В 1930 г. Ф. Т. Маринетти вновь посетил Египет, где 22 декабря 1876 г. в египетской Александрии появился на свет будущий основатель футуризма. Результатом этой поездки стала целая серия очерков, печатавшихся один за другим на страницах туринской «Народной газеты» («Gazzetta del Popolo») с марта 1930 по декабрь 1931 г. В дальнейшем они вышли под одной обложкой под названием «Очарование Египта» (1933). Эта небольшая лиричная книга экстатического проповедника железных дорог, прогресса и войны, написанная о древнем вневременном Египте, максимально, казалось бы, далёком от столь милой автору футуристической эстетики, до сих пор была неизвестна русскому читателю.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
Оглавление
Филиппо Томмазо Маринетти. Очарование Египта
I. Последние ностальгические клочки футуристической чувствительности
II. Плавучая капелла английских моряков
III. Король Фуад
IV. Конгресс восточной музыки
V. Итальянские скорости
VI. Множество пальм, порождающих новые образы
VII. Мысли буйволицы
VIII. Охота на перепёлок и арабок с арабским сводником
IX. Трапеза на дахабие, плывущей по благословенному Нилу
X. Священный механизм дервишей
XI. Бурлаки его величества хлопка
XII. Прикосновение жирного навоза и прозрачного стекла
XIII. Мыслящие пласты пустыни
XIV. Обжигающая пирамида, освежённая пространством
XV. Я проглотил бы пирамиду
XVI. Прогулка с моей матерью по пляжу старого порта
После долгих динамичных и творческих лет я возвращался к исходной точке своих размышлений: в мой родной Египет. Как долго меня призывали его небеса, полные мягкой золотой пыли, неподвижное движение его жёлтых дюн, высокие треугольные императивы пирамид и безмятежные пальмы, славшие благословения Нилу, плодородному отцу, растянувшемуся на своём ложе посреди чёрной земли и зелёной травы.
Само имя судна «Гелуан» и непрерывная бортовая качка воскрешали воспоминания о томном колышущемся ритме песков и гигантских полотняных крыльях ветряных мельниц в Мексе, под прохладной сенью которых я играл в детстве. Температура моря и воздуха смягчилась, как будто внутри них дрожали раскрасневшиеся щёки моих девчушек.1[1] Моя чувствительность обострилась до такой степени, что я ощутил себя открытой раной, наделённой сознанием и простирающей щупальца своих живых кровоточащих лохмотьев к линии морского горизонта.
.....
Вдруг припомнился благоухающий и звонкий праздник Святейшего Сердца Иисуса. Алтарь гнездился в глубине густых жасминовых зарослей, посреди листвы баобаба со стволом, усыпанным лепестками роз. В жарком полуденном майском воздухе колеблющееся пламя свечей, позвякивание мигающих кадильниц и быстрые пурпурные туники, приводящие в исступление горлиц, примостившихся на верхушках финиковых пальм, откуда доносится их журчащее сладострастное воркование, пробуждающее неясное томление в наших детских душах.
Этой нескончаемой, расшитой микроскопическими узорами лентой из тел продолжалась наша яростная игра в войну, которую вели две армии школяров, вооружившихся щитами из чугунных крестов против кровавой картечи упругой плоти жизнерадостных тридцатилетних иезуитов, которые, обливаясь потом, с подвёрнутыми рукавами и подоткнутыми полами чёрных сутан, из-под которых мелькали их голые ноги, возглавляли шествие, атакуя, контратакуя, преследуя и бросаясь в головокружительные стычки.
