Читать книгу Не бойцовский клуб - Евгения Гришковец - Страница 1

Если у бойцовского клуба было главное правило: никогда не говорить о бойцовском клубе, то главное правило женского клуба это вещать о его существовании на всех углах, искать любые свободные уши. Аренда сама себя не оплатит…

Виктория медленно, пробуя каждый шажок на вкус, шла к дому. Она очень боялась упасть и повредить свою многострадальную спину. Поясница давно начала ныть, но раньше это было изредка, а теперь всё чаще и чаще.

На дворе стояла минусовая температура. Южная зима неказистая, но упрямая всё никак не хотела уходить, хотя уже начался март. Было скользко, потому что сначала шёл тёплый дождь, потом ночью вдруг резко похолодало, а утром дороги превратились в каток, который сверху припорошил снег. Снег шел весь день, так что к вечеру маскировка льда на асфальте стала полной.

Виктория сама лично видела, как перед нею идущий мужчина вдруг изобразил танцевальный трюк из аргентинского танго и грохнулся прямо на спину с громким стоном. Вика машинально схватилась за собственную поясницу и стала идти со средней скоростью пенсионера.

С недавних пор в их доме на первом этаже с торца здания некий салон арендовал помещение. И когда Вика возвращалась пешком, она всякий раз утыкалась взглядом на это помещение. Сбоку имелись ступеньки, а само помещение выходило на улицу прозрачной стеной в полный рост. Было отлично видно всё, что находилось в этом салоне, а именно кушетка для массажа, красного цвета диванчик для ожидания клиентами своего сеанса, рядом же столик, на котором стояла чашечка чая или кофе. В общем, это был массажный салон, определённо. На вывеске было начертано золотыми буквами одно слово “Тело”, и Вику немножко коробило от такого прямого намёка, чем ей лично стоило заняться. Телом. Своей спиной.

Она так устала стоять в автобусе, ведь Павел ясно сказал, даже не сказал, упомянул, что машина понадобится ему. Вика возвращалась из их загородного дома в город каждые выходные. В квартире здесь ее ждала дочь и бабушка. За городом жила сама Вика со своим гражданским супругом. Они держали собак в вольерах, на передержке, дома, а рядом была площадка для собак, где Вика их дрессировала.

Виктория была кинологом, а Павел, кем был Павел? Вика даже остановилась на особенно скользком участке дороги будто бы для того, чтобы не упасть, а на самом деле задумалась вдруг, а чем занимается Павел, кроме того, что берёт их машину, когда ему вздумается? Вот так дела! Десять лет они вместе живут, а она только сейчас подумала об этом?

Нет, Павла нельзя упрекнуть в том, что он лентяй, он всегда на подхвате, всегда делает то, о чем она его просит, но почему она должна просить? Почему вот сейчас она идёт пешком, вместо того, чтобы ехать на машине? Как-то так вышло, что ездит она к собственной дочери и матери, вроде, как свои прихоти выполняет, а Павлу машина для дела нужна.

Вика чуть не всплеснула руками, осознав такие свои мысли. Ну что же, раз она исполняет свои желания, значит, она сейчас пойдёт в этот салон, который так и манил светом, и запишется на курс массажа!

Словно канатоходец, Виктория добралась до ступенек, преодолела их и потянула на себя тяжёлую дверь с вывеской “Тело “. В салоне было так ослепительно светло, что Вика на секунду прикрыла глаза. Когда она подняла веки, то увидела прямо перед собой приятную девушку в белом модном медицинском халатике. Бейджик на груди гласил, что это Светлана, массажист. Вика сразу поняла, что в салоне больше никого нет, так глубоко застыла в глазах Светланы жажда общения и страх одиночества.

– Здравствуйте… – пробормотала Вика.

– Здравствуйте! – воодушевленно пропела массажистка.

– Мне нужен массаж… Сколько стоит… целый курс? Спина болит. Давно, очень давно.

Следующие полчаса Виктория возлежала лицом вниз на массажном столе и рассматривала в отверстие для головы красные мокасины Светланы. Больше в голове её не было никаких мыслей. Ни тени Павла с его эгоизмом, ни дочки с матерью, ни, главное, спины.

После того, как Светлана оставила в покое спину Виктории, в салоне зазвучала умиротворяющая мелодия. По густому запаху ванили Вика поняла, что массажистка зажгла ароматическую свечу. Вставать с кушетки не хотелось, и по опыту, Вика знала, что будет сейчас выглядеть не лучшим образом. Отечное лицо с яркими следами от отверстия на массажном столе, всклокоченные волосы.

Но лежать долго было неудобно. Это не в её характере. Вика не умела быть неудобной, хотя очень хотела бы этому научиться. Если бы она стала такой, то сейчас бы не ехала в маршрутке, плотно утрамбованной людьми. Она бы ехала на автомобиле, а Павел бы разгуливал пешком. И, вообще, будь Вика неудобной, её дочь и мать жили бы за городом с нею и Павлом, а городскую квартиру они бы сдавали. Но Вика удобная, поэтому на ней ездят все, кому не лень. Дочка не хочет жить за городом, и Вика смирно подчиняется и таскает свою больную спину каждые выходные через весь город. В общем, Вика встала с массажной кушетки и с сожалением в голосе обратилась к Светлане:

– Спасибо… У вас чудесный салон и золотые руки. Сколько я вам должна?

Светлана отреагировала странно: хмыкнула и невесело ответила, что салон скоро, наверное, закроют, так как хозяйка не хочет оплачивать аренду.

– Я уже ей говорю, давайте бесплатно какие-то курсы откроем или что-то ещё, народ пойдёт, слух пойдёт, на массаж будет больше клиентов. А она такая, знаете, не слишком поворотливая, и, не слишком, амбициозная что ли. Махнула рукой. Говорит, ну закроемся. Конечно, ей то все равно, у неё не горит, и даже проблем меньше, если салона не будет. А мне новое место искать! Извините, что я так разговорилась… Обидно просто. Салон красивый, новенький, район хороший. Спальный. Ну, и главное, я рядом живу. Мне удобно.

Виктория одевалась и прислушивалась к Светлане вполуха. Она больше думала о том, что впервые за эти последние недели довольно спокойно достаёт до обуви. Сгибаться легко.

– Так я смогу десять сеансов у вас тут пройти или вы закроетесь?

– Думаю сможете. Как раз продлится агония этого салона на вашей оплате… Только подряд хорошо бы. Десять дней.

Вика минутку подумала. Ей в понедельник нужно обратно уезжать. Павлу нелегко будет управиться одному. Две собаки в доме, пять в вольерах. Плюс ещё нужно тренировать на площадке. Вика с тоской подумала о том, что в понедельник придётся ехать из города рано утром, чтобы избежать пробок. Насмарку будет сегодняшний сеанс массажа, зря будут истрачены деньги, и потом, если она сляжет со своей спиной, кому от этого будет лучше? Уж точно не её родным. А Павел что? Цокнет языком, подкачает головой, как уже было в таких случаях, и заляжет на диван, рядом с нею. Она болеет, ну и он сразу за компанию. Вика совсем не может на него положиться, когда дело касается серьёзных вещей.

– Да, я прохожу все десять сеансов!

Светлана улыбнулась.

– Я запишу вас в тетрадочку. На какое время вам удобно?

Вика вышла из салона и подумала, как не обрадуется Павел от её известия. И головой она понимала прекрасно, что её это решение остаться в городе самое зрелое и взрослое из всех, которые она принимала в последние месяцы, но всё равно сообщать Павлу ей не хотелось. Она завтра позвонит. Сегодня Вика не будет себе настроение портить.

***

Севиля лежала, скорчившись, на ледяном кафеле. Она прижимала ладони к животу, силясь остановить то, что неизбежно. Арсен снова выбил из неё ребёнка. Такой вот современный, бесплатный способ предохранения.

Севиля уже знала эту боль. Сначала физическая боль со спазмами и тошнотой, а потом, когда уже всё закончится, приходит боль душевная. Да, у них уже есть двое малышей. Вон старший даже не смотрит уже на неё, на мать. Только младшая подбежала, погладила по волосам её и снова запросилась на коленки к отцу, ведь так редко Арсен уделяет ей внимание.

Севиля стала подниматься, чувствуя как кружится голова и нарастают спазмы в животе. Она хрипло крикнула мужу, чтобы он вызвал скорую, а сама поплелась в ванную. Арсен с готовностью ссадил дочку со своих колен и начал деловито разговаривать с оператором скорой помощи. Севиля слышала его голос из ванной. Голос невозмутимый, важный, какой только бывает у мужчин после того, как они устроят взбучку жене.

Потом её трясло в машине скорой помощи. Девочка-фельдшер безо всякого сочувствия глядела на Севилю, контролировала давление и степень кровопотери. Она была напряжена, наверное, недавно работает. И напряжение не давало ей ни шанса на проявление человечности.

Севиля глотала не пролитые слезы и сама не осознавая, пророчила девчонке свою же судьбу. Посмотрим, как ты запоешь, когда твой любимый муж будет тебя учить уму-разуму!

Потом была операционная, потом палата. И Севиля вздохнула с облегчением, всё самое болезненное позади. Она лежала, уставившись в высокий потолок старенького бюджетного здания, скучала по детям, но и радовалась от того, что не нужно ещё пару дней варить, резать, мыть.

Севиля знала такое своё состояние, скоро оно захватит её всю. Что-то с гормонами. Ей одновременно будет и радостно, и горько. Радостно от того, что завтра ее навестит Арсен, и все женщины-соседки по палате будут ахать и охать, от того, какой у неё красивый и заботливый муж. А горько ей будет от правды и от того, что быт снова захлестнёт её могучей волной. Она так устала!

Севиля злилась сама на себя. Ну что же она себе позволяет? Дети у неё желанные, мужа она обожает. А то, что второй выкидыш у неё за последние три года, как шепчутся золовки её, что нормальная жена сможет удержать ребёнка в себе, даже, если муж учить вздумает. Ревнивая она очень, вот в чем беда. Не выносит Севиля того, что Арсен гуляет, что разместил свою фотку на сайте знакомств. Как ей было удержатся от упрёков? Севиля не умеет делиться, тем более тем, что должно принадлежать только ей одной!

Сколько раз она обращалась к гадалкам, которые обещали сделать такой приворот, что Арсен и взглянуть на других женщин не посмеет? Врут всё гадалки! Пользуются ее ревностью. Севиля сжала зубы от внезапного спазма внизу живота. Господи, она думала, что все закончилось.

Севиля громко закричала, не обращая внимания на то, что женщины в палате дремали после обеда. Севиля никогда не обращала ни на кого внимания. В приоритете у неё только Арсен! Всегда так было. Как только родной отец вложил её пальчики в большую лапищу Арсена, будущего мужа. Отец уже умер. Видел бы он, что себе позволяет его протеже! Севиля продолжала кричать на всю палату. Начался переполох. Под нею будто расплывалась море крови. Конечно, видел её дорогой отец, всё видел, но жена должна подчиняться мужу. Верно?

Сначала её растили в семье будто принцессу, внушали какие-то сказки про то, что она будет королевой, хотя Севиля никогда бы не назвала свою собственную мать королевой, но мало ли что, как у других бывает. Она, Севиля, будет королевой, и муж будет носить её на руках и покупать дорогие украшения. А что по итогу получается? Обманули!

У Севили потемнело в глазах, она чувствовала, что её куда-то везут и хотела встать, но не могла заставить своё тело двигаться, как не могла заставить Арсена не глядеть на других женщин. Севиля слышала шум металлических инструментов, понимала, что её снова готовят к какому-то вмешательству, но ей было почти всё равно. Она и правда устала. Подошёл кто-то в белом одеянии, положил ей руку на лоб, и Севиля бы заплакала от того, что после смерти отца никто не проявлял к ней жалости. Но она не могла заплакать, потому что волны наркоза уже уносили её. Наркотический сон, такой сладкий, мгновенный, но зато ещё больнее пробуждение.

Севиля проснулась от боли внизу живота и снова начала кричать. Она была уже в палате, был поздний вечер, а может быть и ночь. На Севилю зашикали, кто-то зашикал на тех, кто зашикал. В общем, какая-то возня. Севиля перевела дух, но тут боль отпустила. Она приподнялась на локтях и оглядела вытянутую прямоугольной формы палату, с огромным окном. Севиля лежала возле двери, остальные три кровати стояли ближе к окну. На каждой из них полусидела-полулежала женщина. И все трое пялились на неё. Сердито, но и сочувственно. Севиля такого терпеть не могла.

– Ну, чего смотрите? Разбудила? Так мне больно. Что молчать должна? – Прохрипела она и тут же захотела пить, аж закашлялась.

И удивительно, никогда такого отношения от женщин Севиля к себе не наблюдала, но одна из её соседок встала с кровати, налила из своей бутылки в разовый стаканчик воды и подошла к ней. Севиля жадно опустошила стакан и хотела смять его, выкинуть грубо, как она обычно обращалась с уже ненужными вещами. Но какая-то подозрительная тишина оглушила её. В палате будто показывали фильм, где она, Севиля, была главной героиней.

Раньше женщины все, кроме матери, вызывали в ней дух конкуренции, и относились к Севиле соответственно: подставляли или не доверяли своих тайн. А тут ей дали воды, не закрыли рот, когда она кричала, никаких жалоб на её шумность.

– Что, вообще, тут происходит? Что со мной?

Севиля ощупала свои руки и ноги, густые жёсткие волосы, она целая, всё нормально.

Женщины переглянулись, а та соседка качнула головой. Молчите!

– Это тебе к врачу завтра нужно будет. На обходе скажут тебе всё. А сейчас отдыхай. И нам спать нужно. – Соседка пошла ложиться, но Севилю не устроил этот ответ. Оказалось, её соседки по палате все знали о ней, а она сама не в курсе?

Севиля смирилась, хотя это было на неё совсем не похоже, но она крутилась и металась полночи в кровати как в тюрьме своей личной. Она жаждала утра, она жаждала врачебного обхода, когда она сможет задать вопрос докторам, что с нею, вообще, сделали. Почему так странно себя ведут её соседки? Под самое утро Севиля забылась беспокойным сном.

От шума тележки, в которой развозили завтрак для пациентов, Севиля очнулась. Ничего в палате не изменилось. Всё те же лежащие, печальные её соседки в количестве трёх, и она сама, Севиля, только что потерявшая ребёнка на крохотном сроке, но всё же: ребёнка. Севиле стало жалко себя. Она почувствовала, как перехватило горло, и слезы заслонили взгляд.

Да век бы не видеть эту палату! Этот скорбный завтрак с неизменным узеньким кусочком хлеба. Эти белые тарелки, это неторопливое поедание каши, стук столовых приборов. Севиле казалось, что она полжизни провела в родильных домах.

Потом было томительное ожидание врачебного обхода. Севиля слышала, как двое соседок переговаривались друг с дружкой тихом шёпотом. Она обратила внимание, что женщины уже совсем не молодые. Одной было лет пятьдесят, другая ещё старше. Они выглядели гораздо оптимистичнее, чем третья соседка по палате. Та точно плакала полночи, судя по её красным глазам и скорбным складкам вдоль рта. Женщина была примерно лет тридцати, она лежала и глядела в потолок, при этом её пальцы непрерывно перебирали кончик одеяла. Это нервировало Севилю. От нечего делать она наблюдала за этими движениями, но время всё равно тянулось и тянулось. Только в одиннадцать утра к ним в палату зашёл врач в сопровождении двух студентов.

Севиля сразу поняла, что это студенты. Слишком молоды, слишком наивны. Трое мужчин! Будут разбираться с их женскими болячками. Севиля замкнулась, забыла, что хотела спросить. Врач со студентами направились к большому окну, по обе стороны которого лежали две немолодые женщины. Севиля невольно стала прислушиваться. Беседа шла довольно в позитивном русле. Раз или два студенты даже смущённо заулыбались, а одна женщина, вообще, рассмелась в голос. Севиля расслабилась и хотела даже отвернуться к стене, но процессия вдруг направилась прямо к ней, минуя заплаканную молодую женщину. Только врач мягко коснулся безжизненной руки и что-то пробормотал.

Севиля приподнялась на тощей подушке и скривилась от неудобства. Спиной она чувствовала неудобную спинку у кровати. Она бы свернула одеяло и подоткнула бы его себе под спину, но ей вдруг стало зябко и потом пришлось бы оголить ноги и больничную безобразную ночнушку.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор, сверяясь с бумагами, которые перед ним держал услужливый студент словно живой пюпитр.

– Я? Да, вроде ничего, сегодня муж придёт, хочу попросить меня забрать. Домой нужно. Дети там. Муж тоже… – Севиля по обыкновению принялась тараторить, как будто весь мир интересовали её обстоятельства.

– Мы провели вам экстирпацию матки. Это была крайняя мера, но, к сожалению, без этого обойтись было никак. Из-за профузного кровотечения.

***

Вика поднималась в лифте, смотрела на себя в зеркало,создавала голливудскую улыбку. Никак она не привыкнет к тому, что её дочь живёт практически отдельно от неё. Вроде бы она сама так захотела или настаивала бабушка, уже и не вспомнить. Всю рабочую неделю двенадцатилетняя её дочь Алина была в городе, а Вика – за городом. Нельзя было сказать, что Алина не поладила с Павлом, она скорее не поладила с матерью, с самой Викой, и так было задолго до появления Павла в их жизни. Но Павел всё же явился катализатором.

Уже раздельное проживание матери и дочери не казалось чем-то диким, но в глубине души Вика знала, что она не доработала, не дотянула, не сладила. У Алины начинался переходный возраст, и рядом с нею должна быть мать, а не бабушка. Бабушка может что-то не заметить, а мама увидит всегда. Но мама за городом со своими любимыми собаками.

Вика закусила губы, чтобы не появились слезы на глазах. Массаж спины принёс ей какую-то эмоциональную чувствительность. Дверцы лифта с еле слышным шипением раздвинулись, и Вика вышла на своём этаже. Яркий свет на этаже ослепил ее. Вика глубоко вдохнула и вставила ключ в дверной замок. В квартире было тихо. Вика принялась раздеваться в небольшой прихожей. Никто не выглянул к ней. Не поинтересовался, как она доехала, как она себя чувствует. Что у неё за семья такая?

Павел всегда интересовался если не ею, то содержимым её сумок. Что-то вкусненькое пытался отыскать. Вдруг Вика привезла из города что-то сладкое, что-то к чаю?

От таявшего снега под ботинками образовались лужицы. Вика пошла в ванную и взяла тряпку, чтобы вытереть. Она заметила, что тряпка была грязная и с сожалением поняла, что придётся снова все выходные драить больше квартиру, чем общаться с дочкой. Конечно, можно и нужно совместить общение и уборку, но обычно у неё это не получалось. Хотелось, чтобы мать с дочкой жили в чистоте, а о душевной гармонии думать было некогда. За выходные нужно было успеть наполнить холодильник, наготовить полуфабрикатов, убраться опять же.

Вика вытерла пол в прихожей и вошла в комнату. Мама её дремала в кресле, вязание давно выпало из её рук, валялось полураспустившейся пряжей где-то в ногах. Алина лежала на своём диванчике и играла на телефоне. Она подняла глаза на мать, кивнула и продолжила играть. Вика пошла готовить ужин. Мама ее была не привередливой, и ей годилась даже пустая гречка со сливочным маслом, но перед Алиной придётся хорошенько потанцевать. Дочь ела исключительно наггетсы, причём не самодельные. И каждый раз, когда Виктория жарила на растительном масле покупные полуфабрикаты, она себе ставила очередную зарубочку на дереве своих материнских не достижений.

Потом они ужинали. Все втроём в молчании, погружённые в свои мысли. Вика думала о том, что скажет Павлу. Мать её думала о том, что Алина совсем от рук отбилась и отвратительно стала учиться. Алина думала о том, о чем думают подростки: о миллионе вещей, которые никто и никогда не сможет понять, поэтому свои мысли нужно всегда держать при себе.

***

– Что это за экстирпация? Что вы со мной сделали? – высоким голосом стала спрашивать Севиля, но ей было уже всё понятно. Она, вообще, была женщиной очень сообразительной, и всегда всё схватывала на лету, но природная наглость мешала ей разбираться с источниками проблем, мешала ей погрузиться глубже в любую тему. Севиля понимала с полуслова и сразу начинала качать права. – Почему вы мне что-то сделали? А теперь хвост поджали и толком не говорите об этом? Доктор, я не понимаю, почему эти мальчики… (Севиля указала на студентов)… будут все слушать, будут всё знать!?

Доктор был опытный, работал давно, и, возможно, даже принимал роды у матери Севили, и держал эту кричащую женщину в образе новорождённой на своих руках, поэтому его совсем не испугали, совсем не удивили её крики. Он только досадливо покосился на студентов и заговорил ещё спокойнее.

– Севиля, я присяду? Смотрите, у вас открылось обширное кровотечение, и речь шла о том, чтобы сохранить жизнь. У нас не было альтернатив, к сожалению. Я приглашу к вам психолога. Понятно, что это тяжёлая ноша. У вас есть двое детей, это будет вам утешением.

– Утешением? Не вам решать! Вы меня лишили матки! Я заявлю на вас в полицию! – Севиля кричала так громко, что вибрировал воздух перед её ртом. Она чувствовала,как рассекается пространство от её криков, но слабость брала свое, и голос её утихал. Севиля устала кричать. Она не смирилась, но голос её затих, и по примеру женщины на соседней кровати, она начала пальцами перебирать край постельного белья. Она даже не заметила, как медсестра ловко и быстро сделала ей укол в сгиб локтя. Севиля беззвучно раскрывала рот словно рыба, потом тяжёлые веки её закрыли вечно беспокойные круглые глаза. К вечеру Севиля их открыла. Она проспала обед и едва не проспала ужин. Под стук вилок о тарелки Севиля пришла в себя. Это входило уже в традицию: просыпаться от шума, который неизбежен при принятии пищи. Севиля так подумала и даже усмехнулась про себя той частью своей души, которая была ещё в детстве, когда все вокруг неё бегали, а отец искренне считал её принцессой, отрицая всякие намёки на то, как обычно складывается жизнь взрослой женщины в армянской семье.

***

После смерти горячо любимого гражданского мужа Аня лежала в кровати пару месяцев. Она бы и дальше лежала, не будь у нее собачки. Собачка, в принципе, была комнатной, но Аня всегда её выводила, пока Михаил Петрович был ещё жив. Они любили, взявшись за руки, прогуливаться по тихим улицам спального района, а впереди них бежала собачка. Злата. Детей у супругов общих не было, но была эта собачка. Сейчас она старенькая уже, но всё ещё живая, всё ещё хочет есть и хочет делать свои дела не на подстилку в комнате, а на зелёную травку на улице. Поэтому Аня вставала и выходила на улицу два раза в день, а всё остальное время она лежала, уставившись в потолок. Лежала и поначалу плакала, а потом просто лежала.

Михаил Петрович ведь был ещё молодым мужчиной. Подумаешь, 51 год всего. Что это за возраст? Он был в самом расцвете сил и пребывал в гораздо лучшей физической форме, чем Аня. У Ани был лишний вес, у Михаила Петровича он отсутствовал.

Каждый вечер их пару можно было увидеть на улице. Мужчина шёл энергично и было видно, что он сдерживает шаг, чтобы его спутнице было комфортно идти с ним за руку. Вечером на город сползали тёмные тени, но всё равно нельзя было не заметить светящиеся глаза супругов. Они вечно что-то обсуждали: то прочитанные книги, то просмотренные фильмы, то просто жизнь. Их дорога обязательно проходила по кусочку почти нетронутой природы в их спальном районе. Там было несколько раскидистых деревьев, где-то в кроне которых поселилась кукушка. Зимой она молчала, может быть, улетала в другие края, но с первым теплом нельзя было представить это место без её тревожного зова.

Иногда кукование длилось нескончаемое количество времени, и они успевали пройтись тут несколько раз, но бывали вечера, когда она внезапно замолкала, прокуковав всего несколько раз. Потом Аня вспоминала, что перед смертью супруга, так часто бывало, что птица останавливалась неожиданно, оставляя после себя звенящую тишину. Или Аня сама себе это напридумывала? Она была сама не своя после похорон. Но оказалось, что это было относительное благополучие стабильность, в которой Аня беззаботно пребывала полгода.

В один совсем не прекрасный день, когда она уже вернулась с прогулки со Златой и успела помыть ей лапки, в дверь позвонили. Аня так отвыкла от внезапных появлений кого-то возле своих дверей, что не сразу поняла, что нужно делать. Нужно ведь просто подойти к двери, заглянуть в глазок, и если человек знакомый или выглядит не опасно, то повернуть защёлку и приоткрыть дверь. Пока Аня соображала, Злата уже исполняла свою пляску у входа, путаясь в четырёх тонких, куриных лапках. Лапы у пожилой собаки с возрастом усохли и выглядели словно барабанные палочки. Злата нервно суетилась в ожидании Ани, которая медленно шла, на ходу поправляя пучок из жидких волос. Кто бы это мог быть?

Доставка продуктов была вчера. Соседей она не заливает. В городе у неё никого, кроме мужа не было. Подруга бы предупредила, что зайдёт. На пороге стоял мужчина, молодой, с прилизанными волосами, в сером костюме, с тяжёлой кожаной папкой под мышкой. Какой-то менеджер из американских фильмов о карьере. Аня открыла дверь, как открыла ящик Пандоры. С того визита её жизнь переменилась, она узнала очень многое о своём умершем супруге, узнала много о своей жизни, много о своём десятилетнем гражданском браке, который она наполнила воспоминаниями о розовых единорогах и романтическими иллюзиями. Аня превратилась после того визита в струну, до которой, если дотронешься, раздастся жуткий, резкий звук.

Молодой человек сообщил Ане, что квартира, которую она с любовью обставляла вместе с Михаилом Петровичем, выставлена бывшей его супругой на продажу. Супруга Елена вступила в законное наследство, как и положено, через полгода после смерти Михаила Петровича. Ах, это так естественно, и не будет ли столь любезна Анна покинуть эту квартиру, как можно скорее.

Молодой парень все тараторил и тараторил, попутно он оглядывал квартиру, заходил туда, куда его не звали, даже в спальню. Аня следовала за ним, загипнотизированная его наглостью и деловитостью. Она всё никак не могла проснуться. Она очнулась только, когда парень ещё раз уточнил, что бывшая супружница Михаила Петровича хотела бы иметь это жильё свободным для продажи, как можно быстрее. Итак, ведь пришлось ждать полгода. Сейчас выгодно можно продать никому не нужную квартиру, ведь у Елены большой просторный двухэтажный коттедж за городом. Аня прислонилась к стене боком и переспросила:

– А куда же мне ехать?

– Анна! Но мне не давали подобную информацию. Думаю, что это не входит в мои компетенции. – И парень улыбнулся, показав желтоватые зубы. Лучше бы он не улыбался. – Так вы освободите до конца недели квартиру?

– Но куда же я пойду? Аня опустила глаза на Злату, которая присела, так как была стара и быстро уставала.

Парень перестал улыбаться и тут же превратился в крысеныша. Прищурил глаза и сказал, что его эта тема не касается. Когда он исчез, Аня стала искать телефон, сначала как-то вяло, по привычке, но в голове её вдруг чётко возникли вопросы, много вопросов. И главный был в том, куда ей, действительно, идти?

В городе у неё была одна подруга. И не сказать, чтобы такая близкая, что без стеснения пустит в дом надолго, может на пару ночей, даже недель, не более.

Похоже, что речь шла о том, чтобы вернуться в родной город, из которого она сбежала сразу после школы. Там жила её мама и отчим в однокомнатной квартире. Туда что ли ехать? Туда возвращаться? На это намекал тот крысеныш, что разрушил её жизнь, её спокойное пребывание в горе? Или это не он разрушил?

У Ани в голове мысли исполняли дикий первобытный танец, она, вообще, плохо осознавала, что происходит, какой сегодня день, какое число! Злата тонко поскулила, напоминая о том, что ей до сих пор не дали еды. Аня пошла насыпать ей корм. Так неряшливо получилось, половина высыпалась на пол. Аня почувствовала злость. Какое-то новое чувство. Она уже забыла. Возле пакета с кормом лежал телефон, давно забытый и ненужный, но заряд ещё держал на последней черточке. Аня схватила телефон и вдруг поняла, кому она собиралась звонить. Михаилу! Супругу.

Истерический смех повалил Аню на пол. Она каталась по полу на кухне и хохотала, а слезы лились, не переставая. Злата испугалась такого поведения своей хозяйки и стала выть. Через пару минут обессиленная Аня взяла себя в руки и даже погладила собачку.

– Ну, ну, не плачь, мы справимся… Успокойся, деточка. Успокойся. Мы надерем уши этому пареньку. Он ещё пожалеет, что заявился к нам. Он пожалеет. И Елена! Ты помнишь Елену? Я её видела пару раз. Высокая и тощая как жердь. На мужика похожа. Стрижка короткая. Фу! Мужик, а не женщина. Как только Михаил Петрович мог с нею прожить всю свою молодость? Жаль, что он не встретил меня раньше. Может быть, он тогда и не умер так рано!

***

У Татьяны были короткие волосы, большие удивлённые карие глаза, тонкие небольшие губы, курносый носик. В молодости от Татьяны было глаз не оторвать. Эгергичная и весёлая медсестра в белом халатике. С лёгким характером. Поклонники вились. Татьяна выбрала одного, двухметрового зануду. Противоположности сходятся. Это верно. Он медведь, а она зайчик. И так никогда и не стала зайчихой, даже с возрастом, просто превратилась в пожилого зайчика. Глаза перестали быть яркими, но удивление так и не ушло из них. Карие глаза подернулись слезливой дымкой.

Когда рядом никого не было, с тонких аккуратных губ слетала улыбка. Двухметровый супруг был послан далеко и надолго. Она не жалела. Слишком много крови у неё он выпил. Слишком много. В ней не было двух метров роста, так метр с половинкой от силы, но в ней была здоровая энергия весёлого человека, а осталась со временем пустая оболочка, болезненное сверхвозбуждение, сверхтревожность, натужный хриплый хохоток.

В коллективе шептались, что периодически Татьяна ложилась в клинику неврозов, прокапывалась и возвращалась в родную больницу. Да, так и было. Чего скрывать? Когда Татьяне каждую ночь начинал сниться супруг, когда она снова и снова видела его хитрые глаза на добродушном лице. Когда его родной голос вдруг менялся на чужой и говорил чужие слова про то, что она на работе могла заразиться. На работе, через кровь. Когда брала кровь из вены у пациента, тогда и укололась случайно, вот поэтому и три плюса в анализе на сифилис. Три плюса! Какая неаккуратная медсестра. Это же надо!

Коллеги с работы шушукались за её спиной, и каждая знала, что её супруг любит женский пол, каждая знала, а она только догадывалась. Но после трех плюсов сомнения ушли. Особенно, после того, как ему также пришлось пролечиться. Их брак убили даже не эти три плюса, а то, что он так до конца и не признался, не раскаялся, а продолжал врать в лицо. Татьяна простила бы его. Но он стоял на своём. И умолял её не разводиться. Как только эти мольбы проникали в её сны, Татьяна ложилась в клинику, а выходила оттуда обновлённой и снова глухой к воспоминаниям и к мольбам. Не трогали они её сердце, просто оставались набором слов и букв, как и должны.

Уже взрослая её дочь любила поучать Татьяну.

– Ты,мама вокруг видишь только плохое, поэтому и привлекаешь плохое. Тебе нужно проработать всё прошлое, отпустить и жить дальше, а ты варишься и варишься в одном и том же. Не надоело тебе?

Татьяна не спорила с дочерью, а иногда хотелось поспорить, особенно, когда она уже прокапалась, выспалась и проработала на групповой терапии предательство мужа. Если бы Татьяна решилась, то сказала бы дочери:

– Я не привлекаю плохое. Я видела в твоём отце всегда только хорошее, до самого последнего дня. Я проработала всё, но тело моё помнит, и не вытравить из его памяти. Каждые полгода меня начинает тошнить от таблеток, которые я принимала, чтобы излечиться от сифилиса, каждые полгода я ощущаю болезненные уколы. Не работает твоя эта психология. Я просто живу, как могу. Я сделала всё, чтобы забыть. И это пройдёт и зарубцуется только в следующей жизни…

***

Вика проснулась от яркого солнца, которое остервенело било по её закрытым векам. Прелестно, просто прелестно! Вика ненавидела это состояние, когда она проснулась раньше, чем планировала, пусть даже на полчаса. Она хотела дополнить оздоровительный эффект после массажа длительным сном. Но не тут-то было!

Что-то внутри неё не любили её самое, постоянно чинило препятствия. Вика выбирала не тех людей, не те профессии, не то место жительства, не ту еду. Всё не то. Ну, вот, и сегодняшний день пройдёт под лозунгом, что всё зря, и этот однократный сеанс массажа не принёс какой-то видимой пользы.

Вика лежала на спине и рассматривала блики солнца в виде ровных прямоугольников на стене. Светлые кремовые обои, светлая кухонная мебель и серый блестящий холодильник. Вот так теперь выглядит её спальня, а по совместительству кухня. Мать Вики и дочь спали в единственной комнате, но комнате большой, вытянутой по форме и достаточной для двоих.

На кухне тоже было довольно просторно, и Вика не чувствовала себя обладательницей маленькой квартиры. Нормальная квартира, тёплая, не угловая, с огромной лоджией, на которую можно было зайти как из комнаты, так и из кухни.

Ещё года полтора назад ее дочь Алина с удовольствием, с превеликой радостью разыгрывала её, появлялась внезапно с любого конца лоджии и заходила то на кухню, то в комнату. Алина тогда весело хохотала, а сейчас она не вылезает из телефона, и у неё появилась своя, особенная жизнь, о которой Вика мало, что знает. Как-то она пришла домой и услышала, как Алина болтает с кем-то по телефону и говорит о том, что боится, если её “спалит” мать. Именно, такое слово она использовала. Вика думала, что более нетребовательной матери, чем она не существует, а вот, поди ж ты, Алина кому-то говорит о ней совсем не так. Что у этих детей в голове?

Вика встала с дивана, который она разбирала вечерами максимально бесшумно, чтобы не разбудить мать и Алину. И неожиданно, уже давно забытые ощущения лёгкости и невесомости своего тела вдруг возникли внутри неё. Вика даже улыбнулась от неожиданности. Дела! Значит, массажу быть, а Павлу быть одному. Он справится и с тренировками, и с передержкой, и с домом.

Она-то как-то справлялась. А она женщина. Слабый пол… Вика поглядела на пол и взялась за швабру. Пока бабушка с Алиной спали она успела убрать всю квартиру и даже у них прошлась с тряпкой. Этих людей ничем не разбудить. Потом был обыкновенный день, наполненный самыми обыденными вещами. Завтрак, сборы Алины в школу, потом они с матерью заказывали еду на неделю, о чём-то болтали, потом вернулась Алина со школы. Они втроём поели, что-то обсудили, а потом Вика пошла на массаж.

Идти было три минуты, это ещё если по дороге долго рассматривать облака вычурных форм на низком небе, считать ворон или многочисленные машины. Но Вика засобиралась гораздо раньше, так манили её ощущения, когда спину разминают, каждая косточка и мышца звенит от восторга.

Вика игнорировала удивлённые взгляды бабушки и Алины. Они отвыкли от того, что она так долго будет с ними. Обычно в понедельник она уезжала сразу после того, как Алина уходила в школу.

Массажный салон “Тело” с улицы выглядел нарядно за счёт яркого освещения. За прозрачным стеклом были видны белые шкафчики, удобные диванчики, блестящая стойка регистрации, за которой Вика увидела вчерашнюю массажистку.

Вика поднялась по трём ступенькам и толкнула дверь. Внутри играла тихая расслабляющая музыка, пахло ванилью. Вика сняла верхнюю одежду и повесила ее на деревянную вешалку, стоявшую в углу. Массажистка приступила к своей работе, и снова Вика почувствовала себя живой и здоровой, снова захотелось ей что-то менять в своей жизни, и так происходило все следующие сеансы.

После одного из них в салон вдруг вошла женщина, и по заискивающему поведению массажистки, Вика поняла, что это и есть хозяйка салона. Дородная спокойная женщина средних лет, обеспеченная и, судя по внешнему виду, вполне удовлетворенная жизнью. В хорошей удобной одежде, в качественной обуви на низком устойчивом каблуке. Женщина сняла кожаные перчатки и поздоровалась с Викой и со своей сотрудницей.

– Жаль закрывать салон…Но дело решенное. Клиентов нет. Вы наша последняя надежда. Десятый сеанс? – Владелица салона избегала смотреть на кислое лицо массажистки и повернулась к Вике.

– Да, мне тоже жаль, и место хорошее, я бы ещё через полгода походила бы к вам сюда. Мне так близко. Ну что же…

– Не раскручивается как-то этот бизнес. Уже думала я здесь открыть что-то похожее на женский клуб, но сотрудников искать это головная боль. А мы сейчас за границу улетаем на пару месяцев.

– А что за клуб? В принципе, я могла бы собирать сюда людей, может быть, чаепитие, какие-то беседы. Я – кинолог, но люди ненамного сложнее собак. Тоже своего рода стая.

Вика ясно поняла, что не хочет возвращаться за город к Павлу. Похоже, он и сам неплохо справляется. За городом, конечно, хорошо. Свежий воздух, лес, гулять – одно раздолье, но гулять приходилось многие часы только с собаками, которых сдавали на передержку, с собаками, которых приводили дрессировать. Павел сейчас много трудится, но как только появится Вика, все заботы он снова переложит на её плечи.

Владелица немножко нахмурилась, будто задумалась. Вика глядела на неё, ожидая то, что скажет эта женщина: холеная, богатая, спокойная, защищённая от любых житейских невзгод. В салоне затрепетала лампочка. Надо менять, и владелица мимоходом заметила, что пришлёт завтра электрика.

– Хорошо, давайте откроем ваш этот клуб. Платить пока я вам не буду, но, если народ пойдёт, естественно, я оформлю всё, как полагается. Сейчас голова кругом с этой поездкой. Держи меня в курсе. – Женщина кивнула головой массажистке и пошла к выходу. Она спускалась по трём ступенькам, уже не боясь поскользнуться, лед испарился в одно мгновение. Внезапное наступление зимы в марте месяце позорно остановилось. Схватка с извечным противником в виде солнца и южного климата была непродолжительной.

Вика всегда была энергичной и способной собирать вокруг себя команду единомышленников, но обычно темой её бесед были собаки, методы дрессировки, породы. Вика ведь была кинологом. Сейчас же предстояло собрать компанию женщин, которые хотели бы обсуждать свои проблемы в узком кругу.

Так что, когда владелица покинула салон, нельзя было прочесть на лице Виктории большой радости. Тем более, что массажистка засобиралась домой, быстро объяснила, во сколько она приходит в салон обычно, и не проявила особенной заинтересованности к пока ещё не существующему женскому клубу. Казалось, её радовало то, что ближайшие недели новую работу ей не искать, а со своими заботами Вика пусть справляется сама.

У Вики и правда теперь появилось много забот, и это она осознала уже дома, куда вернулась после массажа. Алина сразу учуяла её настроение, очень чувствительная девочка у неё растёт.

– Ну, подумаешь, мам, организовала же ты клуб для собачников, так же организуешь и для женщин. Тебе реклама нужна, вот что! Чем твои бабуси будут заниматься в клубе?

Алина отшвырнула от себя школьный рюкзак за ненадобностью. Мамин клуб гораздо интереснее. Вика вдруг подумала, что дочери, может быть, не хватает все же общения с нею. Заинтересовалась, вроде, она ею в первый раз за этот год.

– Реклама нужна, хорошо бы маленькие буклеты сделать и раздавать их возле нашего дома. Главная «завлекалочка» будет в том, что членские взносы и их размер будут на усмотрение самой женщины. Понимаешь? И буклеты я могла бы сама сделать на компьютере, но кто их раздавать будет? Мне нужно и домом как-то заниматься… – Виктория задумчиво посмотрела на Алину. – А ты не хочешь раздавать листовки?

– Я? Мам, ну ты вообще!

– А что? С подружкой всё равно стоите, трындите, в телефонах своих. Так хоть с пользой будете стоять.

Алина закатила глаза к потолку, но обещала посоветоваться с подружкой. А Вика присела к компьютеру и стала ворожить над буклетом. Что там должно быть указано, какова, вообще, цель создания клуба? С этим было посложнее. Зачем этот клуб, для кого? Почему она так зацепилась за эту странную идею? Кто дал наводку? Вообще, это была массажистка. Она вскользь заметила, что было бы неплохо раскрутиться массажному салону, если сюда будут ходить женщины и по другим причинам. По каким же причинам?

Вика налила себе кофе и с кружкой подошла к окну лоджии. Стекло мигом запотело, и не сразу бросилась в глаза достроенная школа на месте, где раньше было огромное поле и раздолье для собачников. Одновременно со строительством этой школы, Вике пришлось перебраться со своим кинологическим клубом за город. Но зато теперь в этой школе училась Алина, которая выходила из дома за пять минут до звонка на урок.

Вика сделала глоток кофе и с тоской обвела глазами школу. Новенькое строение, большое, с тысячами окон, с сотнями входов, с несколькими футбольными полями. Красота! Так и зачем женщинам ходить в её клуб? Что там можно обсуждать? Вика наморщила лоб. Кулинария, секреты красоты, бисероплетение? Всё не то, она в этом ни разу не специалист, да и скучно ей всегда это было. Вязание не умиротворяло, а, наоборот, даже бесило и раздражало.

О чем было бы интересно женщинам говорить? Что обсуждать? Чем заниматься? Творчеством? Нет, для этого Вика не годится, и потом для этого нужен реквизит. Если это рисование, то мольберты, кисти, краски, в конце-концов. И кого она им нарисует? Сеятеля из «12 стульев»?

Вика отставила чашку с кофе и пошла к матери в комнату, которая усиленно делала вид, что считает петли. Материнское вязание всегда представляло собой хаотичные переплетения нитей с дикими узорами и странными формами, но мать любила вязать в отличие от Вики.

– Я решила больше жить в городе по времени, чем за городом с Павлом. Как ты к этому относишься? – Вика села на твёрдый жёлтый диван, который на ночь раскладывался и превращался в комфортное место для сна.

– Я? А я что имею право голоса? – Мать подняла на Вику кроткие глаза, в глубине которых таился огонёк азарта.

– Я не буду вас с дочкой как-то теснить? Может, вы вдвоём привыкли жить за эти два года?

– Не понимаю, зачем ты спрашиваешь, только мешаешь сосредоточиться на вязании. Ты себя послушай! Как можно такое спрашивать? Ты мать или я для Алины? Конечно, ты нужна ей, господи! У меня своих дел выше крыши, ещё за девочкой должна присматривать… – ворчала мать, сворачивая клубок тёмно-синей шерсти.

Вика вгляделась в лицо матери, заметила при свете дня новые метки времени, вздохнула. Мать стареет, и стареет стремительно. Конечно, Вике нужно быть с дочерью рядом, как она этого не понимала? И ведь не понимала до сегодняшнего дня, прямо до этого момента. Какие-то важные мысли всегда отвлекали её, забота о загородном кинологическом клубе, Павел, отношения с ним. С Алиной общего языка не было никогда. И, казалось, застынет она с гражданским супругом в безвременьи в том деревянном, не слишком уютном доме, где ночью слышатся звуки лесных птиц, а воздух такой густой и чистый, какой не сравнить с городом никогда.

Если бы не спина, если бы не боль в пояснице, так может она и не проснулась бы так внезапно, не осознала бы так явно, что времени осталось не так много, чтобы восстановить отношения с Алиной. Скоро придут такие времена, когда Павел станет ей ближе, чем дочь.

– Мама, я хочу задержаться в городе и…вероятно, открыть клуб для женщин. Но я не представляю, что в этом клубе будут делать женщины…

– Господи, я думала, ты снова хочешь своих собачников собрать! А женский клуб – это хорошо, я и сама бы походила в такой. А что там вы делать будете?

– Я и хотела попросить твоего совета, что там мы будем делать? Я, вроде, вызвалась, хозяйке салона массажного сказала, организую клуб, а теперь ума не приложу, как заинтересовать людей и чем…

– Да уж… – мать скептически подняла брови, – назвалась груздем, полезай в кузовок! Может, книжки обсуждать? Тогда это был бы книжный клуб, вот только ты, отродясь, книжки не читала после того, как стала взрослой. Рецепты, рукоделие все отметается. Ты у нас кинолог и отлично разбираешься в психологии собак, даже не знаю, как это можно применить для людей. – Мать покачала головой.

– Может быть это будут разные темы? Может быть, организовать поддержку, когда надо просто выговориться? Выговориться по любой теме? Каждый может говорить о том, что его волнует больше всего.

– Гм, а другие что?

– Как что? Они о своём будут рассказывать. И так и каждая может высказаться. Думаешь, ерунда? – Вика с сомнением посмотрела на мать.

– Ну, скажем, не ерунда. Правда, ведь, некоторым и высказаться ни о чем дома нельзя или на работе, сразу рот закрывают. Но все начнут болтать, кто, во что горазд, перекрикивать… А ты разнимать их будешь? Не знаю.

– Ой, хоть бы кто ещё пришёл. И я их усажу кружком и будем спокойно что-то проговаривать, зачем орать? Обыкновенная беседа, в которой героиня будет одна, а остальные могут что-то советовать из личного опыта, но, главное, поддержка, может быть, даже тишина. Иногда надо просто выговориться. Я думаю, это интересно. Почувствовать себя важной. Представь, ты говоришь, а остальные слушают.

– Ну, не знаю. А что говорить? Всё-таки темы нужны какие-то, а то поток сознания польётся ни о чем. Кому это интересно, кроме говорящего?

Мать пошла на кухню, а Вика снова с тоской заметила, что она необратимо приобретает все те изменения, что свойственны старым людям. Походка вразвалочку из-за больных суставов, медленное передвижение тела в пространстве, чтобы, не дай бог, не погнуть себе что-то, не сломать. Ей придётся ухаживать за матерью скоро, а не за Павлом, даже не за Алиной. Тем более не за так горячо ею любимыми собаками, в поведении, которых, она, действительно, разбиралась лучше, чем во всём другом, что только есть в жизни.

– Знаешь, есть одна «завлекалочка», что мне пришла в голову. Я думаю, стеклянные эти стены мне на руку. Я поставлю столик, я поставлю стулья, и с улицы будет видно, как сидят расслабленные женщины и беседуют о чем то, попивая чаек, смеются, а вокруг свет, чистота, красота. В том салоне уютно. Пальмы по углам стоят в кадках. Ты же его видела, это салон? – уточнила Вика.

– Видела. А ты уверена, что кому-то захочется на публику с улицы пялиться? Мне бы не хотелось говорить о чем-то личном, пока на меня смотрят прохожие…

– Да, ты права, наверное. Тогда нужно будет пальмы к стеклу перетащить так, чтобы мы видели улицу, а нас не видели. В общем, пора создавать рекламные буклеты, и просить Алину их раздавать на улице.

Вика принялась за работу. Включила компьютер, и пальцы залетали над клавиатурой, а на столе рядом лежал телефон, на который беззвучно приходили бесчисленные сообщения от Павла. И каждое новое сообщение становилось всё злее и откровеннее по содержанию. Я не справляюсь. Ты нужна здесь! Я болен. Я устал. Это твои собаки, а не мои. Я их выгоню. Сама разбирайся! Но Вика не хотела читать сообщения, хотя с её организаторскими способностями не составило бы труда быстро решить все вопросы Павла.

Вике стало не интересно. Раньше было больно, от того, что так не ценил её Павел. Хотя она не могла бы сформулировать это так точно, был просто всегда какой-то нездоровый осадок после общения с ним. Инфантильный характер у Павла. Так она это называла и продолжала жить с ним, снимать дом, дрессировать собаку, создавать из пустого поля площадку для них же, созывать владельцев собак за город, рекламировать им свежий воздух и раздолье. Она тогда многих собачников из города перетянула на свою сторону.

А сейчас ей это стало неинтересно. Неинтересно за городом, неинтересно с Павлом. Поэтому она не читала сообщения, а создавала буклеты в компьютерной программе.

Если вы хотите поговорить, если вам не с кем обсудить наболевшее, если вы просто хотите посидеть в тишине и выпить чашку чая. Приходите в женский клуб!

***

Алина издалека напоминала оленёнка любопытного, худющего, длинноногого. Она вместе с подружкой стояла на углу возле дома и держала в руках россыпь буклетов, которые ей дала утром мать. За такой её подвиг Вика разрешила не ходить на уроки физкультуры до конца учебного года, благо до него оставалось немного. Уже подоспела середина апреля. Погода никак не устанавливалась на обычную в этот сезон устойчивую жару. Пара дней ясного неба вдруг сменялась сыростью.

Почва была влажная, первые листочки на деревьях в мгновение превращались в сочную густую крону. Цвели южные кустарники, фруктовые деревья, названия которых Виктории ничего не говорили. Она разбиралась в тонкостях пород собак, но совсем не замечала природу. Обычно ей было или слишком холодно, или слишком жарко. Только этот апрель внезапно заставил её замечать высоту неба, яркость солнца, набухшие почки, первые одуванчики, которые уже успели сменить жёлтые причёски на седые. Когда весна всё успевает? Как у неё всё чётко запланировано, и ничто не может ей помешать, даже внезапный снег в марте, когда на три дня наступила такая зима, какой не было и в помине в ночь на 31 декабря.

Новый год прошёл без малейшего намёка на зимнюю погоду. Вика новый год отмечала с Павлом за городом в окружении собак и тихого леса, Алина расхныкалась и сказала, что останется в городе с подружками и с бабушкой. Вика нарядила живую ёлку во дворе и смотрела на нее под бой курантов. Ёлка была нелепа, неуместна, собаки на неё лаяли и пытались содрать гирлянды. Павел на них покрикивал, но не сильно злился. Он, вообще, никогда и ничего не делал сильно, чересчур. Человек-умеренность. Поэтому, она, наверное, его и выбрала, как противовес отцу Алины. Тот был, хотя почему был, и есть человек-молния, всего много, целое море всего: обаяния, жизнелюбия, ума, а главное и принципиальное, жён, детей и даже уже внуков.

Вика была его ученицей и последователем. Она жила кинологией и этим мужчиной, моталась к нему в Крым, подолгу жила сначала рядом с ним, потом уже с ним. Она училась у него, потом полюбила его. Хотя может наоборот, сначала полюбила его, а потом кинологию. Когда Вика забеременела, он не испугался, и не просил её прерывать беременность, совсем нет, ведь он любил детей, жён, внуков, всех. И Вику любил. Его сердце было большим и вмещало в себя слишком много. И приходилось делить его со всём этим багажом. Вика так не смогла.

Поэтому уехала вместе с Алиной и закрыла для себя всю эту историю. Она была благодарна отцу Алины за дочь и за те знания о психологии собак, что получила от него.

***

Остатки буклетов Алина распихала по почтовым ящикам на первом этаже и с чувством исполненного долга завалилась с пакетом чипсов на кровать.

– Справилась? – Поинтересовалась Вика.

– Ага, мам, мы немного не раздали, но там целая стая собак гуляла, опасно было стоять. Штук пять. Жутковато…

– Да, да, Вика, последние недели я тоже их встречаю, когда мусор выношу. – Вставила бабушка. – И так не по себе становится. Никогда не знаешь, когда они кинутся. Столько случаев нападения, особенно по весне!

– Я думаю это специально слухи пускают о многочисленных нападениях для продвижения нового закона об их усыплении. – Заметила Вика.

– Не знаю, не хотелось бы проверять на собственном опыте. – Бабушка покачала головой. – Иди сегодня сама выкидывай, раз стая снова появилась, я лучше дома посижу пару дней дома.

– Ты не в то время ходишь, вот они тебя и караулят, а я пойду, когда все ходят. Собаки на одиночек нападают. – Сказала Вика.

– Интересно, и как же ты подгадаешь время, когда все мусор выносят? Может, даже и расписание где висит? – иронично уточнила бабушка.

– Очень смешно. – Ответила Виктория.

На следующее утро, когда по её расчётам, люди обычно выкидывают мусор прежде, чем отправится на работу, она взяла пакет с мусором и отправилась его выносить. Баки стояли у них во дворе под крышей в специальном ангарчике. Подразумевалось изначально, что ангар этот будет закрываться на кодовый замок, но потом победил разум, и ангар стоял распахнутый круглые сутки. Рано утром подъезжал большой мусоровоз и поднимал баки, высыпая содержимое себе в кузов.

Вика шла по двору, нужно было обогнуть ангар с баками, который располагался сразу за детской площадкой. Прорезиненная поверхность площадки неприятно хлюпала под ногами. Всю ночь шёл дождь. Вопреки задумке Виктории, никого из жаждущих выкинуть мусор не было ни на площадке, ни возле мусорки, зато из ангара медленной и важной походкой вышла белая собака исполинских размеров. Вика замерла, автоматически вычисляя породу, высоту в холке, манеру поведения. Вожак. Вожак стаи. А где же стая?

На ушах у собаки висели чипы грязно-желтого цвета. Чипированная, не агрессивная собака? Но Вика чуяла. Враньё! Если она сделает резкое движение, допустим, метнет мусорный пакет в бак, собака среагирует не испугом.

Вика подошла к баку, держась, как можно увереннее и спокойнее, аккуратно положила в него пакет и пошла к подъезду. Спиной она чувствовала на себе глаза собаки и снова задавалась вопросом, где стая. Вожак не ходит в одиночку, а то, что это был вожак, сомнений не было. Слишком вальяжный, слишком упитанный, зрелый, в самом расцвете сил. Ему явно достаются самые лучшие куски, самое комфортное место возле тёплых труб.

Вика подумала, что никогда не задавалась вопросами о бродячих собаках, где они обитают, что едят. Голова была забита только породистыми особями и тонкостями их дрессировки. Вдруг стало интересно больше разузнать именно об этих, отколовшихся от цивилизации собаках, вынужденных выживать в городских джунглях. Об этих бессловесных тварях, на которых с одной стороны вечно объявляется охота, а с другой стороны стоят сердобольные люди с плошками, наполненными едой. Странно, но мысли об этом никогда не занимали голову. А теперь уже некогда этим заниматься, пора открывать клуб.

***

Алина вместе с подружками помогала Вике после школы. Они украсили шарами поручни входа, расставили мебель так, что получилось подобие круга, внутри которого можно было сидеть и трепаться о чем-то женском. О чем же?

Вика до сих пор не определилась с темой бесед хотя бы для первых встреч в клубе. Работа её должна была заключаться в организации этих встреч, в контроле за тем, чтобы беседа не превратилась в разнузданную болтовню ни о чем. Вика должна была быть кем-то вроде руководителя.

В один прекрасный вечер она, чувствуя приятное волнение, заступила на работу. Её график, прописанный на вывеске, включал в себя вечерние часы с 18 до 20, когда по её предположениям усталые женщины возвращались с работы домой на вторую рабочую смену. Бытовые дела, уроки с детьми, эмоциональное обслуживание супруга или пожилых родителей.

За двумя высокими ширмами массажистка колдовала над спиной клиентки. Вика сидела на удобном диванчике и почти ей не завидовала, так как курс её массажа также не прошёл зря. Боль в пояснице исчезла.

За окном спускались сумерки, и Вика глядела, как изменяются очертания домов, детской площадки. Вчера звонил Павел и снова жаловался на то, что Вика его бросила. Прошло уже две недели, как она не могла себя заставить поехать туда. Даже не поехать, а объяснить Павлу, что происходит. А происходит следующее, у Вики случился какой-то кризис, какой-то переходный этап, когда она начала вдруг замечать весеннюю перестройку природы с зимы на новый лад, стала вдруг замечать своё тело, а именно, ноющую поясницу, стала вдруг думать, что Павел скорее обуза, чем помощник. Как это ему объяснить?

***

Первой пришла в женский клуб Севиля. Это произошло ровно в тот момент, когда Вика решила, что в день открытия, конечно же, никто не придёт. Массажистка уже покинула салон, и Вика сидела одна. Через стеклянные окна в пол она видела прохожих, которые спешили домой. От общей толпы отлепилась одна фигура. Высокая, женская фигура в огромном пуховике, больше похожем на дом для улитки. Женщина приближалась широкими размашистыми шагами. Армянка в чёрном. Она появилась в салоне, и Вика ощутила, как с нею вошла беда. Вязкое ощущение трясины, когда одну ногу освободил, а другая уже утопает. Захотелось вылететь пулей из салона, но она открыла этот клуб, и должна ответить за своё решение.

Севиля спросила хриплым голосом, сколько стоит консультация. Лицо её было напряжённым, лоб прорезала морщина, в чёрных больших глазах застыло горе.

– Я не даю консультации. Это клуб для приятного времяпрепровождения. – Мягко поправила Вика посетительницу.

– Я подумала, что здесь юристы. Мне нужен юрист. А что за приятное время? Я не поняла, объясните, я тут посижу, домой не хочу сейчас идти… – Севиля распахнула свой пуховик, под которым также виднелось что-то чёрное и строгое. Женщина огляделась в салоне, вид ей понравился, она кивнула своим мыслям и села с размаху на диван, не снимая верхней одежды.

– У меня понимаете очень тяжелая ситуация. Я хочу развестись. – Затараторила Севилья.

Голос у неё был требовательный, настойчивый, она говорила быстро, боясь забыть что-то важное. Поток мыслей рвался из её головы, и не важен был слушатель, не важно было окружение, главное, что хотела Севиля всегда, всю свою жизнь, это высказаться, пока её не заткнули, пока не начали говорить, что она красивая девочка, что она хорошая хозяйка и мать, и жена теперь. Слова восхищения ласкали её слух по-прежнему, но недавно она начала понимать, что её забалтывают, забалтывают её мнение, её роль, её жизнь.

– Я, конечно, вас выслушаю, как вас зовут? – Уточнила Вика.

Севиля заполнила собой всё пространство салона. Кругом ощущалось её отчаяние.

– Я Севиля. Меня зовут Севиля. У меня двое детей и недавно я потеряла третьего ребёнка.

– А что муж? – мягко спросила Вика.

Вика встала, чтобы налить Севиле, а заодно и себе чаю. Она принесла из дома электрический чайник, пакетики с чаем и пять белых простеньких чашек с блюдечками, которые нашла на лоджии в старой картонной коробке. Никто из домашних не знал, откуда появилась коробка. Никто и не пожалел, что Вика взяла их с собой на новое место своей работы.

– Муж? Он такой скандал устроил, сказал будет судиться с больницей, что меня так изуродовали! Вообще, не понимаю, зачем ему рассказали доктора! Раньше не было такого. Женщины молчали, и муж никогда не узнал бы, а теперь, такой позор, такой позор!

Вика ничего не понимала, что бормочет эта странная женщина. Какая больница. Что за позор. Что, вообще, за древнее слово “позор”? Разве сейчас в современном мире можно бояться чем-то опозориться?

– Севиля, давайте выпьем чай, и вы спокойно мне всё расскажете.

Севиля подняла на Вику глаза, заметила, наконец, что она не одна и постаралась спокойно говорить. Получалось не очень хорошо, но Вика оценила попытку.

– У меня было кровотечение после выкидыша, и врачи удалили матку. Их никто не просил. Уже промолчали бы, но сейчас всё и всем сообщают. Когда Арсен узнал, такой скандал там устроил, стыдно было из палаты выйти, чуть не пальцем показывали на меня, поскорее выписали, чтобы глаза не мозолила. А муж дома смотреть не хотел. Сказал, я теперь не женщина. – Севилья всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. Она была такая нервная, что поднеси к ней спичку, начнётся пожар. Страшная женщина!

Вика пригубила свой чай, и Севиля, увидев это, взяла свою чашку и одним глотком осушила недавно кипевшую жидкость. Вика внутренне охнула, она никогда не понимала, как можно пить кипяток.

– И вы хотите с ним развестись после его поведения? – спросила Вика.

–Ой, ну да не после этого, конечно… Он переживает просто. В больнице орал, говорит, засудит, из-за меня орал. Даже немного радостно от этого было. Так переживал. Бьёт он меня. И выкидыш у меня из-за него случился. Не хотел он третьего ребёнка, говорил, рано ещё, денег нет. А я знаю, куда он деньги тратит! На женщин! Вот… Я так устала. И видеть его больше не хочу. Хочу выгнать и замок сменить. Мне юрист нужен, как лучше развестись, чтобы мне жильё осталось, мне и моим детям. Есть у вас тут юрист? – Севиля обвела глазами салон, как будто тут притаился хотя бы один юрист.

– Нет, Севиля, юриста нет, к сожалению…

– Как же так? – крикнула Севиля, а Вика стала понимать, в каком состоянии находится эта женщина.

– Севиля, пожалуйста, успокойтесь, дышите глубже, всякую беду мы сможем поправить, вы сможете, вам только отдохнуть надо, просто посидеть, помолчать… – Вика говорила мягко, как со своими собаками, когда они не понимали премудростей дрессировки и боялись, тряслись мелко всем телом, ожидая удара током, идущего от электронного ошейника. Вика не злоупотребляла такой властью, но собаки помнили и не хотели её разочаровать.

– Отдохнуть? Да, вы правы, мне нужно отдохнуть, выспаться, но я не могу, нужно домой идти, там дети, с ними няня сидит, но ей платить же надо, она за каждую минуту переработки так дерет! Кстати, думаю, что Арсен и на неё заглядывается! Нет у меня больше терпения, я хочу развестись, чтобы он к моим детям ни на шаг не подходил! Он ведь такой грубый, и с ними тоже!

Севилья ещё много говорила, плакала, потом успокаивалась. Вика слушала, кивала и одергивала себя, когда совет просился на язык. Севиля всё для себя решила, как она уверяла, но при этом ревность застила ей глаза, она не могла толком понять сама свои требования к Арсену.

– Я хочу, чтобы он просто изменился. Стал другим, вот что я хочу! Я хочу снова быть королевой, как…

– Как когда? – спросила Вика.

– Как в первый месяц брака. Да, это был всего лишь месяц! Потом началось, сразу началось. А когда отец мой умер, тогда стыд вообще потерял Арсен. Знаете, что я никогда не прошу отцу?

– Что? Что оставил вас?

– Да, да и это тоже, но, главное, то что сумел внушить мне. Всегда говорил, что я принцесса! А какая я принцесса, если мне такая судьба, как у матери уготована всегда была. Подчиняться и терпеть… – Севиля уже устала говорить, и язык её заплетался.

Она пробыла в салоне почти полтора часа, и когда она уходила, Викторию уже потряхивало мелкой дрожью, словно диабетика, у которого упал сахар. Ну, а чего ты хотела? Так себе твердила Виктория, убирая чашки и чайник, расставляя пуфики по местам и закрывая клуб. Чтобы к тебе приходили уравновешенные женщины, полные собственного достоинства? Таким не нужен женский клуб, у таких свой уютный круг общения, и им не хочется раскрывать душу перед незнакомцами лишь бы немного облегчить свои душевные метания. Такие и будут приходить, как Севиля. Надо быть к этому готовой, иначе к чему всё это, к чему этот клуб? Из-за заработка? Потому что Вика не умела жить в праздности?

Отец Алины содержал свою дочь полностью, не даром он так любил жизнь, и высшее её проявление, новых детей. Любил на расстоянии, но очень щедро. Вике не приходилось работать ради содержания ребёнка, у матери была пенсия, Вика трудилась больше для себя.

Она спустилась вниз на улицу по крохотным ступенькам салона. В воздухе стоял запах гари. От первого вздоха накатило даже какое-то приятное воспоминание из детства, что-то летнее, тёплое, но с каждым новым шагом Вика предчувствовала, что у неё разболится голова. Говорят, жгут рисовые поля. Это планово, и так и должно было быть. Для полей, но не для аллергиков. Вика усмехнулась.

Боковым зрением Вика увидела, что возле ангара с мусорными баками снова прогуливается большая белая собака, но в этот раз в её ногах путался рыжий пёсик, мордой похожий на таксу, а телом на козленка. Стройный, подвижный пёс, то ли щенок, подросток, то ли кастрированный взрослый пес. Уши при ходьбе у него забавно подрагивали.

Внезапно Вика ощутила жажду погладить собаку, пошла третья неделя, как она не прикасалась к своим подопечным. Вика аккуратно двинулась к мусорным бакам, но тут грозно задребезжал трактор, почти утопающий в разрытой земле, и собаки метнулись внутрь ангара.

Возле дома уже года два как разрыли землю, оголили старинные трубы чуть ли не дореволюционных времён, начали их менять, потом что-то пошло не так, застопорилось. Приезжали разные комиссии, чесали начальники свои седые важные затылки, то возникали, то исчезали целые бригады, состоящие из специалистов сначала дружественных нам народов, потом даже нашего народа. Толку не было.

Огромные ямы засыпали снова землёй, потом заново раскапывали, как-то Вика разглядела в центре рва крупных размеров вентиль, словно призванный качать нефть. Никто толком не знал, что происходит, но однажды появилась над всем этим безобразием табличка, которая гласила, кто виновник этих таинственных работ, и когда эти работы подойдут к своему счастливому завершению. На табличке даже была указана дата окончания работ с точностью до дня.

В этом рву играли дети, посмотреть на работу трактора приходили скучающие пенсионеры и молодые мамочки с колясками. Все мирно сосуществовали, но непонятно было, что роют и зачем. Местные то шутили, то раздражались, особенно, когда был дождь. Вся вырытая земля превращалась в кисель, которым забрызгивалась одежда и обувь мимо проходящих, ноги утопали в грязи, колёса велосипедов и колясок застревали, и, возможно, кто-то падал прямо на землю. Вика прекрасно себе представляла слова и эмоции тех людей, кто упал.

После разговора с Севилей Вика пришла домой, накормила дочку и мать ужином, прослушала, как прошёл их день, и сама упомянула о том, что работа в женском клубе началась, и была первая посетительница. Подробностей Вика решила не рассказывать.

На следующий день, когда Алина пришла со школы, Вика снова засобиралась в салон. Благо, идти до него было одно мгновение. Она словила себя на той мысли, что жизнь её входит в какое-то упорядоченное действие, где у всего появились чётко очерченные роли. Дочь, мать, она Вика, работа. Вот только постоянные звонки Павла уже не вписывались в эту картину. Вика отдавала себе отчёт, что так дольше продолжаться не может, и, наверное, Павлу следует, как-то менять свою жизнь. Вероятно, ему придётся нанять помощника, если он хочет сохранить доход на прежнем уровне. За собаками, которых им сдают на передержку, нужно не только ухаживать, но и дрессировать, а Павел вовсе не кинолог.

Если первой посетительницей была Севиля, то второй стала Татьяна. Она с любопытством несколько раз прошлась мимо салона, а Вика наблюдала за ней через стеклянную стену. Невысокая, хрупкая женщина средних лет с короткой мальчишеской стрижкой, выкрашенная в блонд, но не яркий, контрастный, а больше похоже на естественные тона. В конце-концов, Татьяна вошла внутрь.

– А что это вы тут делаете? Что у вас за клуб? – она мило улыбалась, и Вика даже позавидовала такой открытости и душевности.

Голос у Татьяны был такой же активный, словно у престарелой пионерки, которая командует на утренней линейке перед школой. Но в голосе сквозила отлично скрываемая нервозность, тревожность, может быть, даже паника. Вика пригляделась и поняла, что морщинки вокруг губ появились у Татьяны не обязательно от многолетнего искреннего каждодневного смеха, но из скорби.

– У нас тут клуб… Мы здесь пьем чай и беседуем. – Уточнила Вика.

– О! Это я люблю. Я могла бы принести свою выпечку, напекла печенье, а дети из города уехали и внуков прихватили, так что печенье одной мне всё не съесть…Я сейчас принесу, домой сбегаю и принесу. Вы до которого часа? – Татьяна была сама суета, сама участливость, и у Вики язык не повернулся её остановить.

Пока женщина ходила за печеньем, пришла Севиля. Она еле поздоровалась, словно само пожелание здоровья другому человеку было ей в тягость. На улице распогодилось, и Севиля была в лёгкой чёрной куртке и в длинной тёмной юбке. Под глазами залегли синие тени, кожа на контрасте с тёмной одеждой казалась ещё светлее, чем была. Трагичная острая красота была в Севиле, пока она не начинала говорить. С первыми же словами морок рассеивался, и красота уходила, освобождая место для наглости и грубости:

– Целый день собиралась начать хотя бы искать юриста, но не могу, я просто не могу сосредоточиться. Шла мимо, ноги сами сюда завели. Вчера легче мне стало, когда выговорилась. Думаю, может и сегодня так будет… А юристов у вас в штате нет? Может, будут? Мне так удобнее было бы. Возле дома. Никуда ехать не нужно. Арсен забрал машину. А это наша машина. Семейная. Почему он её забрал? Я его выгнала, замок сменила, а он машину забрал в ответ мне, лишь бы навредить. Ненавижу! Как его земля носит?

Ещё несколько раз что-то Севиля прощебетала про юристов, и Вика почуствовала, как к её горлу подступила тошнота, поднялось кверху чувство отвращения, и она не заметила, как сказала:

– Я же вам уже объясняла, что в клубе нет юристов! Понимаете, нет! – Вика с недоумением слушала свои же слова.

– Да? О, извините. – Мгновенно сдулась Севиля. Стала печальной.

Виктория поняла, как нужно разговаривать с этой женщиной. Так было и на дрессировках с собаками, иногда бьешься, бьешься, а потом случается вспышка, открытие, и четкое знание, что с этим пуделем нужна мягкость, игривость, а вот с тем рыжим псом – строгость и даже жесткость.

Вбежала, ворвалась Татьяна со своим печеньем, завёрнутым в белую хрустящую бумагу. Дух салона, сотканный из масляных жидкостей для массажа, дезинфицирующих средств мгновенно уступил место домашнему уюту. Запахло сдобой. Татьяна принялась рассказывать, из чего тесто и как часто она готовит. Она, вообще, любит готовить, и привыкла готовить много. Бывший муж любил хорошо поесть, и хоть они расстались уже больше двадцати лет назад, Татьяна никак в себе не могла изжить привычку готовить на целый полк. Дети и в половину не съедали так, как их отец.

Татьяна заметила Севилю и поздоровалась сердечно и суетливо. Она была ростом гораздо ниже Севили, и даже её лицо Севиля могла бы закрыть одной своей ладонью, чтобы перестал её раздражать этот энергичный голос. Но печенье Севиля взяла, стала хрустеть им, крошки посыпались на её тёмную юбку. Вика поставила три стула рядом, получилось почти как в фильмах, где люди садятся против друг друга и обсуждают свои проблемы с алкоголем.

– Севиля, это Татьяна. Татьяна, это Севиля. А меня зовут Виктория, я руковожу нашим женским клубом. Работа у нас с вами только началась, поэтому нас так мало, и у вас есть всё шансы стать у истоков, стать первыми! По-моему, это чудесно! – Вика улыбнулась. – Мы будем с вами обсуждать все, что хотите. Любые вопросы. Будем встречаться по вечерам. Членство в клубе, естественно, совершенно бесплатное, но, я думаю, станет неплохой традицией выпечка, которую мы сделали сами. В прошлый раз Севиля рассказала мне о сложностях в своей жизни, если это удобно, мы можем и сегодня поговорить об этом. Если нет, то героиней сегодняшнего вечера может стать Татьяна. Что скажете, девчата? – Вика поправила свои короткие волосы, отметив про себя, что они отрастают и уже гораздо длиннее, чем она привыкла. Павлу нравилась её стрижка, да и удобно было такую носить, когда постоянно нужно следить за собаками, и нет просто минутки свободной обратить внимание на свой внешний облик. На слове “девчата” Севиля ухмыльнулась.

– Уже забыла, когда меня так называли, – хрипло заметила она.

– Ну что вы, такая ещё молодая, особенно, по сравнению со мной! Вам ведь ещё и тридцати нет, наверное? – затараторила Татьяна.

Вика заметила, как приосанилась Севиля. Было видно, что ей польстил неожиданный комплимент.

– У меня двое детей уже! Тридцать есть. И третий ребёнок был бы, если бы не Арсен! Ах, да, теперь у меня, вообще, не будет детей…

Татьяна перестала улыбаться.

– Ой, извини, ничего, если я на ты буду иногда переходить, привычка с работы ещё осталась. Все пациенты у нас куколки да девочки были, даже если им под девяносто. Прости, Севиля. Мне так жаль.

– Да, ладно. Вы же не знали! – Голос у Севильи стал высоким из-за сдерживаемых эмоций. – Можно мне чаю, печенье запить, суховатое.

Вика стала разливать чай. Вот и первое столкновение. Пока лёгкое и контролируемое. Татьяна выглядит беззлобной, наверняка сейчас Севиля переключится и успокоится.

– Арсен это муж твой? Тоже натерпелась, детка? – Мягко спросила Татьяна.

– Я? Натерпелась? Да, мой муж на руках меня носил, шубы дарил, серьги с бриллиантами, вы чего такое говорите? На меня свои проблемы переводите?

Севиля выпрямилась. Статная красивая женщина с грозно сведенными бровями. Татьяна опустила глаза и даже чуть дрогнули её руки. Вика передала ей чай, и Татьяна стала его шумно прихлебывать. Повисла неловкая пауза.

– Хотя, нет, ты права, Арсен очень нехороший и человек и муж. А у тебя что с мужем? – Севиля впилась глазами в лицо Татьяны в надежде услышать что-то похуже своей истории. Тогда можно украдкой вздохнуть, да и не украдкой тоже в иллюзиях от того, что не так ужасно сложилась собственная жизнь.

– Мой супруг меня заразил нехорошей болячкой. Вот что случилось. И я не смогла сохранить брак, я выгнала его, несмотря на протесты моих детей. Они уже взрослые были и велели мне простить отца, потому что его не переделать и он всегда был гуленой, но я не захотела. И знаете от чего мне было паршивее всего? Не от болячки, конечно. Подумаешь… Сейчас всё, почти всё лечится. Мне противно было от вранья. Говорит, ты на работе заразилась, а глаза такие большие, честные. Даже девчонки мои с работы поверили, пока не увидели результат его анализов. Ладно, дело прошлое, даже смешно сейчас вспоминать. Те же девчонки на работе мне говорили, не выгоняй, где такого хорошего мужика ещё найдешь, а сами осуждали его за спиной. Но он правда был хороший. Не пил, не курил, просто любил женщин. Ненавижу! – Татьяна стала улыбаться, показывая крепкие мелкие зубки, и так не вязались её слова с улыбкой, что было жутко смотреть.

– Спасибо, что поделилась, Татьяна. Как ты сейчас поживаешь? Как смогла переварить эту историю?

Татьяна молчала, стала поправлять свои короткие волосы, может, слова подбирала.

– Я думаю, нам в клубе стоит вести речь и о том, как мы вылезаем из жизненных передряг. – Добавила Вика.

– Я в Америку хочу… – вдруг сказала Севиля. – На берег океана. И не в отпуск, а навсегда!

– Вот это у тебя запросы! – хихикнула Татьяна.

– У меня там родственница, очень пожилая, правда, но она знает всю мою историю, и приняла бы меня с детьми. Я сбежать хочу отсюда. Нет мне тут воздуха. Кругом Арсен, его семья, они мне постоянно звонят и требуют и просят и стыдят, что я должна всё забыть и простить. У меня есть накопления, но когда они закончатся, я должна буду простить его… – Севилья тряхнула головой.

Она была ухоженной здоровой женщиной. На такую смотришь и веришь, что она горы может свернуть, что она и делала, пока не устала подстраиваться под своего Арсена…

– Но я уеду! Только не знаю как. Совсем не знаю. Он разрешение на выезд детям не даст, как будто они ему нужны. Они не нужны. Никогда ими не занимался.

– Это плохо… Мой бывший супруг от наших детей не отлипает, даже иногда больше с ними общается, чем я. – Сказала Татьяна.

Вика вспомнила об отце Алины и ей на секунду захотелось рассказать о нём, о том, как она к нему моталась с грудным ребёнком на руках, как слушала его, как училась у него. Всё, что она знает о дрессировке собак, она переняла у него. В книгах только сухая теория, а практика это был он и только он. Её учитель и отец её дочери. Она давно на него не обижалась, такой уж человек он. Но рассказывать об этом членам клуба, наверное, ни к чему. Тем более беседа двух женщин становилась всё более неуправляемой. Севилья решила, что Татьяна хвастается своим бывшим мужем, когда рассказывает о его чадолюбии.