. Переварив угощение, трамвай тронулся, с каждым пройденным метром наращивая металлическую трескотню и перестук колес.

* * *

Вернувшись домой, я сел на стол, на котором были разложены исписанные листы бумаги. Несколько дней назад взялся за написание нового романа. Тематика необычная – воры в законе, представляющие собой в уголовном мире касту избранных, ее генералов. В литературе о них нигде не написано ни слова. Воры, упоминаются лишь вскользь, поверхностно, заметно стыдливо. Значит, я буду первым из писателей, кто заглянет в этот тайный орден и познакомит с ним читателей…

Во многом литература напоминает науку, – всегда следует искать нечто новое, а не топтаться на дорогах, по которым уже проходили толпы писателей. Прежде чем взяться за написание необычного романа, следует узнать об этой теме максимально много. Обычная исследовательская работа, которую проделывает каждый мыслитель. Никто же тебе не принесет нужную информацию на блюдечке, должен добывать ее сам, как пчелка, которая собирает нектар с полевых цветов. Именно поэтому я не чурался встреч, которые могли принести мне пользу в написание романа, копался в архивах, принесших мне немало полезного материала. И когда почувствовал, что новости, факты, сообщения, просто переполняют мозговые центры, решил выплеснуть содержимое на чистые листы писчей бумаги.

Следовало придумать название романа, – оно должно быть сильным и звучным, отражать суть рассказанного. Чтобы у всякого, кто возьмет его в руки, возникло желание не отпускать книгу до тех самых пор, пока не будет прочитана последнюю строчка.

А что если назвать такой роман – “Я – вор законе”! Название прямо как выстрел. В самую точку! Но имелся определенный риск, – я влезал в сферу, к которой не имел никакого отношения, которая была от меня столь же далека, как и карликовая сфероидальная галактика в созвездии Кассиопеи. Это был мир, с которым я ни разу не пересекался, хотя имел о нем какое-то представление. Но все мои сведения были всего лишь мазками на огромном полотне художника и не давали представления об общей картине. Те, кто имел к этой заповедной жизни отношение, крепко держали рот на замке и не желали делиться своими знаниями со случайным человеком. Они были церберами, настоящими цепными псами со вздыбленной шерстью, охранявшие границы своего ордена. И называли себя не иначе, как “бродягами”.

Написано было уже более сорока страниц, скрепленных обыкновенной металлической скрепкой. Будоражимый тайнами воровского ордена, осторожно пробуя ногой почву на ощупь, я вступил на их территорию, не признающей чужаков. Как они отнесутся к нежданному гостю я не представлял. А вдруг это “красная черта”, за которой пряталась темная глубина без конца и края? Но подгоняемый желанием написать нечто заповедное, о чем не знало большинство и что могли бы с интересом прочитать читатели, я все дальше углублялся в заповедную тему.

Взяв ручку и придвинув к себе лист бумаги, продолжил писать:

“Варяг любил сидеть у камина: здесь, возле огня, хорошо думалось. Иногда он брал в руки карты и, тщательно перетасовав, развлекался фокусами. Его чуткие пальцы не отвыкли от карт. Он легко разбирал игровые комбинации и, обладая крепкой, почти феноменальной памятью, моментально запоминал рубашку на обратной стороне, отмечая едва заметные различия в рисунке. Ему нужно было сыграть два кона, чтобы уже знать наверняка, какая масть в руках у соперников, и, памятуя о его талантах, на вторую игру игроки распечатывали новую колоду”.

Г Л А В А 3

ТЕМА ИНТЕРЕСНАЯ

В тринадцатиэтажном здании “Идель-Пресс” размещалось большинство печатных изданий города. Располагалось оно на правом берегу Казанки, где прежде произрастали пойменные луга. С верхних этажей прекрасно обозревался противоположный каменистый берег Волги, отстоявший от здания километров на восемь, с которого в Гражданскую войну отряды подполковника Каппеля обстреливали город.

Прежде эта местность входила в Козью слободу, – некогда гиблое топкое место, с деревянными покосившимися строениями. Славилось она тем, что местные жители во множестве держали коз, а когда в середине семнадцатого века разразилась эпидемия чумы, то жители принесли в жертву козла. Легенда гласила, что удалось спастись лишь тем, кто отведал жертвенного мяса.

На восьмом этаже размещалась редакция газеты “Молодость Республики”, где нередко печатались мои отрывки из романов, дважды публиковались повести, вышедшие в начале года отдельной книгой. В секретариате редакции работал мой друг Александр Воронин. Причин для посещения редакторской были простыми – дружеская беседа за чашкой чая. Возможность обсудить вышедший материал, предоставить новый.

Прошел в редакцию новостей и увидел Александра, сидевшего за письменным столом и правящего очередную статью.

– Я уже тебе звонить хотел, чтобы ты к нам зашел. А ты прямо как почувствовал!

– А что стряслось? – спросил удивленно.

– С тобой главный редактор хотела срочно переговорить.

А вот это новость! День складывался совершенно не так, как планировалось поначалу.

– А что за вопрос?

– По поводу публикации. Хочет что-то предложить. Зайди к ней сейчас, не откладывая.

Постучавшись в коричневую дверь, вошел в просторный кабинет главного редактора. Рамиля Ильмировна сидела в широком удобном кресле, обтянутое мягкой черной кожей за широким столом. К нему буквой “Т” был придвинут длинный стол для заседания, по обе стороны которого стояли мягкие стулья с высокими спинками. Во всю правую стену панорамные окна, в их обзоре едва ли не половина города: усть Казанки, впадающей в Волгу; вид на мост, соединяющий обе стороны реки, но особенно впечатляюще выглядел Кремль, стоявший на скалистой высокой террасе.

– Женя, хорошо, что ты пришел, присаживайся, я уже Саше сказала, чтобы он тебе позвонил. – Присел на предложенный стул и в ожидании посмотрел на главного редактора. Рамиля Ильмировна заговорила негромким и мягким голосом, столь ей свойственный: – Я вот о чем хотела с тобой поговорить… У тебя будет для нашей газеты какая-нибудь повесть, которую мы могли бы печатать с продолжениями, скажем, месяца два-три? Такую, чтобы она заинтересовала нашу молодежь. Сейчас тираж нашей газеты падает, всего двадцать две тысячи экземпляров, и мы бы хотели заинтересовать ее каким-нибудь интересным литературным произведением.

На какое-то время я задумался. Две недели назад я засел за криминальный роман о ворах в законе, который давно хотел написать. Кто они такие и чем занимаются мало кто знал. Некоторые считали их “клюквенниками”, ворующие белье где-нибудь на чердаках, или жуликами, обирающих пьяных в темных дворах.

В действительности законники являлись кастой криминального мира, его генералами, избранный круг, высшая ступень в криминальной карьере, которые руководили всем преступным миром. О них не писали ни в газетах, не рассказывали в журналах, о них даже книг не выходило, и уж тем более о них не снимали фильмы. Информацию о них можно было получить только в специальных изданиях, чаще всего носивших рукописный характер, на обложках которых значился гриф “Совершенно секретно”.

Впервые о ворах я услышал еще в раннем возрасте. В тот день к нам во двор зашел парень лет двадцати пяти и подсел за стол, на котором мы играли в домино. Первое, что бросилось нам в глаза, так это его золотые фиксы и добродушная располагающая улыбка, а когда он сцепил ладони в замок, то мы увидели на его кистях огромное количество татуировок. При первом взгляде казалось, что кисти и пальцы окрашены черной краской. Только всмотревшись, становилось понятно, что это тюремная графика: на каждом пальце выбиты перстни, что должно было говорить о его высоком тюремном статуте (об этом я понял только немного позже) сидельца. На кисти правой руки заходящее за горизонт солнце, где короткие лучи чередовались с длинными; на левой руке – оскаленный барс.

Парень имел вполне дружелюбный вид и кроме уголовных наколок ничто не указывало на его воровскую масть. Терпеливо дождавшись очереди, он поиграл с нами несколько партий, затем также неожиданно ушел, как и появился. Немногим позже я узнал, что это был Мирон, проживавший в соседнем доме, и угодивший в тюрьму по малолетке за небольшую кражу. Просидел он десять лет где-то под Норильском и освободился только неделю назад. Но он был не единственным “бродягой” на нашей улице, от которых впоследствии я узнал немало презабавных историй об уголовном житие.

Во время второй учебной геологической практики меня неожиданно назначили начальником отряда из шести человек, четверо из которых прошли лагеря, а один и вовсе оказался прошляком2. Именно с ним у меня завязались приятельские отношения, и мы провели немало долгих часов у вечернего костра, беседуя обо всем.

Аккуратно, оставшись наедине в полутемном палатке, я записывал свои ощущение в тетрадь, смутно осознавая, что когда-нибудь записи могут мне пригодиться и вылиться в написание книги. И вот этот час пробил.

Удивительно дело, но моим крестным тоже оказался вор в законе, о чем я ни разу не проговорился.

– Я тут начал писать книгу о криминальном мире, – признался я главному редактору.

– И сколько уже написано?

– Написано немного, наверное, уже пятая часть романа. Но самое главное, материал уже собран, и мне осталось только переложить его на бумагу. Но я не знаю, подойдет ли роман для молодежной газеты. Об этом еще никто не писал.

– Никто не писал… Это уже интересно! Сейчас у нас демократия, свобода выбора. Ограничений особых нет, так что приноси. Оставишь у Саши, а мы в свою очередь, посмотрим.

В этот же день ближе к вечеру я отнес начало моего роман в редакцию газеты.

– Когда будет известно, подошел мой материал или нет?

Взяв рукопись, Александр внимательно ее пролистал, после чего сообщил:

– Позвони где-нибудь через недельку, и мы точно скажем.

* * *

Нельзя сказать, что всю неделю я проживал в каком-то тревожном ожидании. Занимался личными делами, писал научные, статьи, читал студентам лекции. Неделя пролетела незаметно, как если бы ее не было вовсе. О том, что нужно позвонить в газету, я вспомнил лишь после обеда. Лучше зайти в редакцию и выяснить все на месте. Скорее всего, отрывки из романа не подошли, иначе бы позвонили и сообщили в каком номере запланирован выход романа.

Поднявшись на восьмой этаж, где размещалась редакция “Молодость Республики”, я вошел в хорошо знакомую комнату. За прошедшее время в ней ничего не изменилось: на столах возвышались кипы исписанных бумаг, по-деловому гудели включенные компьютеры, лежали разбросанные ручки. На столе ответственного секретаря газеты лежал надкусанный кусок пирога с капустой, а рядом на сложенном вдвое листе стоял стакан остывшего чая. Вполне деловая обстановка.

Александр сидел за своим столом и что-то выстукивал на клавишах своего компьютере.

– Привет, Саня, ну как начало моего романа?

– Ты разве ты ничего не знаешь, газеты еще не видел? – спросил удивленно журналист.

– Нет. А что такое?

– Так мы уже одобрили твой материал. Газета с твоим романом еще вчера вышла в продажу, в нашей “толстушке”, там самый большой тираж. перед этим дали очень красивый анонс, сообщили, что будет продолжение. Рассчитываем, что роман станет популярным и будет идти минимум полгода, – произнес улыбающейся Александр, наслаждаясь моей обескураженностью.

– Как так? – Возглас больше походил на отчаяние, нежели на торжество. – Но ведь это только начало романа! Я даже толком не знаю, что там будет дальше! Я ведь его даже до середины не написал.

– Не страшно, – взбодрил Александр, сполна насладившись моей озадаченностью. – Ты у нас быстро пишешь. А потом газетная публикация весьма хороший стимул, чтобы написать роман до конца. У тебя еще есть время в запасе. Пока мы будем печатать, что у нас имеется, а ты будешь приносить нам то, что напишешь за неделю. – Подняв со стола две газеты, протянул мне: – Вот держи… Вчерашний номер с твоим романом. Нам уже все телефоны оборвали, когда будет продолжение, хотя мы об этом уже написали… Почитаешь. В газете кроме начала твоего романа еще масса всего интересного написано.

– Не сомневаюсь.

Расправив сложенную вдвое газету, увидел на первой полосе, которую журналисты обычно называют “витриной”, и где анонсируют самые значимые материалы номера, название своего романа, написанного большими буквами и выделенного полужирным шрифтом:

“В четверг выходит криминальный роман Евгения Сухова “Я – вор в законе”.

Взяв следующую газету, распахнул страницу и на развороте увидел начало своего романа. Невольно вчитался в первые строчки и не мог остановиться, пока не прочитал весь печатный лист, внизу которого прочитал короткую, но емкую надпись: “Продолжение в следующем номере”.

– Мы тут уже подсчитали, что твоего материала, что ты нам уже принес, хватит на четыре номера, а вот дальше тебе нужно будет нам помочь, – объявил Александр Воронин.

– Куда же мне теперь деться? Напишу!

Распрощавшись, я забрал газеты и вышел за дверь.

Г Л А В А 4

ДОЦЕНТ В ЗАКОНЕ

Лето заканчивалось, ее холодное дыхание остудило природу, – большая часть деревьев лишилось пышной зеленой кроны, а то, что еще оставалось, понемногу окрашивалось в желтые и багровые краски. Мне нравится ранний период осени. Окружающий мир, готовясь к стуже, выглядит слегка опечаленным, где-то даже меланхоличным, – скоро ему предстоит обрядиться в ледяной мундир, в котором он пробудет до самой весны.

Роман писал с большим настроением, в нем получалось буквально все, что я задумал. Очевидно именно такое состояние писатели называют вдохновением. Стопора в работе не знал, глава, едва придуманная, тотчас ложилась на бумагу и уже через пару дней выходила в газете. С пыла с жара!

Весь город, зачитываясь романом “Я – вор в законе”, с нетерпением дожидался каждого четверга, чтобы прикупить очередной номер. Уже через два месяца тираж газеты увеличился вдвое. Всех интересовала судьба главного героя – Варяга и чем она завершится. Повсюду, где бы я не появлялся, – в любой компании и в коллективе, – мне мне задавали один и те же вопросы:

– Чем завершится роман? Какова судьба Варяга? – и уже взволнованно: – Его не убьют?

Мне не оставалось ничего другого, как говорить правду: “Я не знаю, потому что роман я его еще не дописал. Я сейчас пишу то, что должно выйти на следующей неделе.

Всякий, кто слышал такой ответ, понимающе улыбался:

– Интригу держишь, но мне то хоть можешь рассказать?

В какой-то момент я поймал себя на том, что мне нравится такой стиль работы: напряженный, наполненный до предела, не дававший размениваться по пустякам, где каждая минута работала на результат!

* * *

А вот эта полная неожиданность! У входа в “Идель-Пресс” стоял добродушный увалень Коля Фролов в форме сержанта милиции, с которым мы вместе тренируемся в спортзале “Динамо”.

– А ты как здесь? – недоуменно спросил Николай.

Лукавство не самая хорошая черта при разговоре, а потому решил быть кратким:

– В редакция “Молодость Республики” принес кое-что для публикации.

– Шутишь, – не поверил сержант милиции.

– Говорю серьезно.

– Вот это да! – восхищению Николая не было предела. – Как же тебя туда занесло? Все эти поэты худосочные, а ты им прямая противоположность. Фактура другая, да и борец хороший. Как же тебя к ним занесло?

– Ну не все поэты худосочные, – решил я вступиться за коллег по творческому цеху. – Разные бывают. А потом ведь я не поэт, а прозаик. Пишу романы и повести.

– Ну ты меня, Евгений, прямо подивил! Никогда бы не подумал! Ты же вроде бы в университете работаешь.

– Так одно другому не мешает. Я бы даже сказал, что помогает. Во всяком случае позволяет разумно расходовать время.

– И что ты пишешь? – проявил Николай заинтересованность. – Я бы с удовольствием прочитал.

На тумбочке, подле которой он стоял, лежал последний номер “Молодость Республики”. Страница газеты была открыта как раз на развороте, где была опубликована очередная глава романа.

– Ты сейчас эту газету читаешь?

– Ну да, читаю. Стоять здесь скучновато. Читать особенно нечего, вот разве только в “Молодежке” роман стали криминальный печатать “Я – вор в законе”. Не пропускаю ни одного номера. Вообще, здорово написано!

– Так я и пишу этот роман. Вот сейчас несу продолжение. Должны в следующем номере напечатать, – приподнял я папку с напечатанным текстом..

– Не может быть, – посмотрел на меня Коля с недоверием.

Пожав плечами, произнес:

– Какой мне резон врать тебе.

– Тоже верно… Ничего себе! Мы твой роман всем отделением читаем. Буквально из рук в руки передаем. Никогда бы не подумал… Ну ты даешь! Мы все думал, что это какой-то вор пишет. А какие у тебя источники?

– Это мой большой секрет, источники не выдаю. А потом и боязно, вдруг в милицию заберешь.

Николай неожиданно и по мальчишески весело рассмеялся:

– Занимаешься в “Динамо”, а сам про воров пишешь. Вот как оно порой получается!

– Ну так ты меня пропустишь или все-таки задержишь, как подозреваемого в связях с организованной преступностью?

– Как же тебя не пропустить? А то еще заломаешь! Я тебя знаю.

– Тогда я пошел, – ответил и спешно направился в сторону лифта.

– Женя, постой, а чем вся эта история закончится?

Его окрик заставил меня обернуться:

– Коля, поверь мне, сам не знаю. Я еще в процессе написания… Размышляю, думаю.

Поднялся в редакцию, Александр Воронин заявил:

– Вещь пошла в народ! Пишут в газету, чтобы публикация продолжалась. Мы ведь заявили, что роман будет печататься полгода?

– Именно так.

– Идут очень хорошие отзывы, всем нравится. Решено было продлить роман на год. Ты как не возражаешь? Материала у тебя хватит?

– Возражений не имеется. В полгода я ведь не умещался, сам хотел завести разговор о том, чтобы продлить издание.

– Вот и отлично! Даем дополнительный анонс. Ты в нем расскажешь немного о себе, о своей книге, поместим твою фотографию.

– Может как-то без фотографии обойдемся, весь город роман читает. Еду в транспорте, говорят об этом романе, стою на остановке, тоже впечатлениями о нем делятся. Вот сейчас к вам поднимаюсь, а на вахте милиционер стоит и последний номер романа читает. Нахожусь где-то в компании, и опять его обсуждают. А еще очень любят спрашивать, кого я знаю из воров и как часто я с ними встречаюсь? А тут вы еще фотографию поместите. Тогда мне вообще нигде не появиться!

– Хорошо. Фотографию не нужно, а остальном ты все расскажешь. Ну все как обычно… Где родился, где работаешь, что написал, какие планы. Кажется, ты в университете доцент?

– Именно так.

Добродушно улыбнувшись, поинтересовался:

– И как нам теперь тебя называть? Доцент в законе?

– Называйте хоть пирогом, только в печку не кладите.

Г Л А В А 5

ЗДОРОВО ОНИ СПЕЛИСЬ

В обед мне позвонил отец, которого я не видел уже несколько месяцев. Приехал из Питера на пару дней, предлагал встретиться. Без особых предисловий предложил поужинать в ресторане “Восток”, где по его словам была отменная кухня.

Мои встречи с отцом на протяжении долгих лет оставались крайне редкими. Но каждое его появление в нашей квартире я помнил до мельчайших подробностей. Все они казались мне фееричными, каким может быть только Новый год. Приходил отец всегда неожиданно, никогда не снимал у порога обувь, выкладывал из сумки дорогущую снедь и долго разговаривал с матерью о каких-то милых пустяках, воспоминания о которых доставляло им немало удовольствия. Нередко я слышал задорной смех матери и понимал, что в эти минуты она была по-настоящему счастливой.

В Казань наведывался батя нечасто, лишь для того, чтобы повидаться со своим отцом и немногочисленными дворовыми приятелями, что еще оставались живы.

Ровно в шесть, часов, как было оговорено, мы зашли в просторный светлый зал, где звучала негромкая плавная музыка и заняли свободный столик у самого окна.

На сцену поднялась молодая певица, одетая в зеленое платье, туго обтягивающее ее пышнотелую фигуру. Заметив нас, она вдруг дружески улыбнулась и, приветствуя, слегка приподняла руку.

– Ты ее знаешь? – удивленно посмотрел ее на отца.

– Да, было время познакомиться, – неопределено подтвердил он, не вдаваясь в подробности, и расправил на коленях белоснежную салфетку. – Ее зовут Венера.

Остановившись на середине сцены, женщина запела старинный романс. Вполне академическое исполнение. Не часто такое услышишь в ресторане. Ее исполнение напоминало полноводную реку, мерно протекающую по равнине. Чудесный голос, мелодичный и невероятно высокий, наполненный многими звуковыми оттенками, способен был перешагнуть пять октав и спеть в полную мощь легких, но она не ставила себе задачу подивить редкостным вокалом гостей, а потому пела спокойно и ровно. Для кабака средней руки певица представлялась весьма выгодным и редкостным приобретением. Несомненно за ее плечами проглядывала серьезная консерваторская школа, с утомительными породолжительными занятиями в изучении гамм и с многочасовыми выстаиваниями подле рояля.

– Она закончила консерваторию?

– Да. Большое будущее ей предсказывали! Она и сама верила, что впереди у нее сольное пение на столичных сценах мира, что ей суждено исполнить партию Церлины в "Дон Жуане" Моцарта, партию Розины в "Севильском цирюльнике" Россини, партию Саломеи в одноименной опере Штрауса, а также Брунгильды и Зиглинды в операх Вагнера. Во всяком случае, она мне как-то об этом рассказывала.

– И что же произошло потом?

– По окончании консерватории ей обещали, что она поедет в Питер на Всероссийский смотр-конкурс вокалистов-выпускников музыкальных вузов. Однако обманули, выбрали другую… Ее однокурсницу. А та заняла первое место. Теперь блистает по всей Европе! А вот ее судьба с тех пор дала серьезный крен. В жизни так часто бывает, чего-то упустил вначале и дальше все пошло не так, как планировал. А сейчас уже появились другие исполнители, которые возможно не имеют столь очевидного дарования, но зато берут яркой внешность и напористым характером.

Венера продолжала петь, очаровывая слушателей, а следы прошлых переживаний в виде тонких морщин оставались на ее все еще привлекательном лице.

За роялем сидел тонкокостный пианист облаченный в темно-синий фрак из тонкого немнущегося сукна, подчеркивающий его безупречную осанку. Длинные узкие фалды, прямоугольными полосками спадали со стула, позволявшие ему выглядеть еще более эффектно. Безупречный облик пианиста подчеркивал уголок белого носового платка, едва выглядывающего из нагрудного кармана пиджака. Под фраком пианиста находилась сорочка с туго накрахмаленной манишкой со стоячим воротников с загнутыми углами, в рукавах сорочки скромные, но бросающиеся в глаза запонки с зелеными гранеными камушками. На отдельном стуле, придвинутого к роялю, разместились белоснежные перчатки, буквально резавшие своей чистотой глаза. Его безукоризненный фрак выглядел вызовом ко всем присутствующим, что совершенно не смущало пианиста, – он буквально растворялся в громких аккордах.

Песня рассказывала о нежных чувствах, и певица временами подходила к роялю и, воздев руки, обращала к нему зарифмованные слова любви, облаченные в музыку. Не следовало быть провидцем, чтобы осознать, – этих двоих связывает настоящее чувство. Вот так оно и бывает. За пределами ресторана в обломках валялся старый мир, новый еще не оформился, а музыкант и певица создали собственную вселенную, в которой им обоим было комфортно.

Поддавшись под чары двух влюбленных, все присутствующие в зале обратили свои взоры на сцену. Прекратился даже разбивающейся звук столовых приборов о фарфоровую поверхность посуды.

Несколько лет назад пианист в составе большого оркестра гастролировал по всему Советскому Союзу и по его признаниям – не осталось почти точки на карте, которую бы он не посетил. А певица, имевшая колоссальные вокальные данные, еще три года назад собиралась в турне по всей Европе. В ее небольшой каморке, где она проживала в последнее время, оставались от той несостоявшейся поездки несколько цветных афиш. Судьба переменчива, зачастую непредсказуема. И никогда не знаешь, что тебя поджидает за следующим поворотом. Девушка мечтала о славе, грезила о счастливой запоминающейся жизни, видела себя в свете юпитеров во время выступлений на лучших сценах Европы. А жизнь столкнула ее с жестокой реальностью и вместо предполагаемого оперного театра в Милане, ей приходиться выступать во второсортном ресторане.

Это была не просто красивая песня, – звучала трагедия двух любящих людей, чьи мечты расколотились в щепки, подобно утлому суденышку о скалистый берег во время шторма. Это были две звезды, встретившиеся случайно по непредсказуемой траектории. Одна – взлетающая, а другая почти прогоревшая. Видно им лететь дальше единой судьбой, поддерживая друг друга, как это делают побитые жизнью костыльники.

Посмотрев на отца, с интересом слушавшего пение, я невольно подивился его реакции. Для меня он оставался своеобразным камертоном, – обладавший абсолютным слухом, он не терпел ни единой фальшивой ноты. Всякий раз, когда он улавливал ошибку, то его губы болезненно сжимались, как если бы кто-то играл на его нервной струне. Сейчас он с довольным видом вслушивался в виртуозную игру пианиста, чьи гибкие и длинные пальцы с легкостью пробегали по клавишам, то усиливая, а то ослабевая звучание. Неожиданно его губы разошлись в довольной улыбке, и он произнес:

– Здорово они спелись. И уверен, что не только на сцене.

– Согласен, отец, – отозвался я, едва кивнув.

Отцу хотелось, чтобы я называл его “батей”. Именно так он обращался к моему деду, своему отцу. Слово “батя” было наполнено некой смысловой теплотой и вместе с тем в нем отсутствовала всякая сентиментальность. Но я решил поступить иначе – называл отцом. В этом коротком царапающим, емком и угловатом слове содержалось много металла. Помню, как напряглось и налилось строгостью его лицо, когда он впервые услышал от меня такое обращение. “Отец…” Потом ничего, смирился, даже привык. Ни разу не поправил. Мне и самому непросто было привыкнуть к этому казенному лишенному вязких эмоциональных окрасок слову, которое чаще встречается в книгах, нежели чем в реальной жизни. Но я имел право на такое обращение: отец меня не воспитывал. Особенно нужна была его поддержка в пору моего взросления, а где батя находился в то время, мне было неведомо.

Когда отец после долгих скитаний по необъятной нашей отчмзне ненадолго появлялся в нашей квартире, то он надевал театральную маску заботливого и строго родителя, которая совершенно не шла ни к его дорогому костюму из тонкой ткани, ни к лощеной внешности. После коротких родительских наставлений батя всегда произносил одну и ту же короткую, но емкую фразу: “Во всем слушайся маму”, после чего непременно запрашивал мой дневник. Мне приходилось подыгрывать его родительским чувствам, хотя актер из меня был никудышный: прикидываясь послушным ребенком, я приносил ему свой дневник, исписанный вдоль и поперек красными чернилами рассерженных учителей. Батяня старательно закрывал глаза на мальчишеские огрехи и неизменно добавлял: “Ты мог бы дисциплину подтянуть и получше учиться, – слегка подумав, добавлял: – Я вот очень примерным был и почти что отличником”. При этом его лицо оставалось неизменно серьезным, а глаза буквально вылезали наружу от избытка честности. Действительность была прямо противоположная: раза два его чуть не выперли из школы за драки, за что ему крепко досталось от строгого батюшки, но учился он и в самом деле неплохо.

Родители разошлись, когда мне исполнилось пять лет, брату и того меньше – восемь месяцев, а потому в нашей однокомнатной квартире царил строжайший матриархат (шаг вправо, шаг влево – расстрел, прыжок на месте – провокация!). Мне крепко доставалось от матушки за мелкие провинности, которая полагала, что я не вписываюсь в общепринятые представления о благоразумном и примерном мальчике. Мать не могла разобраться во всех перипетиях подросткового становления и совершенно не осознавала, что улица проживала по законам военного коммунизма и прожить на них без применения силы было невозможно, а вот добрый совет отца был бы вполне кстати…

Благовоспитанного мальчика с беретом на голове и в белой отглаженной рубашечке из меня так и не получилась, – улица со всеми ее преимуществами и недостатками выпирала из меня занозистыми углами. А потому нередко я приходил домой то с разорванным рукавом, а то и со ссадиной на лице, но зато чрезвычайно довольный собой. Свобода и независимость даются только в драке, – не со слабыми разумеется, а равными тебе по силе или с теми кто постарше тебя, – женщинам такие простые мальчишеские истины непонятны.

Слово “отец”, звучавшее жестковато и лишенное всякой близости, невольно напоминало ему о том, что его не было рядом со мной долгие годы. Однако его отсутствие закалило меня, сделало настоящим бойцом. В какой-то степени я оставался безотцовщиной при живом родителе.

Заслушавшись, отец на короткое время позабыл о своей зажженной сигарете, дымок от которой, реагируя на его размеренное дыхание, кривой взволнованной струйкой поднимался к потолку, где и растворялся.

Глубоко затянувшись, так что щеки ввалились в полость рта, обозначив при этом длинные кривые морщины, отец задержал в легких табачный дурман, а затем, пребывая в благодушном настроении, выдул тугую струйку дыма вверх.

– Знаешь, мы в этот ресторан с мамой твоей нередко захаживали, когда ты еще совсем маленький был. Тогда здесь все по-другому было. Поторжественнее что ли… Сейчас ресторан пообветшал, но остатки былого шика остались.

Я посмотрел на его широкую сильную ладонь, на пальцы, сжимавшие сигарету. Мне нравилось в нем все, по-другому, наверное, и быть не могло, все-таки он мой отец. Мой взгляд натолкнулся на его развитые широкие мускулистые запястья, выглядывающие из под рукавов пиджака. Кисти были обезображены тремя грубыми, глубокими и длинными шрамами, оплетавшие запястный сустав, подобно большим хищным змеям. Рубцы перекрещивались в основании вздутой вены и уголками уходили на противоположную сторону руки. За уродливыми и небрежно зашитыми ранами, проглядывалась тяжелая криминальная история, из которой отцу удалось выбраться живым, но сильно поцарапанным. Сколько себя помню, у него на кистях всегда были уродливые красные рубцы, без которых я отца даже не представлял.

Страшные шрамы являлись составной частью моего бати, его плотью, отражавшие сильный характер, выглядевшие предупреждением всякому, кто относился бы к нему с пренебрежением или без должного почтения. Странное дело, но рубцы невероятнейшим образом шли к его мужественному облику, даже делали его притягательным. Наверняка на них обращали и женщины. Часто, пренебрегая ухаживаниями рафинированных надушенных парней, дамы делают свой выбор в пользу вот таких брутальных мужиков, каковым был мой отец, – прекрасно осознавая, что такие ребята способны не только крепко любить, но и защитить свою избранницу, чего бы это им не стоило. Это как лосихи, которые на уровне своего инстинкта, каковой им даровала природа, делают свой выбор в пользу крепкого выносливого самца, чья шкура поцарапана во множестве брачных турниров в противостоянии с сильными соперниками.

Если бы шрамы вдруг пропали с кожи отца, то он утратил бы часть своей мужской привлекательности. Батя был по-мужски красив: широкой кости, плечистый, в каждом движении чувствовалась сила; на обеих щеках в самой середине едва ли не симмитрично по небольшой черной родинке, которые моя матушка язвительно называла “завлекалочками”; на волевом подбородке глубокая ямочка. И все-таки шрамы на запястной области были первое, на что обращали внимание все его собеседники.

– Отец, а откуда у тебя эти шрамы?

Остаток сигареты, выкуренный едва ли не до самого фильтра, покрылся тонким золотистым слоем окислившегося никотина. Воткнув огненный кружок в стеклянную пепельницу, – окурок податливо расплющился, просыпав на прозрачное дно остатки табака, – отец заговорил:

– Еще до армии меня порезали. Отец с матерью мне часы золотые подарили на восемнадцатилетие с кожаным ремешком. Ну как-то поздно вечером проводил я одну девчонку, а возвращаться нужно было через Суконку…. Когда мимо Кабана3 проходил, ко мне на встречу парень один вышел. Немного постарше чем я, – в некоторой задумчивости протянул отец. – Сразу было видно, что из блатных, фикса у него золотая была. Мода такая раньше существовала золотые фиксы носить, даже здоровые зубы из-за этого подтачивали, чтобы золотую коронку поставить. Вот как сейчас помню, луна полная была, а эта фикса в лунном свете блеснула… Ну и попросил он меня прикурить. Я полез за спичками и сверкнул перед ним золотыми часами. Даже не понял в какой именно момент он финку вытащил. Я зажег ему спичку, подношу ее к его губам с папиросой, а он мне ножом по ремешку три раза успел полоснуть. Часы у меня на землю упали. Я ему с правой руки ударил, он куда-то на плетень повалился, кусты поломал, я подхватил часы, а тут на меня целая толпа бежит. Окружили меня, и я давай отмахиваться, как могу. Думаю, главное не упасть, иначе затопчут… Тогда уже никогда не подняться! Вырвался как-то от них и побежал. Местность мне не особенно знакомая, огородами не скроешься, там и споткнуться можно, догонят, убьют… Я уже потом переосмыслил ситуацию. Часы дорогие были, за них запросто могли убить. Он бы мог меня сначала ножом пырнуть, а уже потом, когда я упаду, спокойно с моей руки их снять. С точки зрения блатных я был для него всего-то фраер с золотыми часами. Жалеть он меня не должен был… И вот я убегаю от них, а мне на встречу еще одна толпа бежит! А те, что сзади меня подгоняют, кричат, им: “Держи его!” Окружили меня, все думаю, хана мне пришла! Ну я опять начал от них отбиваться. Бью направо, налево, а сам думаю, только бы не свалиться. Они наседают, мешают друг другу. Это мне как-то помогало. А силы-то не беспредельные, их целая футбольная команда набежала… Вновь вырвался я кое-как, бегу дальше, думаю, надо бы где-то укрыться, иначе порежут. Смотрю на углу улицы аптека стоит, ну я туда и заскочил. Дверь сразу за собой закрыл какой-то шваброй, они стучат, а войти не могут. Ломать дверь не рискнули, неподалеку отделение милиции находилось. Понимаю, что бесконечно долго находиться я там не смогу, когда-нибудь я должен буду выйти. Стоят толпой, никуда не уходят. Караулят. Я рану правой ладонью зажимаю, а с меня хлещет как из кабана. Костюм на мне новый был, мать накануне купила, рубашка шелковая белая, любил красиво одеваться, всю одежду так кровью залило, что хоть выжимай! Даже не знаю откуда во мне столько крови. А аптекарша, совсем молодая девчонка, в ужасе на меня вот такими глазами смотрит, а подойти боится. Я ей кричу, перевяжите меня. Она, наконец, выскочила из-за своего ограждения и все причитает: “Ой, ой! Что они с тобой сделали! Что сделали!!” Я ей кричу: “Перевяжи меня, а то вся кровь вытечет! Мне еще в армию идти!” Тут она достала бинты, перевязала мне руку кое-как. Кровь все равно просачивается, раны-то глубокие. Я им весь пол кровью залил. Спрашивает: “Кто это тебя так?” Посмотри, говорю, на дверь, там их целая толпа стоит. А она мне: “Я их знаю, они тебя убьют!” Я ей отвечаю: “Ты лучше “Скорую помощь” побыстрее вызови, иначе я тут весь кровью истеку”. Набрала она номер “Скорой помощи”, объяснила, что в ее аптеке человек весь в крови, порезали его, ни жив, ни мертв, приезжайте быстрее, – отец улыбнулся, показав безукоризненные зубы, – только говорит, к запасному выходу подъезжайте, со двора. Минут через десять “Скорая” подъехала, я запрыгнул в машину, и мы уехали.

– И куда тебя повезли?

– Отвезли в пятую горбольницу, она недалеко от этого места находится. Заштопали кое-как, хотели оставить на пару дней в больнице, посмотреть что дальше будет, но я ни в какую не согласился! Потом я снова через весь город пешком домой потопал. Хотел поначалу на такси доехать, но таксисты как увидят меня такого всего окровавленного, так сразу как от чумного на газ жмут. Понемногу добрался…

– А дома что сказали?

– Домой пришел, весь в крови. Мать перепугалась очень. “Ох, да, ох! Что случилось?!” Объяснил я ей, что только руку мне поранили. Вроде бы успокоилась.

– А дед, что сказал?

– Ты же знаешь, какой он… Суровый мужик, настоящий казак, так посмотрит, что дрожь пробирает. Ты, говорит, просто так ночью один не ходи, а в следующий раз обязательно нож возьми. Вся эта блатота с ножами ходит, а ты безоружный. Дочь в войну померла, не хочу, чтобы еще и сын погиб. А осенью я уже в армию пошел. Шрамы быстро зажили, а швы я сам снимал. Ножницами нитки разрезал и вытащил.

– А ты узнал, кто на тебя напал?

На какую-то секунд на лицо отца легка легка легкая тень – пережитое прошлое отпускало не без труда. Он словно раздумывал перед предстоящим ответом, а потом уверенно продолжил:

– Узнал…. Петьке, другу своему, рассказал об этом случае. Описал, как тот блатной выглядел. Примета у него имелась характерная – на правой руке мизинца не хватало. Петька обещал через своих приятелей разузнать, кто это мог быть. Он ведь со всей казанской шпаной в городе знался.

– Разузнал?

– Разузнал. Этого блатного звали его Кеша Звонарев. А вот погоняло у него Звонарь. Мне потом Петька рассказал, что встречался со Звонарем. Тот извиняться не стал, сказал, что за богатенького фраера меня приняли. А часы мои еще издалека срисовали… Через полгода, когда я уже был в армии, утонул Кеша на Казанке. Говорят, что пьяный был…. Все может быть, пьяному и море по колено, но вот только недоброжелателей у Звонаря и без меня было достаточно. Слишком дерзкий он был.

Музыка закончилась бравыми аккордами. На какое-то время в зале повисла настороженная тишина, а еще через минуту посетили ресторана усердно застучали вилками и ложками, отбивая по фарфоровой посуде рваную мелодию. Со сцены спустилась Венера и уверенной поступью направилась к нашему столику. Вблизи она выглядела несколько старше, а в уголках губ отмечалась некоторая жесткость, что свидетельствовало о человеке много повидавшего. Под глазами и на скулах наблюдались излишки косметики, добавлявшие ей дополнительные несколько лет.

– Жора, как я рада тебя видеть, – присела она на соседний столик. – Ты где пропадал? Я без тебя скучала. Едва ли не каждый месяц в нашем ресторане появлялся, а тут целых полгода о тебе ни слуха ни духа.

– Я был далеко, Венерочка, – отец взял тонкие женские пальцы в свою ладонь, – не хочу вдаваться в детали, расскажу как-нибудь в нашу следующую встречу.

– А ты безобразник, – погрозила она ему указательным пальцем. – Я же тебе говорила, что следующей нашей встречи не будет. Я ведь уже не одна, а потом все в прошлом.

Пианист поначалу хмуро посматривал в сторону нашего столика, а потом, поднявшись, удалился в служебное помещение.

– Я это знаю, но можно хотя бы помечтать, – широко заулыбался отец. Ему невероятна шла улыбка, о чем он не мог не догадываться, а потому эксплуатировал ее нещадно.

– И не мечтай! Ладно, я поспешу, а то мой кавалер весь от ревности извелся. Приходи, не пропадай, а то без тебя скучно! – произнесла она на прощание и, поднявшись, стремительной походкой удалилась следом за пианистом.

– Так о чем мы говорили? – посмотрел на меня отец.

– А как этот Кеша свой палец потерял?

– В карты проиграл! В свару резался с приятелями. На банке хорошие деньги скопились, а вот мелочи, чтобы вскрыться, у него не хватало. Хотел во время игры занять, а в долг ему никто не дает. Не положено! Тогда он поставил свой мизинец на кон и проиграл его. Достал тотчас нож и тут же отрезал себе палец.

– А если бы он не отрезал?

Отец отрицательно покачал головой:

– Это невозможно, Звонарь из блатных. А они слово держат.

– Ну если предположить такое.

– Пырнули бы где-нибудь в подворотне, вот и весь сказ! За свои слова нужно отвечать. Это ты может у Петро порасспрашивать, он об этом все знает.

Дядю Петю или Петро, как называли его повсюду, я знал с раннего детства. Он был закадычным другом моего отца, с которым проживал на одной улице. Особенно тесной их дружба была до ухода отца в армию. Не ослабела она и после того, как отец, угодив под каток хрущевского сокращения Вооруженных сил, после десятилетнего отсутствия вернулся в Казань. Как и тысячи офицеров, выброшенных из армии, он должен был заново начинать трудовой путь. Прошлые заслуги были не в счет! Начиналась новая жизнь, едва ли не с “белого листа”. Иначе, как “избиением армии”, это сокращение батя не называл. Еще через два месяца после прибытия в Казань я был крещен в православной Церкви Ярославских Чудотворцев, а моим крестным стал Петро. Мне тогда исполнилось ровно десять месяцев.

Улыбчивый, постоянно сверкающий золотыми зубами, Петро буквально пленял мое детское воображение, представлялся мне человеком из какого-то другого мира. В действительности так оно и было. В нем было необычно все – от его радушной золотой улыбки, раздирающей пересохшие на солнце щеки, до многочисленных старых наколок на худом теле, тускло проступающие через задубевшую кожу замысловатой ажурной резьбой: на пальцах – перстни; на коленях – звезды; на груди – портреты вождей; на спине храм без крестов. Когда крестный приходил на пляж Казанки, чтобы окунуться и на просторе и попить холодного пивка из бочки, чаще всего в сопровождении таких же, как и он сам бродяг, так все отдыхающие буквально замирали, опасливыми взглядами рассматривая картинную галерею, запечатленную на его смугловатой коже.

Однажды отец взял на пляж и меня. Скинув с себя рубашку, Петро, подставив грудь прохладному воздуху, щурился на солнце, заприметив мой неподдельный интерес, ободряюще поинтересовался:

– Нравится?

Это сейчас я понимаю, что в действительности наколки были некрасивые, самые обыкновенные “портаки”, набитые где-то в тесной тюремной камере, где вместо качественной стерилизованной иглы могло быть обыкновенное перо, а то и заточка, вместо черно      й туши – пепел, разбавленный водой. Рука тюремного художника была далеко не твердой: где-то линия на рисунке выглядела тонкой, а где-то, наоборот, чрезмерно утолщенной, порой закручивалась в малопонятную загогулину. Усы у Сталина были неровные, как если бы его постриг парикмахер-неумеха дрожащими руками, да еще при этом мучаясь с большого перепоя. Залысина у вождя мирового пролетариата была такой огромной, что напоминала Гудзонов залив, а волосы настолько редкими, как будто бы их пощипала целая стая гусей. Но тогда эти несовершенные наколки вызывали у меня неподдельный мальчишеский восторг.

– Нравится, – чистосердечно признавался я, склонившись над тюремным изобразительным искусством.

– У тебя тоже такие будут, – отвечал крестный. Немного подумав, добавил: – А может и не будут. – Ткнув в ангела с расправленными крыльями, устроившегося рядом с вождем мирового пролетариата, добавил: – Их надо заслужить, тем более более вот эту!

– Вряд ли у него такие будут, – вмешался отец. – У него другой путь.

– Как знать. У тебя парень с характером растет, такой не ссучится! Наша порода!

Суть этого мало понятного разговора вора с моим отцом я осознал значительно позже, когда уже подрос. Содержание наколок мне открылась тоже не сразу. Ленин и Сталин, набитые на его груди, совершенно не имели никакого отношения к политическим взглядам дяди Пети. Скорее всего, это был некий символ тюремного протеста против существующего режима и набить их мог только блатной, просидевший в заключении не менее десяти лет и имевший в уголовной среде большое влияние.

Вскоре крестный куда-то пропал. Более он не составлял компанию моему отцу, с которым прежде подолгу разговаривал в закутке нашей небольшой кухонки. Смеясь, они вспоминали свою бесшабашную юность и свои бедовые приключения, о которых знать мне было не дано. Петро просто исчез из нашей жизни, оставив в моей душе лишь теплый след от наших нечастых, но таких трогательных встреч. Лишь значительно позже я узнал, что крестный отбывал в Сыктывкаре срок за квартирную кражу.

Тогда мне думалось, что я никогда не повстречаюсь с ним вновь, однако судьба распорядилась иначе.

Отец, оставив военную службу, которую очень любил, устроиться инженером на военном заводе. Вольная гражданская жизнь несла в себе немало соблазнов, которые отдаляли его от семьи, пока, наконец, не произошел окончательный разрыв, который невозможно было уладить никакими разговорами и поступками.

Единственное, что мне оставалось в последующие годы, так это нечастые встречи с отцом, когда он приходил в свой прежний дом – торжественный, порой расхристанный, но всегда веселый и с большущей сумкой, наполненной то апельсинам, то мандаринами, которую торжественно водружал на кухонный стол, приговаривая:

– Угощайтесь!

Порой, сняв с запястья дороге наручные часы, он оставлял их мне в подарок.

– Держи! Часы с автоподзаводом. Их даже заводить не нужно. Тряхнешь рукой пару раз, и они сами будут целый день ходить.

Так что со временем у меня собралась внушительная коллекция наручных часов. Не желая с ними расставаться, я порой носил часы одновременно и на правой, и на левой руке, а остальные просто распихивал по карманам.

Еще отец любил дарить мне кожаные перчатки. Всегда из лайковой кожи (других он не признавал), выделанные из шкур ягнят хроможировым дублением. Перчатки невероятно изящно облегали его крупную мускулистую ладонь, но они совершенно не были приспособленные для снежных мальчишеских баталий.

Первые два дня перчатки доставляли мне немалое удовольствие. Я невероятно ими гордился, разрешал их померить своим приятелям, даже немного поносить, было занятно наблюдать как зимнее тусклое солнце отражалось с их гладкой поверхности матовым светом. Но уже на третий день, позабыв про наказы матери не играть с ними в снежки, я использовал перчатки в бескомпромиссных снежных сражениях. Колючий снег безжалостно царапал их лайковую поверхность, нежная кожа быстро размокала, и через какой-то час-другой перчатки приходили в негодность. Я раскладывал их на раскаленную каменную печь, которая тотчас забирала остатки былого кожаного изящества. Уже потрескавшиеся, изрядно задубевшие, практически не представлявшие никакой товарной ценности, они совершенно не походили на тот лощеный изыск, какими выглядели на ладонях отца и в витринах дорогих магазинов.

Помнится во втором классе батя подарил мне автоматическую ручку с золотым пером. Когда я принес ее в школу, то произвел настоящий фурор среди одноклассников, никогда прежде не видевших столь изящную вещицу. Каждый из них неизменно интересовался количеством золота на пере. О ничтожных миллиграммах драгоценного металла я деликатно умалчивал, зато не без гордости показывал пробу, набитую на пере, а она была чрезвычайно высока.

Классная руководительница, – молодая женщина тридцати с небольшим лет лет, – прежде видавшую такую роскошь только в специализированных магазинах, попросила меня попользоваться ручкой хотя бы один урок, чего я милостиво разрешил. Испоробав мою ручку в течении последующих четырех часов, она красноречиво вынесла свою авторитетный вердикт:

– Очень мягко пишет. Ни у одной перьевой ручки такого не встретишь. Это потому что перо золотое.

Мальчишеское счастье не длится долго. Счастье вообще величина кратковременная и крайне капризная. А такие нежные и дорогие вещи, как золотые перья требуют неустанного контроля и аккуратности, чего мне явно не доставало. После всякого использования ручки требовалось закрывать колпачок, такой же золотисто-искрящийся, как и само перо, класть ручку следовало в специальный крепкий пластиковый футляр и держать его подальше от разного рода мальчишеских шалостей. Всеми этими положительными чертами я тоже не обладал. Самое больше, что я делал, так это клал ручку на край парты и удалялся по каким-то своим делам. А потому в скором времени ручка с золотым пером оказалась лежащей на полу и была жестоко и безжалостно раздавлена чьей-то вражьей подошвой.

Батя всегда предпочитал все самое броское и красивое. Именно поэтому, из огромного числа женщин, что его окружали, он выбрал эффектную шатенку, которая стала моей матерью. Добивался он ее долго и очень терпеливо, засунув за офицерскую портупею свою мужскую гордыню.

– Жорка! – раздалось за спиной неожиданное громогласное восклицание.

Обернувшись, мы увидели как со столика, расположенного в самом угла зала, поднялся высокий полноватый мужчина и с радушной улыбкой и направился к нашему столику.

– А я смотрю, ты это или не ты! Но жесты, движения, поведение, все твое! А вроде бы и не ты… Вот так встреча! Вот так удача! Никак не думал, что тебя здесь увижу.

Отец поднялся навстречу приближающемуся знакомцу и дружески распростер руки. Обнялись тепло, с легкими похлопываниями по спине, как это происходит между старинными друзьями. На лице отца запечатлелась душевная улыбка. Он умел очаровывать даже неприятеля, а что говорить о друзьях, которые в нем просто души не чаяли.

– Здравствуй, Гера, а ты сам-то здесь какими судьбами? Вот не ожидал встретить! Ты не сильно изменился. Ну может в талии прибавил малость.

– Но кто из нас сейчас не прибавил? Да ты тоже не очень изменился, только поседел малость. А это кто с тобой, не сын случайно?

– Он самый!

В голосе отца прозвучала скрытая гордость.

– Я так и подумал, на тебя похож, так что в отцовстве можешь не сомневаться. Как зовут-то пацана?

– Евгений.

– А меня Герасим Степанович, – ответил знакомый отца. – Впрочем, можешь и Герасимом звать, не обижусь. Значит, это тот самый карапуз, из-за которого ты с учений прямо на танке в Вюнсдорф приехал? – улыбка сделалась еще шире. Казалось, что его восторгу не будет конца. – Ну и дела! Вот что я хочу сказать тебе, Женя, твой батя настоящий гусар! Часто я его чудачества вспоминаю, чтобы настроение себе поднять. Ну и другим, конечно, когда о нем рассказываю… Вот скажу тебе, как на духу, сколько служу, а другого такого офицера не встречал! Если уж пьет, так ведрами, если уж ухаживает за женщинами, так запретов для него не существует! Даже каменную стену сметет, если она преградой станет! Если женщины где-то будут в компании, так они все его! Даже не знаю, чем он их берет.

– Не преувеличивай, – вяло отмахнулся батя, но по его лицу было заметно, что похвала ему пришлась по душе.

– Когда он из военного городка уехал, так мы его еще долго вспоминали. Все его проделки легендами стали! Если он что-то хотел, так обязательно своего добивался. Другого за все его шалости, так давно бы со службы выперли, а ему все с рук сходило.

– Но меня все-таки выперли, – усмехнувшись, напомнил отец, вот только глаза его оставались серьезными.

– Ты попал под сокращение, это уже совсем другая история, – сдержанно заметил Герасим Степанович. – Там не только тебя, там полковников, да генералов сокращали! Такие трагедии были, судьбы через колено ломали! Офицерам до пенсии месяц-полтора оставалось, а их все равно увольняли! Все к чертям летело! У офицеров на руках по двое, да по трое детей на руках имелось, а их отправляли без денег, без одежды! А что тут говорить о простом капитане… Таких тысячи было! Хочешь одну историю расскажу о своем бате?

Я перевел взгляд на отца, который продолжал дружески улыбаться. В минуту встречи со своим сослуживцем он стал выглядеть моложе, как будто бы окунулся в свою капитанскую залихватскую молодость.

– Он мне мало что рассказывает о том времени. Можно сказать, что вообще ничего!

– А вот послушай… Я тогда в Вюнсдорфе4 при штабе ГСВГ. И вот сижу я со своими телефонами и вдруг слышу рев тяжелого танка. Его ни с каким другим двигателем не спутаешь – гул низкий, глубокий. На всю округу грохот, лязг, скрежет металлических звеньев. Слышится, что громада какая-то накатывает! Ну не должно техники в городе быть в это время, вся она в поле, на учениях! А потом кто же еще осмелится по главной улице разъезжать на танке, где штаб расположен? Для такого поступка нужно иметь неслыханную дерзость! Тут такая вибрация началась от тяжелого двигателя, что в нашем здании даже стены затряслись. Глянул в окно, действительно, мимо главного штаба на огромной скорости “Т-10” едет! Тут маршал Захаров из своего кабинета выходить и говорит начальнику штаба генерал-лейтенанту Воронцову: “Разберись, кто там такой прыткий на тяжелом танке по военному городку разъезжает!” Тот отдает под козырек и через пару минут докладывает: “Это капитан Сухов из десятого танкового батальона”. “Значит, питомец генерал-майора Петра Ивановича Руденко? У него все там такие лихие?” А тот отвечает: “Не могу знать, товарищ маршал”. А разговор-то при мне происходит, я каждое слово слышу, – с неподдельным восторгом рассказывал бывший сослуживец отца. – Маршал тут говорит: “Оформи приказал о снижении в воинском звании капитана Сухова на одну ступень со снижением в воинской должности. Какую должность он сейчас занимает?” А Руденко отвечает: “Командир роты”. “Рано поставили! – буркнул маршал”. А тот ему в ответ: “Мне тут еще сообщили, что на следующий месяц ему присваивается очередное воинское звание по истечении срока его военной службы в предыдущем воинском звании”. “Вот даже как? – удивился маршал. – И что о нем говорят на службе?” – заинтересованно спросил маршал. Руденко за тебя заступился: “Говорят, что ни в каких провинностях не отмечен, его рота одна из лучших. Именно его рота была представлена на смотре товарищу Хрущеву. “Вот даже как, – удивленно покачал головой маршал. – И что же его так заставило дисциплину нарушить?” “Сын у него родился, – уточняет генерал. – Вот он и приехал в роддом сына посмотреть. Сказал командиру полка, что одна нога здесь, а другая там, что быстро вернется. Но тот, наверняка не думал, что Сухов на танке поедет”. “Хм, сын, значит… – задумался маршал. – Для офицера это много значит. Причина уважительная. И куда он направился, в роддом что ли?” “Так точно, товарищ маршал, в роддом!” Маршал тут и говорит: “Сделаем по другому… Оставим его в том же звании, никаких дисциплинарных взысканий вводить не станем, а вот с очередным званием повременим. Пусть с полгодика еще в капитанах походит”.…. Вот такая история была… Везучий твой батя, другого бы со службы выперли, или получил бы дисциплинарное взыскание в виде предупреждения о неполном служебном соответствии или бы в воинской должности понизили. А ему хоть бы что!

Отец добродушно улыбался:

– Тогда молодой был, считал, что вся служба впереди… Конечно же, никак не думал, что мою судьба маршал да генерал-майор будут решать. А маршал мировой мужик оказался, пожалел меня. А вот с другим генералом у меня не заладилось…

Отец не любил вспоминать о том неприятном эпизоде, но о нем мне поведала матушка. Вернувшись в Казань, батя решил продолжить службу в танковом училище. Ему, как и еще двум молодым офицерам был назначено время приема, и когда они расположились в приемной, то к ним неожиданно вышел генерал-майор Смирнов. Оба его сослуживца немедленно вскочили со своих мест, а отец, одетый “по гражданке” подниматься не стал. Генерал неодобрительно хмыкнул и произнес: “Этих двоих возьму, а вот того гордого… что сидит, нет!”

– Знаю ты о чем говоришь, – со вздохом произнес Гера, – дошел до нас слушок. Да пес с этими генералами! – махнул он рукой. – Жив-здоров и слава богу! С этим высоким начальством только нервы трепать!

– Так… Вспомнилось.

– Вот что я тебе скажу, Евгений, такого случая, что произошел с твоим батяней, чтобы на танке в роддом приехать, никогда больше не было. И уже больше не будет! Когда твой батяня уволился, так об этом случае в гарнизоне еще лет двадцать рассказывали! Дескать, был такой лихой и счастливый родитель, который на “Т-10” в роддом приехал, чтобы новорожденного сына посмотреть.

– Мне тогда позвонили из роддома и сказали, что у меня сын родился, а тут как раз командир полка со своей свитой идет. Настроение подскочило, настрой боевой. Я ему и говорю: “Сын родился, товарищ полковник. Хотелось бы на него взглянуть”. Он рукой махнул и отвечает: “Езжай!”.

– Вот только командир полка не мог знать, что ты на танке в Вюнсдорф поедешь, да еще мимо Генерального штаба!

– Если бы знал, так тогда точно бы не разрешил. Когда я подъехал к роддому, так все роженицы вместе с врачами к окнам приникли. Никогда такого грохота прежде не слышали! Думали, что опять война началась… Смотрю, Соня тоже подошла, жена моя, на втором этаже я ее увидел. Улыбается мне, довольная, – в голосе отца прозвучала грусть, о причинах которых я был прекрасно осведомлен. В нем было столько всего намешано, что разобраться в этой солянке было чертовски сложно. – У меня тут от души все отлегло. Значит, все в порядке. Я залез на башню и кричу: “Сына покажи!” А мамка твоя упрямится, мне рукой в ответ машет и кричит: “Уезжай! Нельзя сюда!” Я ей опять кричу: “Не уеду, пока ты сына мне не покажешь!” Вижу головой качнула, согласилась, потом ушла. Через несколько минут приходит и держит тебя на руках. К окошку поднесла. Вижу, что ты орешь чего-то. Наверное, был недоволен, что разбудили… Я шлемофоном помахал на прощание, в люк прыгнул и опять на полигон укатил.

– Отец, если я в Вюнсдорфе родился, почему же ты тогда у меня в свидетельстве о рождении написано Потсдам?

– Здесь совсем другая история. Все-таки Вюнсдорф, это в первую очередь штаб Группы Советских войск в Германии. А какие роддомы могут быть в штабе? – вопросительно посмотрел он на меня. Мне оставалось лишь неопределенно пожать плечами. – Там только военные! Не положено! Поэтому нам давалось право зарегистрировать ребенка в любом городе ГДР. – Немного призадумавшись, продолжил: – Надо сказать, что в то время не каждый решался зарегистрировать своих детей в Германии. Уезжали в Союз и уже там регистрировали. В пятьдесят третьем волнения в Восточном Берлине прошли, по всей Германии смута распространилась. Даже чрезвычайное положение ввели. Только в одном Берлине стояло три дивизии и шестьсот танков… В других городах не меньше было. Не могу сказать точно, сколько было погибших, но с обеих сторон человек двести полегло. Напряжение в обществе в те годы громадное было, а тут еще война недавно закончилась, люди обозленные ходили… Военнослужащие с новорожденными думали, вот сейчас мы зарегистрируем ребенка, а случится какая-нибудь катавасия, немцы узнают, что ребенок в Германии родился, тогда вся семья военного пострадает. Поэтому многие ждали возможности выехать в Союз, чтобы там зарегистрировать новорожденного. Мы дожидаться не стали, выбрали как-то свободное время, приехали в Потсдам, там километров двадцать до него будет, и зарегистрировали тебя. А то как-то неправильно получается, малыш родился, а нигде не значится, будто бы его и вовсе не существует…. Вот и вся история. Ты и сейчас служишь, Гера?

– Служу, – широко заулыбался Герасим Степанович.

– Наверное, подполковник?

– Уже полковник, на генеральской должности, сейчас в Москве проживаю.

– А в Казани тогда каким боком?

– Заехал к своим, повидаться. Я ведь тоже казанский, или ты забыл?

– Не забыл. Ты, кажется где-то на левом Булаке жил?

– Точно! Именно там, – Герасим Степанович вытащил из стакана салфетку и быстро написал на ней несколько цифр. – Это мой домашний телефон. Звони, не стесняйся! Встречу прямо на вокзале, или машину за тобой пришлю. Пойду к своим, нам уже уходить пора.

Попрощавшись, Герасим направился к столику, за которым сидела блондинка лет тридцати и сухощая брюнетка немногим постарше, а между ними расположился полноватый мужчина в возрасте. Он что-то негромко и оживленно им сказал и вся компания с интересом глянула в нашу сторону. Потом все дружно встали и стремились к выходу, последним выходил Герасим Степанович. Бросив на стол несколько купюр, он махнул отцу на прощание и напомнил:

– Не забудь, позвони!

Отец в ответ кивнул и поднял салфетку, на которой был написан номер телефона, после чего продолжал доедать истерзанный кусок мяса. Скомкав салфетку в кулак, он бросил ее на пустую тарелку.

– Ты не будешь звонить? – поинтересовался я. – Вроде неплохой мужик. Добродушный.

– Не люблю возвращаться на руины, – объявил он, пережевывая кусок мяса. – А потом какая между нами может быть сейчас дружба? Мы много лет не виделись. Оба крепко изменились. Он помнит меня бесшабашным капитаном, от которого мало что осталось. Ты заметил, он даже не поинтересовался, как сложилась моя судьба после службы? Но видно догадывается, что в ней не все так просто. Кто я сейчас? Старший инженер на заводе. Пусть помнит меня молодым и лихим! Ладно, давай оставим в покое этот пустой разговор. Ты мне лучше расскажи, как у тебя дела в университете? Когда защищаешься?

Отец меня никогда ни о чем не расспрашивал. Он вообще не интересовался ни моей работой, ни моей личной жизнью, как если бы ее не существовало вовсе, а потому его вопрос прозвучал для меня очень неожиданно. Его постановка требовала от меня какого-то развернутого ответа, но вряд ли отец понимал, насколько эта тема для меня являлась чувствительной. Я и сам не однажды задумывался о предстоящей защите. Мне не известна была ни одна защита докторской, которая бы проходила без сложностей, у каждого соискателя находилось причины, чтобы понервничать, похоже, что я попал в этот водоворот.

– Ты будешь первый, кому я сообщу об этом. Есть некоторые сложности.

– Понятно. Самое благоразумное набраться терпения, а там, глядишь, может как-то и образумится, – отказался отец от дальнейших вопросов. Не смотря на всю его разудалость, в вопросах личного пространства он был был крайне деликатен. – Видишь тех женщин за столиком у самой сцены?

Слегка повернувшись, я увидел двух женщин лет сорока пяти: одна черненькая с вытянутым лицом, другая с круглым лицом и со светлыми кудрями, спадающими на плечи. Обе одеты неброско, но стильно. Чувствовался вкус и умение носить дорогой гардероб. Перед ними на столе стояла откупоренная бутылка белого вина; блюда с мясной нарезкой, салатики в неглубоких тарелках. Было видно, что бедствовать они не привыкли. Ужинали они неспешно, запивая еду крохотными глотками вина. Взглядами никого не цепляли, полностью сосредоточившись на еде, лишь иной раз обменивались короткими репликами и любезными улыбками.

– Это твои знакомые?

– Нет. Но надеюсь, что через несколько минут я с ними познакомлюсь. Пришли в кабак, чтобы мужичков снять. Как тебе эти девушки?

– Ну как тебе сказать… Возможно, что лет через двадцать пять они будут для меня девушками, а сейчас – просто взрослые тети.

– Не капризничай как маленький! Третий сорт тоже не брак. В общем так… Давай определимся, та что справа – эта будет моя, а слева – твоя. Договорились, без обид? – весело поинтересовался отец. – Только давай без всяких этих “отцов”. Будет обращаться друг другу по имени. Мое имя ты знаешь.

– По рукам!

– Легенда такая… Мы с тобой давние приятели, пришли в ресторан, чтобы перекусить и послушать живую музыку.

Предложение было неожиданным. Во-первых, тем, что исходило оно от отца, что крепко меня смущало. Во-вторых, обе женщины были значительно старше меня и, наверняка, обременены взрослыми детьми, а может даже и внуками. Третий момент – меня совсем не устраивала женщина, сидящая слева. Впрочем, справа тоже, так себе… Даже будь они лет на двадцать моложе, то и в этом случае я вряд ли обратил бы на них внимания. Не мой типаж! Та что с кудряшками невысокого росточка, коренастая, наверняка злоупотребляет пончиками, что справа – долговязая, с неимоверно длинными руками и тонкими пальцами, очевидно, вечно сидит на диете. Не удивлюсь, если она вдруг признается, что закончила музыкальную школу по классу скрипки. Красавицей ее тоже не назовешь.

Мимо проскочила девушка лет двадцати в ярко-желтой блузке, будто бы осенний березовый листок, сорванный с дерева, по воле случая залетевший в зал ресторана. Отец невольно проводил взглядом ее ладную фигуру до самых дверей.

– Чего ты так глубоко задумался? Или может тебе понравилась вторая? Так ты так и скажи, возражать не стану.

– Договорились же, чего менять?

– Вот и отлично, – отозвался батя. В его голосе я услышал некоторое облегчение. Подозвав официанта, он сказал ему: – Принесите тем женщинам бутылку шампанского за наш счет. И спроси у них разрешения, можно ли нам подсесть за их столик?

– Сделаю, – охотно отозвался официант.

Уже через две минуты официант с бутылкой в руках стоял перед столиком, за которым сидели женщины, и негромким голосом и со слащавой улыбкой профессионального сводника разъяснял им причину своего появления. Женщины слушали его с показным равнодушием. Возникла некоторая пауза, которую можно было воспринимать как глубокое размышление, после которой черненькая едва заметно благосклонно кивнула, давая понять, что они ничего не имеют против такого соседства.

Вернувшись, официант сообщил:

– Женщины не возражают и приглашают вас за свой столик.

– Вот и отлично! – сунув официанту в ладонь вознаграждение.

– Я сейчас принесу на тот столик ваши напитки и закуски.

– Напитки я принесу сам.

Подхватив со стола бутылку водки, он со щедрой улыбкой направился к женщинам.

Меня удивляла способность отца перевоплощаться, оказывается я его совсем не знал. За последний час я увидел его в трех противоречивых ипостасях: нестрогого, но умудренного житейским опытом родителя; заводного офицера, которого выперли со службы за провинности, и вот сейчас он предстал искушенным соблазнителем и рассчитывал утопить их в своем природном обаянии. Во всяком случае, противостоять такому натиску женщинам будет крайне непросто. С его талантами он вполне бы мог дорасти до настоящего полковника!

– Ну что сидишь? Потопали! Не дело заставлять женщин дожидаться. – Разрешите к вам подсесть, девчонки? – спросил он разрешения, аккуратно отодвигая стул. – Вы такие красивые, что невозможно было пройти мимо. Ноги нас сами привели прямо к вам. – Вот это парня зовут Евгений, а меня Григорий, – легко слукавил батя.

– Валентина, – ответила вторая низковатым голосом, глянув в мою сторону с приветливой улыбкой, каковая способна пленить всякого мужчину, будь он соткан даже из кремня и железа. Красивые ровные зубы были главным ее оружием, о чем она не могла не знать.

– Антонина, – произнесла светленькая с длинными волосами.

– Что я слышу? – в восторге протянул батя. – Какое редкостное имя! Оно полностью вам подходит?

– Почему? – в глазах польщенной женщины заблестели веселые искорки.

– Потому что в переводе с греческого ваше имя переводится как “цветок”. Вы таковая и есть. Цветущая!

– Мне еще никто не говорил таких комплиментов.

– И это только начало, обещаю вам! Давайте выпьем за знакомство, – разливая женщинам шампанское в высокие фужеры, произнес батя: – Оно ведь как бывает? Сегодня вроде бы мало знакомые, а завтра можем стать ближе всякого родственника, – произнес он, заставив женщин улыбнуться, – вся жизнь на этом построена. Я то сам из Питера… В Казань по делам приехал, а у меня здесь друг поживает, – кивнул он в мою сторону, – вот не могли не отметить нашу встречу.

Хрустальный звон на какую-то секунду повис в воздухе, а потом, растворившись без остатка, уступил место бряцанью вилок.

– И как вам Санкт-Петербург? – спросила Антонина

– Лучше города нет на всем белом свете! Поверьте мне, а я повидал немало.

– Знаете, а мне часто приходиться бывать в Санкт-Петербурге.

Взяв из стаканчика салфетку, батя тотчас написал на ней несколько цифр.

– Будете в Питере, непременно мне звоните! А вообще звоните прямо с аэропорта, я вас встречу.

Поблагодарив, женщина аккуратно свернула салфетку вчетверо и как особо ценный предмет спрятала в небольшой кожаной сумочке.

– А вы знаете, что я могу заглядывать в будущее, – произнес отец, прожевав кусок ветчины.

– Правда? – восторженно произнесла черненькая. – Очень любопытно.

– Абсолютная правда! – уверенно отвечал батя. Присутствие женщин всегда действовало на него вдохновляюще. – По нашему семейному преданию моя прабабка согрешила с цыганом, поэтому у нас в роду все умеют гадать. Даже мужчины!

Не мог удержаться от широкой улыбки, которую батя воспринял, как одобрение. Ничего подобного я не слышал, и вряд ли дед одобрил бы подобное генеалогическое древо.

– Всегда хотела узнать свое будущее, а не могли бы вы мне его рассказать?

– Для этого нужна ваша правая ладонь. На ней написано буквально все, все ваше прошлое, настоящее и будущее, – заверил батя. Такой убежденности невозможно было не поверить. – Дайте мне ее пожалуйста. – Женщина охотно протянула свою узкую длиннопалую ладонь. – Боже мой, какая у вас красивая ладонь, – аккуратно расправил он пальцы. – Предоставь мне судьба такую возможность, я бы любовался вашей ладонью бесконечно! Господи, какие у вас линии…

– Что-нибудь не так? – встревоженно спросила женщина, чуть подавшись вперед, как если бы хотело углядеть возможные неприятности.

– Вам не стоит беспокоиться, говорю вам, как ясновидящий и прирожденный хиромант. У вас все в порядке. Линия жизни у вас уходит в бесконечность и впереди у вас долгие и счастливые годы. Вот эта линия сердца, она у вас ярко выражена. Что я вижу? – хитро улыбнулся батя. – Оказывается вы эгоистка в любви.

– Она такая, – мелко хихикнув, согласилась блондинка, – своего никогда не отдаст.

– Вижу утолщения у безымянного пальца… В любви в очень романтична.

– Возможно, – опустила глаза женщина.

– Буду об этом помнить…. Но вместе с тем, Антонина, вы умеете контролировать свои эмоции. О! Вижу, что вы дважды пережили душевную травму, сочувствую, – глаза женщины неожиданно потускнели, губы плотно сжались; ей было о чем погрустить. – Ваша линия жизни показывает, что вы очень эмоциональный человек. Она начинается у самого края ладони, а это говорит, что вы очень осторожны в отношениях. – Посмотрев прямо в глаза улыбнувшейся женщине, отец заверил: – Уверяю вас, мы хорошие парни и нас не следует опасаться. О, вижу что в ближайшее время вас ожидают резкие перемены в жизни, причем в лучшую сторону. А что там говорит холм Венеры? Вы не чужды к разного рода экспериментам.

Никогда прежде я не видел отца таким радушным. Наверняка он был именно таким, когда завоевывал мою мать, в такого мужчину невозможно было не влюбиться – он был воплощением обаяния.

Погадав, он принялся рассказывать веселые истории, сыпал анекдотами, говорил смешные тосты и уверенно безо всякой натяжки поддерживал хорошее настроение.

Когда спиртное было выпито, вышли в прохладный холл. Запотевший от жары и раскрасневшейся от выпитого вина, вытащив из пачки “Кэмел” сигарету, отец сообщил:

– Я тут со своей перемигнулся. В общем, у нас с ней все в порядке. Сейчас заканчиваем этот душевный балаган и расходимся. Я тут пойду со своей в номер гостиницы, а ты свою проводишь. Справишься?

– Без проблем.

– Вот и славно.

Аккуратно засунул сигарету в уголок рта и, придерживая ее губами, он щелкнул перламутровой зажигалкой и осторожно поднес крохотный колеблющейся огонек к кончику сигареты. Едва синее пламя успело коснуться золотистого табака, как он глубоко вдохнул в себя воздух, заставил табак весело заискриться, а потом тотчас выдохнул темно-серый дым, слегка приподняв губы.

Даже сигареты отец курил по особенному, выполняя при этом какие-то замысловатые трюки, что не могло не завороживать. Выпустив густой клуб дыма, он вдохнул его через нос, не давая ему рассеяться, получился эффект перевернутого водопада. Затем, сделав глубокую затяжку, выдохнул два дымящихся кольца и, сложив губы в тугую трубку, пустил тугую серую струйку в расплывающиеся круги.

Курево не берег, редко докуривал до самого конца, и сейчас, сделав четыре неглубокие затяжки, швырнул окурок в металлическую пепельницу.

– А зачем ты ей свой телефон написал?

– Это не мой телефон. Это телефон “Крестов”5. У меня там приятель работает.

– Ну ты и шутник!

– Парень он холостой, словоохотливый, может что-то у них и завяжется. Ладно, пойдем! – уверенно шагнул батя в зал и, широко улыбаясь, подошел к столу. – Я вижу, что вы уже торопитесь.

– Да, нам нужно уже идти.

– Мы вас проводим, – предложил отец и, вытащив из бумажника несколько банкнот, положил их на стол, прижав вазочкой. – Вы не возражаете? А то знаете, все-таки темно, а красивым девушкам идти в такую темень в одиночестве не положено.

Блондинка, посмотрев на меня, сдержанно улыбнулась. В этот раз она показалась мне куда более интереснее.

– Ты меня проводишь? – спросила она меня с некоторой надеждой.

– Конечно, Валентина.

– Можешь называть меня просто Валя.

Из ресторана вышли вчетвером, разбившись на пары. Прощаясь, отец едва кивнул мне головой и, подхватив черненькую под руку, пошел по освещенной фонарями улице.

– Я живу на Шмидта, это не далеко.

– Мне известно, где эта улица. Вы хотите доехать на такси?

– Давайте немного пройдемте пешком. Вы никуда не торопитесь?

– Нисколько.

Некоторое время шли тихо, потом где-то в переулке установившееся безмолвствие разодрал мальчишеский ор. Прошли мимо сквера, где на открытой площадке играл духовой оркестр. Под бравурную музыку, напоминая спелый апельсин, всходила полная луна. Вечерний воздух бодрил. Женщина слегка передернула плечами.

– Давайте я вам скажу откровенно, – повернула ко мне женщина свое лицо. – Пойдемте ко мне. Сейчас у меня никого нет. Я живу с сыном, но сейчас он гостит у своего отца.

– У меня на сегодня еще есть некоторые дела, – ответил я уклончиво.

– Может все-таки перейдем на “ты”?

– Конечно.

– Не отказывайся… У меня есть водка, вино, все что пожелаешь. Или ты кому-то храните верность?

Последние слова прозвучали с некоторым вызовом.

– Дело не в вине и не в водке. Я вообще не пью, если вы успели заметить.

Неспешно шли по длинной прямой улице, слева от которой параллельно тянулась река, из которой исходила свежесть. Горизонт затянуло чернотой, приобретавший какой-то черничный привкус. Только где-то в самой середке, слегка отклеенным уголком еще оставалась блеклая красная полоска заходящего солнца. Обижать женщину не хотелось, но это уже произошло, отчего я испытывал некоторую неловкость.

– Так, значит, нет?

– Ты напиши свой адрес, я к тебе зайду.

– Ведь не зайдешь же… Ну хорошо, я тебе напишу, – вытащив из сумки бумагу и шариковую ручку, она написала на листочке две строки. – Здесь еще и телефон. Если позвонишь, будут очень рада. Я работаю директором столовой, если тебе что-то будет нужно…. Хотя о чем я говорю… Провожать не нужно, доберусь сама.

Повернувшись, Валентина быстро зашагала по пустынной улице. Некоторое время я смотрел ей вслед. Все-таки в ней что-то присутствовало, чего невозможно объяснить словами.

День растаял, словно сливочное масло на раскаленной сковороде, оставив после себя лишь неприятный осадок. Вечер тоже не задался. Имелась единственная возможность, чтобы хоть как-то его исправить. Решение было принято. К пятиэтажному зданию в самом конце улицы, представлявшее собой некий сталинский ампир с шестью колоннами перед входом, готическими шпилями на крыше и барочной лепниной на стенах, где преобладали растительные мотивы, я добрался за пятнадцать минут скорым шагом. За прошедшие пятьдесят лет каменные барельефы здания потеряли прежнюю привлекательность: где-то пообтерлись, местами пооткололись, но помпезное строение по-прежнему горделиво хранило былое величие, прекрасно осознавая свое преимущество перед пятиэтажками, построенными в хрущевскую оттепель.

Вошел в полутемный подъезд. Меня обступила мраморная прохлада. Вроде бы и не холодно, но отчего то вдруг пробирало до дрожи. Поднялся на третий этаж и остановился перед дверью. Какой-то момент я размышлял, а следует ли звонить, а потом, отринув всякие сомнения, уверенно надавил на звонок. Внутри квартиры металлическим голосом боевито заголосила канарейка, призывая хозяев подойти к двери.

Эту квартиру я прекрасно знал изнутри. Представил широкую прихожую, с расставленной в ней старомодной мебелью. Громоздкий шкаф для вещей, стоявший в самом углу, занимал значительную площадь; напротив него, покрытый скатертью из плотного материала, находился журнальный стол, придвинутый к самой стене, на котором всегда размещались какие-то газеты аккуратно сложенные в стопку. К двери шла ковровая дорожка, проходящая через широкий коридор. В эту самую минуту легким неслышным шагом по нему должна идти молодая женщина в коротком атласном халате, изящно поправляя тонкой рукой распахнувшиеся полы халата и подвязывая их тонким длинным пояском.

– Кто там? – услышал я знакомый голос.

– Прасковья, открывай, это я, – произнес негромко, но голос звонко разнесся во всех углах лестничной площадки.

Дверь приоткрылась и в проеме предстала Прасковья, по-другому Паша, идеальная модель для фотографий в советских журналах. Именно о таких женщинах говорят дородная, – видная, рослая, белолицая, румяная. Рядом с ней стоял четырехлетний мальчик и внимательно на меня смотрел.

– Проходи, – произнесла Прасковья и отступила в сторону.

Запоздало вспомнил о том, что в карманах у меня ничего нет. Следовало бы купить мальцу какую-то шоколадку.

Прошел в комнату. Мне всегда здесь было тепло, и дело тут не в комнатной температуре. Такие женщины умеют создавать уют. Вроде бы и ничего для этого специально не делают, но только от одного их присутствия исходит нежность.

– Саша, ты иди к себе, – произнесла Паша, и мальчик послушно затопал в свою комнату.

– Ты долго не приходил, – упрекнула Прасковья, умело увернувшись от моих объятий.

– Я был занят.

– Ты всегда говоришь одно и тоже – занят! А мне приходиться сидеть дома и ждать твоего звонка, когда ты, наконец, появишься? Когда-нибудь я могу не выдержать, ты придешь, а дверь тебе откроет какой-то мужчина.

– Ты напрасно сердишься, я только о тебе и думал, – слова прозвучали безо всякого лукавства. – Ну что ты сердишься, – притянул я к себе Прасковью. – Ощутил некоторое сопротивление, но ровно такое, чтобы девушка оказалась в моих руках. Под тонкой материей угадывались архитектурные рельефы ее развитого тела с возвышениями и прогибами, склонами и равнинами. Как же она была хороша!

Всегда считал, что мне нравится другой тип женщин, куда менее хрупкий и более беззащитный, такой как Ангелина, с которой у меня случился затяжной роман, а тут вдруг так нежданно прихлопнуло, что ни о чем другом просто и думать не мог. Оказывается бывает и так.

Еще год назад ничто не предвещало того, что в моей жизни могут произойти какие-то глобальные перемены. Дни проходили ровно, без каких бы то ни было эмоциональных всплесков, без большой любви. Да и на малую даже намеков не наблюдалось. Отсутствовали всякие предпосылки, чтобы как-то перекроить свою жизнь. И тут вновь в моей жизни появилась Прасковья…

С Прасковьей мы учились в одном классе, даже дома наши располагались по соседству, но общались мы не часто. По характеру тоже были разные. Ничто нас не могло связать вместе, во всяком случае, я так думал поначалу. Конечно, она не могла не обращаться на себя внимание: дерзкая, яркая, с горящими глазами и неизменной сияющей улыбкой. Она притягивала к себе парней как магнитом, рядом с ней всегда были ребята постарше и в жесткой конкуренции участвовать мне не хотелось. А потом и желания всякое отсутствовало.

А тут в десятом классе как-то все разом переменилось. Сказать, что я посмотрел на нее другими глазами, были бы неверно. Правильнее сказать: нужно было быть слепым, чтобы не замечать столь яркую внешность. Еще вчера мог болтать с Прасковьей о чем угодно, а тут вдруг как-то неожиданно онемел, будто бы язык отнялся. Оставалось только удивляться, куда пропала прежняя самоуверенность. Даже рассеянность какая-то стала проявляться, чего прежде вовсе не замечалось. Пришлось сполна расхлебывать побочные эффекты влюбленности. В башке лишь один дурман! А язык, какой-то месяц назад болтавший без умолка всякую белиберду, сделался неповоротливым, словно его залили свинцом. Как-то оно все сразу навалилось. Оставалось только разгребать.

Выбраться из этого любовного похмелья мне помогла сама Прасковья. Однажды, когда мы остались наедине в классе, она вдруг предложила:

– Сухов, а почему бы тебе не пригласишь меня в кино?

В этот же день мы отправились в кино на последний сеанс, где было совсем немного зрителей. Устроившись на последнем ряду, мы процеловались весь сеанс, а я беззастенчиво, позабыв про приличия, мял ее сдобное девичье тело, не ощущая с ее стороны хотя бы какого-то возражения. Позже я не мог даже припомнить о чем был фильм. Впрочем, его содержание меня мало занимало, потому что во время киносеанса я занимался куда более содержательными делами.

Одурманенный близостью девушки, я вышел из кинотеатра словно пьяный. Помнится, кого-то несильно задел плечом, не обращал внимание и на тех, кто случайно наступал мне на ноги. Как-то было не до того, – легкое прикосновение девушки буквально обжигало, а весенний ветерок охлаждал мое лицо пылающее жаром. Все-таки как быстро закончился фильм…

Зрители быстро схлынули, оставив нас одних под высоким тополем.

– А ты можешь найти квартиру, чтобы мы остались с тобой вдвоем? – посмотрев мне в глаза, вдруг неожиданно поинтересовалась Прасковья.

Прежде таких вопросов девушки мне не задавали, в моей жизни явно происходили сумасшедшие перемены. Самое большее на что я рассчитывал, так это проводить Прасковью до дома, поцеловать ее на прощание и счастливым удалиться домой. Я невольно застыл, соображая, что же мне, наконец, ответить. Кажется, я не был готов к столь разительным реформам. Следовало выждать затяжную минуту, чтобы осознать происходящее. Воображение лепило самые яркие образы, запечатленные на картинах Микеланджело, Тициана, Рафаэля, Боттичелли, воспевавших неземную красоту обнаженных женщин эпохи Ренессанса, вот только лица у них были не итальянских натурщиц с замысловатыми именами, а ученицы выпускного класса Прасковьи Захаровой. Родись она где-нибудь в Тоскане в начале шестнадцатого века, то могла бы соперничать с самой Маргаритой Лутти6.

Неужели это то самое, о чем я думал в последнее время? Как-то все сразу стремительно развивается.

– Смогу, только когда именно? – прохрипел я, всматриваясь в раскосые глаза девушки, внутри которых прыгали бесовские искорки.

– Что у тебя с голосом? – встревоженно спросила Прасковья. – Ты не простудился. Сейчас резкая перемена погоды.

Попытавшись улыбнуться, негромко произнес:

– Это пройдет.

– Лучше завтра. Скажем часов в шесть вечера. Давай разойдемся здесь. Не хочу, чтобы нас видели… Пусть это останется нашей тайной.

Помахав ладошкой, Прасковья быстро зашагала по направлению к своему дому. Некоторое время я смотрел вслед ее колыхающемуся платью, а потом свернул в близлежащий переулок и прошел через длинный двор. Обычный, ничего особенного. Из архитектурных излишеств лишь щедро вымазанный известкой покосившейся сортир, стоящий на самом виду. Одна прелесть, – повсюду благоухала сирень, нацепив на себя лиловый сарафан. Вдохнул в себя пряный воздух. Почувствовал, как от хмельного духа слегка закружилась голову.

В углу двора отцветала яблоня, так и не успев завязаться. Видно у нее были на то какие-то свои причины. Может обиделась на что-то, а может просто устала. Так тоже бывает.

Если кто и может помочь мне с квартирой, так только Серега, проживавший в соседнем подъезде. Приостановившись, подумал, как следует вести с ним беседу. Пожалуй, будет лучше, если не стану темнить и расскажу, все как есть. Он не любит всякие хитросплетения, и если у него будет возможность пособить, то он не откажет.

Утром я направился к Сергею. Подъездная дверь, удерживаемая сильной пружиной, поддалась неохотно, а потом, оставленная за ненадобностью, громко и протестующе хлопнула. На четвертом этаже пятиэтажного дома проживал Серега, с которым меня связывали долгие годы дружбы. Тот самый случай, когда наше крепкое товарищество не было омрачено ни осуждением, ни насмешкой, ни какими бы то ни было упреками.

На непродолжительный звонок дверь открылась сразу, как если бы Сергей дожидался моего прихода.

– Ты один? – поинтересовался я, проходя в квартиру.

– Один, – признал Сергей, слегка удивившись неожиданному вопрос. – Родители сейчас в саду. А что? Но завтра должен приехать зять с сестрой, а с ним еще и две его дочери, мои племянницы.

В какой-то момент я хотел отказаться от своей затеи, готов был развернуться и уйти под благовидным предлогом, – не станет же он завтра ради моего любовного приключения выгонять целую ораву родни. Но после минутного колебания решил выложить ему все без утайки. Сергей смотрел на меня с любопытством, осознавая, что предстоит услышать нечто такое, о чем его не просили ранее.

Как же он прав!

– Тут такое дело… – Не думал, что объяснение столь непростое занятие. – Квартира мне на завтра нужна, чтобы время провести с одной девушкой.

Лицо друга приняло глубокую озабоченность. Его глубокомысленность можно было понять: сейчас он решал одновременно несколько непростых задач. Ему не хотелось обижать друга, да и с родней как-то не с руки ссориться.

– Я ее знаю? – наконец, проговорил он.

– Знаешь. Но не проси меня говорить, кто она такая, все равно не скажу.

Пожав плечами, Сергей протянул, оставаясь в задумчивости:

– Я и не прошу. А чего не домой к себе?

– Там брат, мать…

– Кхм, а у меня, стало быть, никого нет? Ты же не на целый день с ней собираешься остаться.

– Договаривались, что с шести часов вечера.

– Давай обговорим время. Тебя три часа хватит? – Заметив мою задумчивость, добавил: – Ну хорошо, четыре! Этого вот так достаточно! – черкнул он себя по горлу большим пальцем. – С шести часов до десяти вечера. А я зятю объясню, чтобы немного попозже приезжал.

– Договорились, – облегченно выдохнул я.

– Вот тебе ключи, – протянул он два ключа, сцепленных небольшим колечком, – когда все закончится, положи их под коврик.

С Прасковьей мы повстречались на следующий день в парке. После короткого приветствия заговорил о главном:.

– Ключи я нашел, вот они, – вытащил из кармана связку.

– И кто тебе одолжил ключи?

– Серега.

– Это Ромадановский?

– Он самый.

– Надеюсь ты ему не сказал, с кем ты придешь.

– Нет.

От парка до дома прошли пешком, лишь едва перебрасывались короткими фразами; легкость в разговоре куда-то улетучилась; прекрасно осознавали, что в ближайший час должно произойти нечто такое, что свяжет нас настолько крепко, о чем, быть может, мы будем помнить всю жизнь.

– Мы уже подошли, – проговорил я осипшим голосом. – Вон тот дом, – показал я в сторону здания, угол которого был выложен красным кирпичом.

– Какая квартира? – неожиданно поинтересовалась Прасковья, посмотрев на меня.

– На четвертом этаже – сразу направо. Никого не будет, мы останемся вдвоем.

– У тебя определенно с горлом какие-то нелады, – покачала головой Прасковья. – Обещай мне, что завтра же пойдешь к врачу-отоларингологу.

– Обещаю, – проговорил окрепшим голосом.

Протестующе громко хлопнула входная дверь, не желая отрываться от косяка. Меня всегда удивляли подъезды, даже в лютую жару они оставались холодными. А в этот раз от лестниц буквально веял арктический холод, будто мы поднимались не по каменным стенам, а шли по кускам льда. Не хватало бы еще поскользнуться и грохнуться от своей нерасторопности.

– Ты чего ежишься-то, замерз что ли? – удивленно посмотрела на меня Прасковья.

Голос уверенный, сильный, она оставалась прежней, каковой я ее знал все эти годы. Ни малейшего сомнения в своих поступках.

– Тут прохладно немного.

– Есть такое, – согласилась Прасковья.

Добрались до лестничной площадки. Неожиданно противоположная дверь приоткрылась и в щель просунулось узкое морщинистое старушечье лицо, внимательно нас осмотревшее. Открыв дверь, мы без звука прошмыгнули в пустую квартиру. Заговорщицки щелкнул дверной замок, оставив нас наедине. Неловко, как это может быть только в минуты большого волнения, приобнял Прасковью. Девушка поддалась легко и, закрыв глаза, отыскала мои губы своим ртом. Некоторое время мы стояли обнявшись, и я беззастенчиво, позабыв про все запреты, ласкал и мял ее сдобное нежное девичье тело.

– Куда мы пойдем? – слегка отстранилась, глянула на меня девушка блестящими глазами.

Взяв за руку Прасковью, потянул ее в глубину комнаты, где у самой стены стоял большой раздвижной диван, укрытый толстым синим покрывалом. Вытянув руку из моей ладони, Прасковья уверенно расстегнула блузку, принялась стягивать с себя узкую юбку. Пропустить такое захватывающее зрелища было выше моих сил, – я хищно наблюдал за ее красивыми движениями, наслаждался оголяющимся телом.

– Чего ты застыл? Помоги растегнуть бюстгалтер. Или ты никогда его не расстегивал? – посмотрела на меня Прасковья пытливо. Не дождавшись ответа, сказала: – Ладно, сама расстегну, а ты штаны снимай, у тебя это лучше получится.

Более красивого зрелища трудно было представить. Без платья ее фигура выглядела еще точенее, еще рельефнее; природа в избытке наградила ее всем тем, что должно присутствовать у женщины, возможно, даже обделив при этом какую-то другую. Безо всякого стеснения Прасковья снимала с себя последние остатки полупрозрачной одежды, добавляя себе еще большую привлекательность, подставляя под мой жадный взор свое обнаженное красивое тело.

– Чего ты так оробел. На тебя это не похоже, – с улыбкой произнесла Прасковья, сделав небольшой шаг в мою сторону; тонкие прохладные ладони обхватили мои руки, остужая пламя, полыхавшее в глубине моей грудной клетки. – Иди сюда, – потянула она меня к дивану.

Соприкосновение обнаженных тел обожгло. Вот так все просто! Произошедшеее между нами я представлял прежде как-то иначе. Смотрел на красивое улыбающееся девичье лицо, чувствовал ее длинные прохладные бедра. Сжав в объятиях плечи девушки, я жадно упивался зрелищем. Прасковья прикрыла глаза, ее губы слегка приоткрылись для поцелуя, показав ровную цепочку жемчужных зубов, потом она слегка выгнулась и глубоко вздохнула. Впившись в ее уста ртом, я опасался задушить ее поцелуем. Ощущал как подо мной, словно требуя освобождение, забилось ее сильное тело. Потом Прасковья вдруг протяжно простонала и расслабилась.

Откинувшись в сторону, я посмотрел на Прасковью. Теперь ее тело не казалось мне прохладным. Наоборот, от него исходило возбуждающее тепло. У нее были удлиненные мускулистые бедра с прозрачной кожей, через которые просматривались синеватые вены, напоминавшие разветвленную речную систему. Не удержавшись, я притронулся к бедрам пальцами, ощутил упругость ее мышц.

Требовалось осознать произошедшее. И всего того, что произошло между нами. Прозвеневший звонок вывел меня из оцепенения.

– Кто еще это может быть? – обеспокоенно спросила Прасковья, приподнявшись, а потом закуталась в простыню, словно в рубище любви. – Ты же сказала, что никого не будет.

– Никто и не должен появиться. С Серегой я договорился. Возможно, что соседи позвонили. Или почтальон.

Прасковья неодобрительно покачала головой.

– Вот что значит, с пацаном договариваться, даже встречу не может организовать как следует, – торопливо принялась она натягивать на себя одежду. – Еще не хватало, чтобы меня здесь кто-то увидел.

Праздник закончился столь же неожиданно, как и начался. Накинув на плечи рубашку, я подошел к двери и глянул в глазок. Снаружи стоял мужчина лет сорока, глянув на часы, он вновь надавил на звонок, а потом, что-то бормоча себе под нос, спустился по ступеням.

Вернувшись, я увидел, что Прасковья уже оделась и прихорашивалась перед зеркалом: поправляла прическу, слегка подводила бледно-розовой помадой губы. Выглядела весьма целомудренно, даже недоступно, теперь ее ничто не связывало с той девушкой, каковую я жадно и с восхищением лицезрел каких-то несколько минут назад. Теперь я знаю о ней все и этот образ навсегда запечатлится в моей памяти. Невольно улыбнувшись пришедшим мыслям, принялся натягивать брюки. О недавней близости напоминало лишь смятое покрывало, съехавшее со спинки дивана и примятая подушка.

– Ты у меня всю помаду съел, – обиженно произнесла Паша, – а помада дорогая… И кто же там был?

– Кажется, зять Сергея наведывался, но он должен был позже подойти.

Дружно поправили съехавшее покрывало: Паша взбила примятую подушку, теперь ничто не напоминало о произошедшем, как если бы случившееся было плодом моего воображения.

– Ты куда будешь поступать? – неожиданно поинтересовалась Прасковья, присев на диван. Расположился рядом, слегка соприкоснувшись. Невольно задержал взгляд на ее круглых коленках, на бедрах, спрятавшиеся под юбкой.

– В университет, на геологический факультет. Хотел палеонтологом стать.

– Динозавров что ли изучать?

– Мне как-то ближе мамонтовая фауна.

– А почему не в Литературный институт. Помню в пятом классе ты написал сочинение, что хочешь стать писателем. Мы тогда все удивлялись. Не раздумал?

– Нет, не раздумал. Только для того, чтобы стать писателем совсем не обязательно поступать в Литературный институт. Разве Чехов учился в Литературном институте? По образованию он врач. А Лев Толстой артиллерийский офицер. Поэтому правильнее будет получить какое-то другое образование. Поездить по Советскому Союза, посмотреть какие люди живут в дальних краях, пообщаться с ними, посмотреть насколько люди могут быть разными…А ты куда направишься?

– В медучилище, – пожала она плечами.

– А почему не в медицинский. Уверен, что ты поступила бы. Ты же почти отличничница.

– Больно долго там учиться, а мне хочется побыстрее. В медучилище отучусь и сразу пойду работать.

– Из тебя получится прехорошенькая медсестра. Уверен, многие пациенту будут в тебя влюблены, – улыбка получилась широкой.

– Разумеется, у меня много достоинств.

Прасковья порывисто встала с дивана. Неохотно, понимая, что счастье ускользает и нет возможности хоть как-то задержать его, поднялся и я. Почему хорошее так быстро заканчивается?

– Когда мы встретимся в следующий раз?

Повернувшись ко мне, Прасковья некоторое время смотрела мне прямо в глаза и, отыскав то, что хотела увидеть, произнесла с долей сочувствия:

– Мы, будем с тобой, конечно встречаться, ведь рядом живем. Но этого между нами не будет никогда. Ты только не обижайся…. Я замуж выхожу.

– Очень неожиданно… Ты никогда не говорила, что у тебя кто-то есть.

Воздух в комнате как-то уплотнился, стало мало кислорода. К горлу подступила тошнотворная безысходность. Комната, которая поначалу мне показалась очень уютной, теперь вдруг стало некомфортной.

– Просто случая не было, – равнодушно произнесла Прасковья, – поэтому и не сказала.

– Я его знаю?

– Это Ваня Быков… Что-то ты как-то нахмурился. Ну что с тобой? Давай я тебя обниму, не переживай, ты найдешь еще свою девушку, которая тебя будет очень любить. Ты будешь сидеть за письменным столом, писать свои романы, а она будет приносить тебе кофе, – обхватила она меня за шею.

Ваню Быкова я знал, он заканчивал нашу школу и сейчас учился на третьем курса артиллерийского военного инженерного училища. Добродушный, простоватый увалень. Наверное именно таким должен быть избранник Прасковьи, – спокойный, дружелюбный, располагающий.

– Что я могу сказать? Совет, да любовь, – отстранился от нежного девичьего объятия.

– Все! Мне нужно идти. Нам не нужно выходить вместе. Не знаю, что тогда еще могут подумать, – в голосе девушки прозвучало кокетство.

Меня наотмашь ударила ее шальная красота, болезненно цепанул душу прощальный взгляд. Прасковья вышла на лестничную площадку. По каменной лестнице зазвучал бой каблуков удаляющейся девушки. Еще через минуту все стихло. Оставаться в пустующей квартире стало невыносимо. Подошел к окну. Как-то незаметно стемнело. Прошедшие два часа пролетели в одно мгновение. Прасковья быстрым шагом уверенно пересекла неширокий двор. Вот сейчас она обернется, помашет мне рукой…. Но ожидаемого не произошло, она уверенно свернула в переулок и, как мне тогда казалось, навсегда ушла из моей жизни.

Тогда я действительно сжигал все мосты, что могли привести меня вновь к Прасковье. Это были даже не воспоминания, а сгусток душевной боли. Позади сгоревший мост, впереди – сплошная туманность Андромеды. У пожарища я согревал озябшие руки, вот только замерзшую душу огонь отогреть не сумел. Знал, что возврата к прошлому не состоится, а значит не стоит жалеть об ушедшем. Все воспоминания залегли в глубокой яме, крепко похороненные новые чувствами, обретенными отношениями, которыми я дорожил. И в той новой жизни я действительно узнал, что такое настоящая женская любовь и на какой героизм она способна. Мне тогда казалось, что я подвел жирную черную черту под наши отношения.

Именно тогда в моей жизни появилась Ангелина, с которой мне было невероятно легко, возможно, что мы бы и сейчас были вместе, если бы она не уехала за границу.

Прасковья действительно вскоре вышла замуж за Ивана. Однако отношения между ними разладились уже через год: Ваня Быков остался служить где-то на Среднем Урале, а Паша вернулась в Казань.

Об ее дальнейшей жизни, я получал лишь отрывочные сведения от наших общих знакомых. Прасковья, как того и желала, закончила медучилище и работала старшей медсестрой в одной из городских клиник. Выша замуж за одного из своих ухажеров, каковых всегда подле нее крутилось немало. Брак продержался шесть лет, результатом которого был русоволосый мальчик.

Следующая наша встреча состоялась год назад на вечеринке у одного из наших общих знакомых, который заранее предупредил о возможном приходе Прасковье. Желание вернуть старое отсутствовало. Чего же возвращаться на развалины? А потом слишком много былло пройдено дорог, причем в противоположные стороны, которые никоим образом не должны были свести нас вместе. Они разводили, как полуночные петербургские мосты. За прошедшее десятилетие у каждого из нас складывалась какая-то биография, а потому ничего дельного от этой встречи я не ожидал, тем более, что было немало приятелей, с которыми хотелось пообщаться. Но увидев Пашу, я вдруг впал в сумеречное сознание, – стал плохо видеть, скверно слышать, совсем ничего не ощущал. Точнее я видел только ее, слышал только ее голос, а до всего остального мне не было никакого дела. Нервы напряглись, завибрировали, будто бы лихая колесница простучала по булыжной мостовой. Из щелей памяти вдруг повылезали отдельные воспоминания, которыми я не преминул с ней поделиться.

– А помнишь, как ты ушла тогда. В комнате я остался один. Больше у нас не было откровенных разговоров.

В ответ увидел печальную улыбку Прасковьи. Это была даже не горечь, а глубокая рана на двоих, которая понемногу продолжала кровоточить.

– Не знаю почему, но я вспоминаю об этом часто. Может потому, что между нами все могло быть по-другому.

В тот вечер я не мог предположить, что у Прасковьи на меня были какие-то планы, ведь она была в отношениях с врачом, где работала, и вряд ли ради минутной слабости она захочет разрушить все то, что так непросто выстраивалось. Однако все случилось не по плану. Когда гулянье было завершено, и гости довольные и заметно хмельные стали расходились по своих домам, Паша вдруг горячо зашептала мне прямо в разгоряченное лицо:

– Женя, приходи ко мне завтра, я буду одна. Ты не забыл, где я живу?

– Даже если бы я захотел забыть твой адрес, то у меня ничего бы не получилось.

Вот и нехитрый секрет тех взглядов, что она вроде бы и ненароком бросала в мою сторону.

Через десять лет мы опять были вместе. И я понятия не имел, чем все это может закончиться! У каждого из нас была своя жизнь, за прошедшие годы я успел понять, как может любить женщина. По-настоящему, до самопожертвования, с готовностью отдать себя всю, только лишь за то чтобы быть рядом, пусть даже если отношения будут короткими, безо всякой надежды на продолжение. Но ни у меня, ни у Прасковьи не было никаких обязательств. Мы встречались лишь для того, чтобы провести несколько часов вместе, а потом также безо всяких обещаний разойтись. Меня это вполне устраивало. Похоже, что Прасковья тоже не тяготилась такими отношениями.

И вот сейчас ее слова, высказанные в качестве претензии, для меня были совершенно в новинку, и я даже не понимал, как мне следует на них реагировать.

– Хорошо, извинения принимается. Пойдем в комнату.

Нередко у меня возникало чувство, что однажды я к ней приду, а она мне просто не откроет дверь, потому что будет не одна. Мы подошли к самому краю наших отношений, и что находится за этой пропастью я совершенно не представлял.

– От тебя пахнет женскими духами, – неожиданно нахмурилась Прасковья. – Ты решил сразу после свидания пойти ко мне? У тебя с ней ничего не получилось?

– Ты напрасно меня обижаешь. Я был ресторане с отцом, там какие только запахи не витают.

Наши отношения после года свиданий перерастали в устойчивую кислятину. С этим следовало что-то делать. Может просто вырезать их из воспоминаний и начать все сначала? Безболезненно не пройдет, – тот самый случай, когда не поможет никакая хирургия.

– Взял бы да и пригласил меня как-нибудь в ресторан.

– В следующий раз так и сделаю.

Прошли в спальную комнату. Привычно и безо всякого стеснения, как это делают супруги, прожившие вместе уже не один год, сняли с себя одежду.

– Только давай не будем торопиться. Я по тебе соскучилась.

– Обещаю, у нас вся ночь впереди.

Раздались громкий ритмичные удары. Это не колокольный набат, не не тревожный сполох, оповещающий о бедствии, это стук двух сердец, бившихся за счастье.

Г Л А В А 6

СТРЕМНАЯ ТЕМА

Сокол-сапсан, подхваченный прохладными потоками воздуха, разрезая узкими изящными крыльями глубину голубого неба, забирался все выше пока, наконец, не достиг самого верха и не превратился в едва различимую темную точку. Птица описывала широкие круги, прекрасно чувствуя себя в воздушных течениях. Хищной птице нравилось ощущать крепость своих крыльев, чувствовать стремительный полет, осознавая, что и за тысячи километров вряд ли отыщется птица сильнее и стремительнее. Иногда сокол, проверяя крепость своих крыльев, со свистом разрезал прозрачный настоянный на летних травах воздух, чтобы потом вновь свечой взмыть в воздух и, отдавая свое легкое тело во власть воздушного океана, расправив крылья, легко парить над округой, обозревая землю за сотни верст вокруг.

Певчие птицы, осознавая угрозу, приумолкли. Лишь в высокой густой траве раздавалось стрекотание беззаботных кузнечиков и где-то далеко, на границе леса и порыжевшего луга, громко и заливисто верещали цикадовые, а им, будто бы возражая, цокотали сверчки. Обыкновенная идиллия, каковую можно встретить только в летние дни.

На поляне под сеткой, привлекая внимание высоко парящего сокола-сапсана, бился сизый голубь, привязанный к колышку за одну лапку. Все его старания были тщетны, путы оказались крепкими, – вырваться не удавалось. На какое-то время голубок успокаивался, словно собираясь с силами, а потом вновь начинал яростно трепыхаться, как если бы намеревался взмыть в воздух.

– Как ты думаешь, – спросил Федор, – сколько будет до сокола.

Всякий раз, когда сокол поднимался на небосвод, меня тоже занимал этот вопрос, но еще больше меня удивляло с какой скоростью он спускался с небес.

Подумав, отвечал:

– Не меньше километра. Если бы больше, так мы бы его просто не разглядели. Хотя залетает он и повыше. Километр на четыре.

Фёдора к соколиной охоте пристрастил его дед, которого в свою очередь этому непростому промыслу обучил его отец. Дряхлый, уже преклонного возраста, с длинной по пояс бородой, он днями и ночами пропадал на высоких пойменных лугах Казанки – топкой, неширокой, поросшей по берегам камышами и тростником, изобилующий водоплавующими птицами и зверьем, – и представлялся воплощением уходящего в небытие устарелого мира. Дед ходил по лугам, держа на кожаной перчатке сокола, который по его команде поднимался узкими кругами, чтобы с высоты произвести атаку на птицу, запрятавшуюся в зарослях. Как-то незаметно для самого себя я тоже увлекся соколиной охотой, нередко пропадая с Федором целыми днями в лесах.

Место для укрытия мы выбрали в густой лещине, с которой хорошо просматривался голубь под ловчей сетью, лежавшей на большой поляне, заросшей васильками и ромашками. Во все стороны от низины тянулся можжевельник, поднимавшейся едва ли не в человеческий рост. Через его густую, торчащую во все стороны хвою, наблюдалась голубая ткань неба, в которой, наслаждаясь полетом, парил сокол-сапсан.