Читать книгу Матрёшка - Фёдор Романович Козвонин - Страница 1

Все персонажи и события, несмотря на очевидную и неоспоримую связь с реальностью, вымышлены.

Ориентировано на взрослого читателя

Это «18+». В романе описываются сцены физического, морального и сексуализированного насилия, присутствуют сцены употребления табака и алкоголя. В целях фиксации необъективной реальности и художественной выразительности используется ненормативная брань. Если для читателя это неприемлемо, то автор рекомендует отказаться от чтения.

Мнение автора может не совпадать с мнением выдуманных автором персонажей.

Автор рекомендует к прослушиванию все музыкальные произведения, упомянутые в книге.

Морошка. В августе 1942.

«Мы привыкли думать, что судьба превратна и мы никогда не имеем того, чего хотим. На самом деле все мы получаем с в о е – и в этом самое страшное…» Андрей Битов

I.

Горящий горний горизонт громоздился гордыми горами. Пылал пьянящим пламенным пожаром, который озарял весь небосклон, всю вселенную, всё мироздание – дарил надежду, радость и наполнял сердце трепетным предчувствием… и над ним не было ничего уже, кроме неба, – высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме…»1

Но красные кавалеристы держали путь не к манящим вершинам Гиндукуша2 – их дорога вела вдоль горемычной истерзанной речки, которая бурными потоками срывалась с уступов, чтобы извиваться мутным и коварным потоком по горькой, горелой долине. Тут каурая кобыла красноармейца Степана Деницына прервала мерный шаг, шарахнулась вправо и чуть не боднула ступавшую рядом лошадь товарища. Деницын встрепенулся и натянул поводья.

Конечно, лошадке было чему удивиться. Впервые оказавшись в этих степях, она чуралась неведомых трав, попадавшихся между пыреем и типчаком, недовольно фыркала на верблюжью колючку. Эх ты, глупая! То ж историческое растение, библейское – именно на нём выпадала манна, которой Моисей сорок лет евреев потчевал. Но то ли времена были тёмные, то ли евреи от скитаний одурели, но они искренне считали, что кушанье им какой-то там «бог» ниспосылает. На самом деле – растение опылителей привлекает. Вот тебе и диалектика! Но и безо всякой философии растение полезное – с таким не пропадёшь. Можно и скотину накормить, и питьё подсластить, а в медицинском отношении – целая аптека: отваром горло полоскать, и его же от кашля пить. Им же язвы промывать. От дизентерии отвар очень хорошо помогает, крепит, а манна, наоборот, слабит. Главное, не перепутать! Сплошной материализм!

Но вот очень красивого, цветущего белыми и розовыми цветами олеандра комдив Мелькумов3 велел остерегаться – лошадям от него верная смерть! Правда, ушлые товарищи и говорили, что человек – не лошадь: если пару листочков пожевать, то надолго взбодришься. Но Деницын верил своему комдиву, а не пройдохам-товарищам, которые, впрочем, листочки действительно пожёвывали. Извлекали пользу как умели. И на первый взгляд ничего с ними не делалось.

А попёнок Володька боялся, что где-то тут растёт анчар из пушкинского стихотворения – до того ядовитое дерево, что даже его испарения смертельны и жди беды, если ветер подует на тебя с его стороны… Добралась бы до него советская наука – никаким буржуям не выстоять: насадить тех анчаров вдоль границы да включить вентиляторы на погибель сукиным сынам! Эх…

Степан глубоко вдохнул широкой грудью, прикрыл глаза и откинул голову. Как же хорошо тут, под всепобеждающим белым солнцем ехать по-над бурной студёной рекой к широкому и призывно распахнутому ущелью… Почему-то очень зачесалась правая голень, как будто натирала небрежно замотанная портянка. И как бы туда забраться-то, под голенище, чтоб с лошади не слазить?…

В этот миг оперуполномоченный управления государственной безопасности НКВД старший лейтенант Степан Артёмович Деницын проснулся в своей холостяцкой постели и с удивлением посмотрел на торчавшую из-под одеяла голую ногу. Которая вовсе не чесалась.

В избе вязко пахло мокрым деревом. Вглядевшись в заоконную густую августовскую хмарь с просерью4, Степан уныло почесал щеку и решил, что бриться не будет – потерпит до завтра. Он открыл окно. В расхлябавшейся створке глухо брякнуло стекло. С улицы к затхлой домашней влажности устремился и прибавился душный волглый запах жухлой листвы. Степан опёрся обеими руками о подоконник и обречённо вздохнул. «Ну вот почему так-то, а? Почему два года назад в Союз вступила хмурая Прибалтика, а не знойный Афганистан? Тьфу…».

Степан был высоким мужчиной с широкими плечами и, несмотря на подтянутый живот и выправку, его торс казался громоздким. У него были белёсые брови и усталые карие глаза. Четвёртый десяток перевалил за экватор, его тревожила жизненная неустроенность. Конечно, личная неустроенность отошла на второй план после июня проклятого сорок первого года, когда на страну набросился чудовищный волк. С этим волком теперь из последних сил бьётся советский волкодав. А над ухом волкодава занудной мошкой жужжит всякая мразота – то паникует, то дезертирует, то попросту вредит и попусту кровь портит. С этими паразитами и боролся Степан, чьё ведомство уже год находилось на казарменном положении – те, кого не отпустили на фронт, несли службу сжав зубы: без выходных, отпусков, со сменами двенадцать на двенадцать.

За окном по деревянному тротуару шёл какой-то весёлый человек и бодрым, немножко дурным голосом пел песню. Степан разобрал только:

«… по Деповской вдоль Хлыновской

Прошла вся моя юность…»

Человек шёл, широко расправив привыкшие к согбенности плечи и благодушно улыбался занимавшемуся рассвету. В его глазах этот свет пока невидимого Солнца отражался так же, как если бы это было показавшееся из-за замшелых деревьев непролазной чащобы оконце лесной сторожки, на которую наконец набрёл заблудившийся грибник. Или если глубоко за полночь пастух со стадом на склоне одинокого одуванчикового холма: с тревогой смотрит он на глубокое чёрное равнодушное небо, но лихой и свежий ветер вдруг разогнал набежавшие на небосклон тучи и сквозь них пробились яркие звезды.

Но тут всё было проще – весёлый пешеход только вчера получил у кустаря пошитые из кирзы сапоги. Этой кирзой за довоенный долг расплатился свояк, недавно устроившийся на новый завод «Искож». Сапоги получились ладные, добрые – низ сделали из юфти, а из кирзы стачали голенища. Обошлось на удивление дёшево! Когда он принёс их домой, то первым делом густо смазал ваксой и отполировал тряпочкой. Надел – жених! Раз прошёлся по избе, два прошёлся – хорошо! Несколько раз подходил он к постели с тем, чтобы скинуть сапоги и лечь, но никак не мог: те, точно, были хорошо сшиты, и долго еще поднимал он ногу и обсматривал бойко и на диво стачанный каблук5. А теперь человек шёл с работы по деревянному тротуару и радостно печатал шаг.

Степан подумал, что такого, конечно, следовало остановить для выяснения, но голос у мужчины был не пьяный, а песня не скабрезной – видимо, трудяга из доца возвращался с ночной смены домой. Значит, большого греха в том нет – покушения на общественный порядок не усматривается. Можно только позавидовать расположению духа, если в такое время человек находит в себе силы для радости. Может, из этой искры возгорится пламя?6 Ведь песня строить и жить помогает.7 Об этом часто из радиоточки поют.

II.

Степан умылся студёной водой из рукомойника, но так и не смог отойти ото сна, хотя вода в рукомойнике была такой же холодной, как вода Амударьи двенадцать лет назад. Но вода реки была не только холодной, но ещё и гордой, и сильной, и неумолимой – она двигала скалы, она дарила жизнь долинам. Но она же забрала жизнь товарища, когда тот упал с лошади на переправе и в стремени запутался. К нему быстро подоспели другие кавалеристы и вынули из оков, но тот был уже мёртв. Может быть, с перепугу нахлебался воды, а, может, сердце не выдержало ледяных объятий и встало… Интересно, что теперь с курганом над его могилой? А в рукомойнике вода годилась только для умывания: онемевшая, недвижимая и безвольная.

Степан почистил зубы и сел завтракать краюхой ржаного хлеба и большим огурцом. Хлеб он полил душистым растительным маслом, а хрустящий огурец просто так макал в солонку. Было немного досадно, что накануне закончился чай, но даже если б он и остался, заводить керогаз не было охоты. Плотно закушу в обед, подумал он. Сегодня, кажется, должны щи давать.

Глядя на чуть пробивавшийся сквозь хмурые облака робкий рассвет, Степан вспоминал, как стройные ряды кавалеристов двинулись вглубь долины, в сторону далёких и величественных гор. И басмачи бежали. Ибрагим-бек8, как про Красную Армию услыхал, сразу скрылся в горах, в кяризе9 спрятался и оттуда слал во все концы послания с мольбами и угрозами. Но никто к нему на помощь не пришёл. И даже не ответил.

Красноармейцы громили непокорные кишлаки, уничтожали склады с оружием, реквизировали скот и передавали инвентарь и утварь угнетателей угнетённым. Простые афганцы отвернулись от басмачей и баев – встречали Красную Армию радостными песнями. Потому что на самом деле нету никаких других классов, кроме эксплуататоров и эксплуатируемых. Без своих курбашей10 моджахеды растерялись и разбились на банды по сорок-пятьдесят джигитов. По разбойной привычке. Такая подлая кодла способна нагнать страху на безоружных крестьян, но против регулярной армии… Что тут говорить! До тысячи побили басмачей, а наших потерь – двое раненых. За неделю управились: помогли молодому братскому Афганистану стряхнуть преступный режим. Вернули правильный и простой порядок. Окутали их землю небесами братской мощи. И в дальний путь на долгие года11.

Принять бы их скорее под советское крыло, ведь это же какая выгода! Геологи говорят, страна богата нефтью, газом, рубинами, лазуритом, но при отсталой монархии сами они их добывать не могут. А вот если придёт рабочая власть, то вместе мы их Гиндукуш с землёй сравняем и всё заберём для народного счастья! Но и без горных богатств Афганистан не только мост между Европой и Азией. Это плацдарм для дальнейшего пожара мировой революции! Чтоб запылало в Китае и Индии, где пока хозяйничают Британия и японские империалисты.

И ведь никто Афганистана завоевать не мог – от Искандера до британских монархов. Потому что те туда насильно шли. А нас туда самих позвали. По любви, по дружбе! Потому что мы сильные, добрые и за нами будущее. И они это сразу поняли – в двадцатом году первый международный документ Афганистана был о дружбе с РСФСР, который они подписали с Лениным. Хотя мировая общественность верховным правителем России считала Колчака. Но своё посольство афганцы отправили в Москву, а не в Омск, до которого им было ближе. К другу семь вёрст – не околица.

Ветерок принёс в окно жёлтый лист берёзы. А ведь берёзы и в Афгане растут. Настоящие берёзы, ёлки-палки! И статуи Будды сторожат древний Шёлковый путь, что твои Маркс и Энгельс на площади Революции в Москве. Бород только не хватает. Эх, как бы было хорошо выйти на заслуженный отдых и поселиться у Мозари-Шарифа, где вольно, широко и так славно дышится. Там, говорят, древний пророк-огнепоклонник Заратустра похоронен – и туда мы обратно принесём своё коммунистическое пламя, которое разгорелось из ленинской искры! Так на курсах школы № 101 товарищ Аксельрод12 говорил.

Степан надел бриджи, напялил гимнастёрку, намотал портянки, натянул яловые сапоги. Вечная, считай, обувь! Можно по лесам-болотам бегать, а нога не промокнет, сапог форму выдержит, а потом тряпочкой провёл – и хоть на парад! Говорят, даже электрический ток в них не страшен, но этого Степан не проверял. Конечно, разнашивал он их когда-то чуть не месяц и свирепыми мозолями намучился, но оно того стоило. Идеальное сочетание – и красиво, и практично. Весомо.

Степан встал, расправил плечи, вздохнул. Затем туго опоясался портупеей, поправил растопырившиеся по́лы и застегнул верхнюю пуговицу. Посмотрел в зеркало и попробовал улыбнуться – вышло неубедительно. Вспомнил, что сегодня базарный день. Значит, дежурство на рынке. Значит, Августа. Значит, побриться всё же стоит. Потому что у чекиста должны быть не только холодная голова и чистые руки, но и образ, внушающий согражданам уверенность в несокрушимости Советского государства. Всё по плану идёт, не сомневайтесь! Своим горящим сердцем чекист должен распалять души сограждан, сеять надежду и освещать тропу к коммунизму даже в самые тёмные времена. Чтоб как у горьковского Данко пылала! Или хотя бы как у подгулявшего плотника.

Лишь бы эту искру не погасил фашист в Волге: тогда уж что брейся – что не брейся. По долгу службы Степан имел доступ к оперативным сводкам с фронтов. Он знал, что фашист на Сталинградском фронте впился мёртвой хваткой и подбирается зубами к аорте – Волге. Если доберётся, то ещё не в том беда, что он себе заберёт каспийскую нефть. Беда в том, что он нас её лишит. Наши грузовики, самолёты, танки. И тогда… После Харьковской катастрофы13 падение Сталинграда перечеркнёт всё и вдоль, и поперёк, и по диагонали – и с военной, и с политической, и с экономической точки зрения.

Этого допускать нельзя и тылы должны снабжать фронт всем необходимым: танками, самоходками, «Катюшами», бронепоездами, патронами, орудиями, продовольствием. Именно для этого сюда, в европейский, но пока ещё глубокий тыл, эвакуированы заводы, комбинаты и фабрики: от заурядных обувных и бумажных, до самых секретных военных, у которых и названия не было, а был только номер. Трёхзначный.

Однако для Степана в первую очередь было важно не то, что по железной дороге, по реке и автоколоннами сюда везли станки, машины, целые конвейеры десятка предприятий. Заботой оперативника была целая прорва приехавших рабочих – с одним только Коломенским заводом прибыло больше десяти тысяч людей. То есть вырванные войной с обжитых мест и из привычного быта, эти люди размещались кто где мог: в наскоро выстроенных бараках разместили треть приехавших, а остальными уплотнили жильё горожан – кому-то повезло и досталась целая комната, а кто-то устроился в клети на сундуке. Кто-то на полатях, кто-то в сенях, а иной в дровянике кантуется. Проблемой было даже не то, что население ста сорока тысячного города в момент возросло до двухсот – беда в том, что возросло оно временно: в случае успехов на фронте завод в любой момент вернут обратно. А в ином случае могли эвакуировать и дальше, за Урал. Поэтому проводить временное строительство для временного жителя не имело смысла.

А временный житель был разный. Эвакуировали ведь не только понятных заводчан. Приехали и наркоматы, и главки со всеми коллегиями и секретариатами, и Большой драматический театр с балеринами-осветителями, и институты-техникумы с лаборантами-аспирантами. Ещё совсем недавно сонный захолустный город вдруг превратился в бурлящий тревожной жизнью улей. Улей трудолюбивых пчёл, в котором прекрасно себя чувствовали трутни всех мастей: мошенники, воры, спекулянты… Диверсанты?

Хорошо, что в 37-ом из командования армией вымели агентов империализма в коминтерновских звёздах. Ведь в самую верхушку забрались, чтоб рыба-то с головы сгнила. Но фурункул выдавили вовремя. Кто мог ожидать, что тот же Мелькумов фашистом окажется? Такой талантливый полководец и мудрый стратег, но – заговорщик. Степан поблагодарил судьбу, что увела от бравого комдива в другое ведомство.

Мудрость партийного руководства была ещё в том, что предприятия эвакуированы сюда, в забытое захолустье. То есть развёрнутой заранее фашисткой агентуры тут быть не могло и внимание следовало уделять только приезжим. Но приезжий теперь – каждый третий житель города. И в силу самых разных обстоятельств не у всех эвакуированных были в порядке документы, которые теперь как и восстановить-то, если район под оккупацией врага – запроса в райком не отправишь. Но это ещё полбеды. Совсем недавно в степях Украины фрицы чуть не четверть миллиона наших бойцов в плен взяли – сколько среди них вятчан? А сколько из этих вятчан согласятся сотрудничать, поддавшись посулам? Или под пыткой? Или по простодушию уверуют в бредни черносотенца Ильина14? От души уверуют, остервенеют и вернутся перекованными, чтоб осознанно вредить. Вот это уже и беда…

Степан Деницын шёл на Хлебную площадь, где в базарные дни он в форме рядового милиционера следил за торгом. Как городовой – следил за порядком, а как чекист – за всем остальным. Он остановился на перекрёстке у радиоточки, откуда скорбный, но твёрдый голос громогласно вещал:

«Советская патриотка партизанка Нина Коровко, выполняя боевое задание, около города Невеля была схвачена немецко-фашистскими бандитами. Гитлеровцы, добиваясь сведений о партизанах, подвергли Нину Коровко зверским пыткам, а потом повесили. Славная дочь советской Родины стойко перенесла все пытки и перед смертью заявила фашистским мерзавцам: «Я сегодня умру за Родину, но завтра вы все будете уничтожены. Да здравствуют партизаны!»

Партизанские отряды, действующие на Северном Кавказе в тылу противника, наносят большой урон немецко-фашистским захватчикам. Партизаны с каждым днём всё более успешно действуют по коммуникациям противника. Для борьбы с одним партизанским отрядом немцы бросили румынский полк. Потеряв в боях с партизанами до четрёхсот солдат и офицеров, румынские вояки отступили. Партизаны захватили оружие и военное имущество.

На улицах городов Германии всё чаще появляются антифашистские лозунги. На одной из улиц города Дюссельдорфа ночью краской на стене дома было написано: «Долой Гитлера!»»15.

Но остановился тут Деницын не ради речей Левитана. Дом на перекрёстке улиц Коммуны и Свободы заслуживал особого внимания. До Революции в доме жили купцы Кардаковы, чью коммерцию свернули после того, как с крыши их магазина обстреляли демонстрацию рабочих. Но надо было сворачивать не коммерцию, а голову, потому что после бегства из Вятки купчишки с колчаковцами снюхались. Старший, Иван Семёнович, говорят, тогда же Богу душу отдал, а вот сын, Николай Иванович, сначала в Забайкалье будто бы бабочек изучал, а потом, уже почему-то как филателист, уехал в Германию, где теперь в Немецком Энтомологическом Институте заведует секцией чешуекрылых. Там водит дружбу с писакой Владимиром Набоковым – сыном лидера разгромленных кадетов. Рафинированная контра. Первейшие кандидаты в новое марионеточное Временное правительство – таких хоть завтра в кресла сажай. А покамест кукловоды не дотянулись, то можно отличное паучье логово организовать, чтобы начать плести сеть: по диагонали через дом – госбанк, на другой стороне улицы – горком, а на этой же стороне почтамт. За неделю при должной сноровке подкопаться можно.

Хорошо, что в комнате с доступом в погреб уже год живёт Августа Абатурова с матерью-старушкой и двумя детьми. И хорошо, что там есть управдомша Таисья Морозова, которая санитаркой служит, – о любом подозрительном мужчине доложит тут же. И вяз такой роскошный растёт прямо за домом… Степан в задумчивости погладил усы.

III.

Диктор замолчал и Деницын пошёл дальше. Теперь уже бодро, с выправкой. Пройдя два квартала на юг, он свернул к реке и пошёл к площади Революции, к Хлебному рынку, куда уже стягивались торговцы.

Степан помнил, как мальчишкой гулял среди широких торговых рядов Семёновской ярмарки, которая проводилась в конце лета каждый год. Площадь тогда называлась Семёновской, а в середине площади стоял Александро-Невский собор. А когда площадь стала называться площадью Революции, собор взорвали и разобрали на кирпич. То есть на одной стороне площади собор разбирают, а на другой стороне продолжается как ни в чём не бывало торг. Пережили, значит, торговцы Иисусика, как тот их плетью не гнал, потому что собора нет, а рынок есть. Получается, что по плодам их узнали их16, а практика – критерий истины17.

Но душу Степана коробил вопрос практический. Куда кирпич из стен пошёл? Была ли в нём острая необходимость? И почему было не сделать из собора училище какое или театр? Или, раз уж площадь Революции, так и в здании собора сделать музей Революции с картиной во всю стену? В Киеве, слыхал, есть такая картина на религиозную тематику, а у нас бы было о становлении советской власти на Вятке. Хорошо бы? Уж точно – не плохо. А взрывать попусту – бесхозяйственно, не по-пролетарски это. Неприятно было в том же тридцать седьмом, когда собор готовили к разрушению и купола разобрали. Тогда перед собором разбил свои шатры цирк-шапито. Детишки радовались и смеялись, слон трубил, медведи ревели, вокруг воняло… Хоть бы где статистику узнать, мол, из собора построено столько-то больниц, школ и библиотек. Но – хрен. В лучшем случае, дороги вымостили, а то и вовсе, как с церковью в Никульчине вышло – взорвали, кое-как разобрали, на баржу погрузили, а баржа тут же ко дну пошла. Сплошной убыток – ни баржи, ни кирпича, ни взрывчатки, ни церкви, в которой бы хоть склад сделать – и то бы проку больше было. Но – нет. Так ты ещё заплати командированным взрывотехникам, которые зачем свою работу сделали? Совершенно непонятно. Вредительство это, если разобраться.

Вон, в Ленинграде, городе целых трёх революций, Исаакий стоял и стоит – и ничего, не мешает. Музеем стоит как раз. Там маятник Фуко круглосуточно доказывает, что Земля вращается. И Казанский собор о победе над Наполеоном напоминает – дух защитников города укрепляет. А у нас что? Была архитектурная доминанта, вятский символ, а теперь пустое место. Мешали если кому кресты, так и убрали бы – не в них дело, а вместо них бы хоть звёзды красные, как на башнях Кремля.

Вот, говорят, идеология. Ладно. А в Москве и Ленинграде разве другая идеология? Или это чтоб любому понятно было, где столицы, а где –провинция? Мечеть на Труда почему-то никому не помешала, а отсюда рукой подать. Незаметная потому что, маленькая. А собор был большой – вот от него пустое место и оставили. С чего теперь набраться гордости? С лавочников этих, буржуазии мелкой?

По одним им видно, как изменились времена. Ещё год назад тут как в пьесе Островского – на телегах привозили расписные наборные сундуки и с тех же сундуков мёд в туесках продавали. Свистульки были берестяные и глиняные, игрушки, ложки расписные, рукавицы пуховые, носки, шубенки всякие, муфты и прочее канальство. И цены умеренные. Теперь же сундуки обкололись-обстучались, вместо туесков свёртки, а вместо мёда маргарин. Но по цене прошлогоднего мёда. И пуховых рукавиц в продаже не сыскать, зато приезжие робко стоят и с рук пытаются выменять свои чудом сохранившиеся шали, кожаные перчатки и часы. Наши их дурят безбожно, меняя оренбургский пуховый платок на пять буханок, а ленинградцы уверены, что обменялись очень выгодно – в своём городе они б за это и буханки не получили.

Ленинградские гости робко смотрят на всё это изобилие, как когда-то красноармеец Деницын оглядывал на восточном базаре россыпи урюка, инжира, квумквата, фиников, айвы, лотки с джезерье, болани с каймаком, разноцветный курут, душистый зелёный чай с виноградным наватом18… Взгляд Степана упал на лукошко с редиской. Он печально вздохнул.

Приезжих, которые обилием восторгаются, стало гораздо меньше, чем год назад. Обычный же покупатель деловит – пройдёт по рядам, осмотрится, приценится, затарится и уйдёт восвояси. Так что новичков вычислять проще – они как овечки пугливые. Но попробуй среди них найди овцу паршивую…

Ведь понятно, что фашист не станет забрасывать в тыл этакую белокурую бестию: «Йа, йа! Натюрлих!» Само собою, что это будет вполне советский гражданин, не выделяющийся из толпы. В первую очередь, стоило слушать разговоры, чтобы не случилось, как три недели назад в Майкопе, где шесть десятков фашистов смогли дезорганизовать и деморализовать гарнизон: город был взят фрицами практически без боя19.

Обращать внимание нужно было не только на покупателей, но и на продавцов. Пёстрый народ – кто-то тут от потребительского кооператива постоянно торгует, а кто-то частным образом появляется от случая до случая – выменяет пару пригоршней смородины на фунт муки и был таков. Больше его тут и не видали. Хотя Степан частных торговцев, как класс, считал камнем на шее строителей коммунизма и мироедским атавизмом, но вот отдельно взятым членам этого класса сочувствовал и даже уважал.

IV.

В самом начале овощного ряда стояла обстоятельная торговка овощами из Ломовской, Анна Зайцева. Степан любил перекинуться с ней парой слов. Знал, что две старшие дочки у неё погибли зимой – одна от гриппа, а другая от дизентерии.

– Здравствуй, Анна Николаевна, как твои дела? Как дочка Нина? Ей ведь пятый год пошёл, нет?

– Шестой уж, Степан Артёмыч. Хочу, говорит, медсестрой быть, когда вырасту. А я ей – может, тогда уж лучше на врача выучиться? А она и спрашивает: «А как меня тогда называть будут? «Врачка» что ли?» Я ей говорю, что такого слова нет. Спрашивает: «Тогда «врачиха» или «докторша» что ли?».

– Ну, «врачиха» – это пренебрежительно. Так о некомпетентном специалисте только сказать можно. На приём к «врачихе» я бы не пошёл!

– Так и я ей говорю, стало быть, что «врачиха» – это неряха, а «докторша» – это не доктор женского полу, а жена мужчины-доктора. Так дочка-то у меня, смотри, посидела минутку, подумала и говорит: «Я тогда докторицей буду!»

– Да, а вот это уже ближе! Как «учительница»! Правильно, к такой бы я пошёл лечиться! А муж твой как? Ты в тот раз говорила, что он снова в военкомат ходил?

– Да всё неймётся старому хрену. Ну скажи, куда вот он на пятом-то десятке?

– Я бы сказал, но это пустяки будут. Главное – то, что в комиссии сказали.

– А то же, что и я. «Ты, Василий Васильевич, не обессудь, но нам толковый токарь в тылу нужнее, чем на фронте бестолковый рядовой. Ты ведь боевого опыта не имеешь? Не имеешь. Мы понимаем, что сердце твоё пылает ненавистью к врагу, но подумай, кого мы вместо тебя у станка поставим? Ученика-мальчишку с улицы? А он сможет сам, без наставника, оперённый подкалиберный снаряд без брака выточить? Вот то-то же. Так что делай, что можешь, с тем, что имеешь, там, где ты есть 20…»

– Прям так и сказали?

– Ага, слово в слово запомнил! И дальше говорят, что завод строится, расширяется, и без опытных рабочих рук это будет не завод, а сарай со станками.

– Ну, и хорошо. Дипломатично высказались, но и суть изложили.

– Да, теперь успокоился. Меньше буянит, когда сводки от Информбюро слушает. А то ведь никакого от него спасу не было – всё кулаком грозил и бушевал… Ой, Артёмыч, гляди, какой яблок! – Анна указала Степану на робко стоявшего на самом краю торгового ряда румяного белокурого мальчика лет двенадцати с лукошком янтарной морошки. Мальчик неуверенно озирался по сторонам, переминался на месте. С непривычки. Видимо, в первый раз на рынке.

– Как ты сказала? «Яблок»?

– Да это я от мужа научилась, прости Господи. Он у меня детей любит, радуется им. Говорит, что тем огонёк надежды в душе поддерживает. Что с ними не пропадём. Девочек он «яблоньками» зовёт, а мальчиков «яблоками». А я «зайками» зову. «Мой зайка», «моя зайка» – всё едино.

– И к фамилии твоей подходит! Интересная же вы, однако, семья!

Степан махнул Анне Николаевне рукой и пошёл дальше. Туда, где глаз Степана радовала торговка пирогами, Абатурова Авочка. Ростом чуть ниже среднего, с ладной фигурой – будто духмяную грушу затянули в сарафан. Она стояла с прямой спиной и, выставив перед собой лоток с выпечкой, величаво посматривала на проходящих мимо. Нагловатая, сильная и независимая, упрямая – кровь с молоком. Её полные губы и немного длинный нос с узкими крыльями и горбинкой заставлял кавалеристское сердце Степана переходить с размеренной рыси на дразнящую иноходь. А длинная толстая коса цвета абрикосовой карамели… Как самаркандская пахлава, как последние лучи заката в Панджшерском ущелье!

Он уже навёл о ней все необходимые справки. Чуть меньше года назад она приехала из Самары, где торговала на колхозном рынке. Знал, что у неё на попечении пожилая мать – Пелагея Клюкина, и двое детей, 1932 и 1934 годов рождения. Знал, что муж Августы ушёл в мир иной в 1935 году. Причиной смерти мужа значилась хроническая бессонница – возможно, расшатались нервы от того, что он видел во время событий в Поволжье в 1933-ем 21.

Выходило, что Августа была сильной советской женщиной, которая повидала на своём веку немало горя, но всё преодолела и вынесла то, что оказалось не по плечу мужчине. Можно быть уверенным, что она была разумной и экономной хозяйкой, заботливой матерью и почтительной дочерью. Степан думал, что вот как хитро их судьба связала – и дом её в его сфере ответственности, и место работы, и она сама. Может, это неспроста?

Прищурившись и широко расправив плечи, Степан подошёл к Августе.

– Здравствуй, Авочка!

Торговка смело и с шутливым вызовом посмотрела в глаза Степану:

– Кому Авочка, а кому и Августа Савельевна!

Степан деланно заробел:

– Виноват, не по форме обратился. Впредь буду… – он не закончил фразы, увидев широкую и искреннюю улыбку Августы. – Чем сегодня потчуешь?

Августа плавно отстранила с лотка кружевное полотенце, демонстрируя интересанту аппетитные румяные пирожки, выложенные ровными манящими рядами.

– Вот эти – с капустой и яйцом, эти – с картошкой и луком, те вот – соковые, конопляные, а те, что с краю, они с морковью и маком.

– А с мясом нету?

– Нет, с мясом уже давно не было. Сезон охоты не открыт ещё, а крестьянин скотины не бьёт. Но скоро будет, обещаю, – она задорно ему улыбнулась.

– Сезон, говоришь, охота, значится… – нарочито окая, но смеясь глазами подхватил Степан. – Сезон-то, стал быть, на грибы нонче – охота тихая. Отчего ж с грибами нетуть?

Августа отмахнулась от него платочком, словно из последних сил сдерживая накативший хохот:

– На грибы я не сильна охотиться.

– Как же так? Я оченна с грибами пироги жалую! И кортошку жаренную люблю с грибами, и грибовницу…

Августа удивилась:

– Грибовницу? Что за блюдо?

– Как? Грибовницы не знаешь? – Степан от неожиданности перешёл на обычный городской говор.

– Впервые слышу.

Образ радетельной хозяйки, который Степан успел соорудить у себя в голове, дал заметную трещину.

– Странно. Это суп такой с картошкой, грибами, луком…

Августа прыснула:

– Ишь, выдумал тоже – «грибовница»! У нас его так и зовут – грибной суп.

– У вас? Это где?

– Так с Самары ж я! То есть приехали мы оттуда. А родом-то я с Бузулука22.

– А я думал, что ты наша, вятская… – Степан с удовольствием заметил, что трещина на образе исчезла.

– У меня как муж богу душу отдал, так я с матерью и детьми сюда к вам перебралась. Дети от пеллагры и стоматита23 страдали, а тут все условия для их лечения есть. Тыл опять же…

– А так и говор у тебя как будто наш, и выглядишь ты, как наши бабы… А сколько детишкам?

– Старшему десять, а младшему восемь.

– То есть старший в самый разгар родился?

– Разгар? Да, было дело – тогда мы чудом выжили, еле приспособились. А потом с покойником-то на радостях не убереглась… – она скромно опустила глаза, будто извиняясь за оплошность. – Но изобилия не наступило, по карточкам до тридцать пятого продукты получали. То есть уже не смертный голод, но жили впроголодь. Да я сама в первый голод24 ребёнком была, когда хлеб из лебеды деликатесом был, так что нам не впервой! Вытянем.

– Это уж само собою, это – завсегда. Кстати, а ты с морошкой пироги не печёшь?

– Так оно как-то… – Августа насупила бровь. – Нет. Не пробовала. Дикая ягода, не садовая.

– Да просто, вон, смотри, какой мальчуган с лукошком стоит. И он бы не валандался, и ты бы разнообразия своему товару добавила, а?

Августа оглядела стоящего недалеко мальчишку:

– Да, я за такую корзинку ему сметаны всклянь налью. Эй, паренёк, а ну пойди сюды!

Степан отошёл в сторону и оставил торговку беседовать с мальчишкой. Залюбовался. Подумалось, что если у него с Авочкой будут дети, то волосами они пойдут в неё или в него? Может, у них свой такой же мальчиш, как из книжки, получится?

Степан обошёл ряды и вернулся к тому месту, где стояла Августа.

– А тебе не тяжело такой лоток тяжёлый каждый день таскать?

– Да я уж к этом делу привычная… – Августа осеклась, лукаво посмотрела на Степана. – Но, твоя правда, настоишься тут за весь день так, что потом поясница не гнётся.

– Может, я бы тебе помог после торга его домой отнести?

– Да, одна я тут не справлюсь – нарочно сокрушённо ответила Августа. – А морошку пускай тот мальчишка и снесёт.

– Тогда – договорились!

– А за это я тебя ботвиньей угощу. Как нарочно у кумы давеча стерляжьей головизны раздобыла, – Августа улыбнулась краем рта и потупила взгляд.

Степан поспешил отойти, чтобы не выдать переполнившего его восторга. Пройтись вот так вот, с красивой женщиной и ребёнком, который мог бы быть их общим… Сердце чекиста радостно забилось под гимнастёркой. Чуть было слеза не навернулась! Да и домашняя ботвинья будет достойной заменой столовским щам.

V.

Степан посмотрел на часы – – время встретиться с информатором. Тень брезгливого презрения пробежала по его лицу. Степан оставил свой пост на площади, перешёл через дорогу, затем свернул в подворотню и проулками пробрался к заднему двору двухэтажного кирпичного дома. В этом доме теперь располагался Кожтрест, а когда-то он был особняком купчихи Савинцевой. Тут после Революции великие князья25 из царской семьи квартировали с сербской принцессой26. Князей потом отвезли на вечную приписку в шахту Алапаевска, а принцесса вырвалась за границу – уж очень за неё сербские братушки и норвежские товарищи хлопотали.

В сарае за Кожтрестом оперуполномоченного Деницына ждал информатор. Информатора звали Чуня, а прозвище происходило не из-за каких-то личных качеств, а из-за фамилии – она была не то литовской, не то белорусской. Соседской, из братского народа. Себя Чуня тоже ставил запанибрата, любил, чтоб его называли по отчеству – Макарыч, а своего имени стеснялся, считая вычурным и декадентским. Чуждым. Однако паспорта менять не хотел.

Хотя Чуне было только двадцать два года от роду, он был представителен, кряжист, осанист и даже в этом сарае производил солидное впечатление. Умные пронзительные глаза глядели будто в самую суть, но суть какую-то свою, не могущую принадлежать многим. Только зря он лицо выбрил – с усами было лучше, без них пропала мимика. Теперь, когда рот был закрыт, бледные губы образовывали единое пространство и было не разобрать – испуган ли он, возмущён или безразличен. Как манекен из универмага. Хотя сам он считал это не недостатком, а преимуществом. В своей легальной жизни он работал в Наркомпищепроме и взаимодействовал с промысловыми кооператорами. В нелегальной жизни он занимался этим же, но если за свою законную деятельность он получал триста двадцать рублей в месяц и ежегодный оплачиваемый отпуск, то за незаконную – вдесятеро больше и возможность отправиться на колымский курорт по Указу семь-восемь: «…вплоть до высшей меры социальной защиты».

– Здравствуй, Артёмыч! – Чуня был на полголовы ниже Степана, но руку подал так как будто сверху вниз.

– Привет, Макарыч, – показалось, Степан потянулся пожать руку, но не сделал этого – возвратным движением хлопнул себя по бёдрам, подтянул штанины с коленок и сел на стоявший в углу бочонок. – Как дела на спекулянтском поприще?

Чуня будто вовсе не заметил, что его приветствие проигнорировали, и почесал свою правую ладонь:

– Слушай, не помнишь – если правая чешется, то это брать деньги или давать? – встретив холодный взгляд Степана, спрятал руки в карманы. – Ничего экстраординарного не произошло. Это тебе не год назад, когда на рынок что только не тащили – сабли кавказские, картины голландские, кружево фламандское. Сейчас попроще – поиздержались товарищи! Всё как-то в русло вошло, без эксцессов. Да и новых эвакуированных прибывает не много, а те, что прибыли, уже или в край оскудели, или пристроились. Которые пристроились, те на рынок с деньгами идут, а не с часами-брошками. Надо признать, здорово это всё вон там придумали, – Чуня со значением округлил и закатил вверх глаза.

– Это ты о чём?

– Да чтоб по карточками минимальный минимум продуктов выдавать, а рынка будто бы не замечать. Это ведь можно всех скопидомов вытрясти, потому как при наших нормах и самые прижимистые из чуланов червончики достанут, потому что другой-третий раз в месяц на маслице да молочко-то соблазнятся! А то живём, как в Индии какой-то, ей-богу – огромная богатейшая страна, денег вроде бы должно быть много, но деньги эти в заначке под подушкой лежат. Значит, в экономике не участвуют и прибавочной стоимости не создают – поймав недоумённый взгляд Степана, Чуня осёкся. – Об этом в «Капитале» написано!

– Ты его разве читал? – ещё больше удивился Степан.

– Да как-то взялся от нечего делать, страниц с полсотни одолел, да потом бросил – там мудрёно больно пошло, с формулами, – смеющимися глазами Чуня посмотрел в глаза Степану. – Но про бестолковых индусов запомнил, которые из своих сокровищ выгоды не извлекают.

Чуня вспыхнул, его щёки зарделись:

– Это ж безвозвратный, но добровольный государственный заём получается! Памятник тому человеку поставить, который это придумал! Это как у Маяковского, мол, стране нужны не розы – паровозы! А лучше танки и пушки. Истребители! Но самолёты денег стоят, а где их взять? Кто даст? Советский народ и даст – но не за облигацию, которая бумажка, а за крынку молока, которая – вещь! И всемеро стоит против того, что до войны было. Понял, Артёмыч?

Степан неуверенно кивнул, а Чуня радостно продолжил:

– Вон, в Ульяновске схемку придумали – продавали пайковые продукты на рынке по спекулятивной цене и чуть не в сто раз наварились! Разницу положили в кассу, отбрехаться надеялись, но где там! Сейчас эти деятели за такие небывалые успехи в области торговли совершают трудовые подвиги в условиях Крайнего Севера. И государству хорошо – за меньшее количество товара казна в итоге получила гораздо бо́льшие деньги. Вон, пройдись по рыночным рядам! Они ведь не сами по себе сидят – давно и плотно всё схвачено и каждый свою мзду башляет. А башляют как? По цепочке, по ступеньке, по лесенке, на самом верху которой сидит этакий миллионер подпольный, что твой Корейко из книжки. Наберёт такой жулик пятьсот тут, триста там, а потом, глядишь – приняли его, тёпленького, да из-под подушки миллион и достали, а на тот миллион четыре Як-1 построили, а?! Оно и граждан воронками не тревожить, и мещан не тормошить. Никаких отрядов ЧОН27 не надо. Удобно!

Деницын напрягся, но Чуня ровно не замечал, говорил дальше:

– Капиталист готов на любое преступление за прибыль, правильно? Вот и надо его желание направить в правильное русло! А если один-другой прощелыга мимо проскочит, то и не беда. Ну, сбежит из области, из края, а дальше – что? Из Союза всё равно никуда не денется. Ни в Лондон, ни в Париж не утекёт, так что деньги всё равно у нас останутся – одно что возьмут их не завтра, а послезавтра. Не беда! А если кто из партийной номенклатуры в это дело замажется…

Но тут Степан вспыхнул:

– Слышь, родной, ты тут собрался на антисоветскую агитацию намотаться? По десятому пункту пятьдесят восьмой, да?28 Это я тебе запросто устрою, веришь?

– Что ты, Степан Артёмыч, как можно? Где я, а где агитация? Это ведь не агитация, а рационализация – и всё!

Деницын привстал с бочонка, Чуня отступил назад и поднял руки:

– Всё, всё! Ишь, какой ты строгий, оказывается! Мне просто по делу тебе сказать нечего – говорю же, всё вошло в русло и на рельсы встало. Разве Настюха Блинова29 на Слободской улице чего-то с приезжими мутит, но пока – слухи. То ли уклонистов у себя в подполье прячет, то ли притон с марафетом организует – чёрт её знает. Не всё так однозначно – могут быть варианты. Пока всё вилами по воде писано.

Степан сел обратно на бочонок:

– Хорошо тогда, бывай. Сегодня можешь быть свободен. Через неделю на этом же месте в это же время.

– А место встречи изменить нельзя? Может, лучше в дровянике у коммуналки, что за углом, на Красноармейской?

– То есть ты хочешь перенести встречи чекиста и спекулянта из глухого угла к коммуналке, где народ шастает? Тебе жить надоело? Или свобода не мила? Или я чего-то не понял?

Чуня насупился, беззвучно пошевелил губами, а потом нарочито вытянулся во фрунт:

– Рад стараться! Можно анекдот на прощание расскажу? – и, не дожидаясь согласия Степана, скороговоркой выпалил:

«Ночь, темнота, стоит поезд, из поезда высовывается голова:

– Почему стоим?

– Паровоз меняют.

– Ясно. А на что?»

И, не оглядываясь, стремительно вышел из сарая, однако бережно закрыл за собой дверь.

VI.

Степан остался в сарае, чтоб не идти следом. «Вот ведь, а? И как с такими людьми общее дело делать? Какой с ними коммунизм построишь, когда всё вывернут и переиначат – у них чёрное выйдет белым, а беда радостью оборачивается. Такого послушаешь и поневоле задумаешься. И растеряешься. И руки опустишь. Как поп учил на Законе Божьем: «знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих»30. Мракобес старорежимный, мироед, но в этом он прав – хуже нет, когда перед тобой не друг или враг, а такой вот хитовыдуманный, что мутит воду во пруду. И плохо не то, что он меняет свои взгляды – любой их меняет с течением времени: был человек до семнадцати лет без политических взглядов, потом по малолетству вступил в эсеры, а уже возмужав, осознал, и стал большевиком – тут всё понятно. Но эти-то, неоднозначные, у них ведь вовсе взглядов никаких нет. Хамелеоны равнодушные! А равнодушие хуже ненависти, потому что вот я ненавижу фашиста, а фашист ненавидит меня, но оба мы наличие друг друга признаём, субъектность. А таким вот «чуням» что коммунист, что фашист, что буржуй – всё одинаково безразлично, всё – пустое место. Для них одна ценность – они сами и их благополучие. Они бесчеловечны – им другие люди вовсе не нужны. И как бывает ложка дёгтя в бочке мёда, от чего весь продукт насмарку, то тут – зараза в обществе, бацилла, от которой все болезни и пороки.

И складно ведь, подлец, мутит! Ровненько выходит, не подкопаться – миллионы гибнут, из последних сил напор врага отражают, а этот рациональность увидал. И до войны страна была в кольце врагов – буржуи только норовили в колесо палку вставить, а только чуть встали с колен да начали плечи распрямлять – тут-то фашист и нагрянул. Мы ещё в Испании 31 хотели задавить в зародыше гидру, но эти же американцы, которым тоже «не всё так однозначно» продолжали Франко горючее и машины продавать, а французы и англичане с этим зверьём всё компромисса искали, а потом и Мюнхенский сговор32 учинили… Теперь расхлёбываем, причём и мы, и они. И дальше придётся хлебать – краёв не видно, потому что когда немцев одолеем, то с такими «макаровичами» останемся. Не доведут они нас до добра – вся страна будет из таких вот «тёплых» состоять… Надо с этим что-то делать. Одно в таких людях хорошее – ко всему привыкают, везде приспособятся. Таких надо побольше в Магадан отправлять – может, они там Чикаго отгрохают. Хотя, вернее, мост на Аляску выстроят, тьфу ты…»

Степан поднялся с бочонка, поправил портупею и вышел из сарая. Он обогнул особняк, вступил на тротуар, и краем глаза заметил, что к нему кто-то несётся, по диагонали пересекая проезжую часть. Рука было потянулась к кобуре, но Степан признал в бегущем Игоря Фосфорова – оперативника с другого участка и старого друга, с которым они до войны вместе ездили на учёбу в Москву.

Обычно Игорь дежурил у вокзала, поэтому и одет был соответствующе – примятая восьмиконечная лондонка на голове, белоснежный воротник сорочки щегольски лежит поверх лацкана бостонового однобортного пиджака, а из-под широченных брюк выглядывают чуть не лаковые туфли – не то артист, не то шпана лиговская. Из-за места своей постоянной дислокации говор его тоже стал и не питерский, и не одесский, а какой-то и не свой, и не чужой. Как раз самое то, чтоб среди приезжих затеряться и для мазуриков своим казаться.

– Я тебя уже битый час по рынку шукаю! Ты где пропал? – после пробежки дыхание Игоря совсем не сбилось.

– А что такого случилось, что ты свой участок бросил и меня допрашивать прибежал? Сам-то Фетищевых нашёл?

– Не. Опросили их хозяйку Блинову, но та наотрез. Такого арапа заправляет – только держись! Или, может, действительно дура?

– Блинова, говоришь? Настасья?

– Да, Анастасия. А ты откуда о ней знаешь?

– Хм… Ты проведи-ка у неё обыск, чем волынку-то тянуть.

– Прокурор санкцию зажал: «Беспочвенные подозрения!» говорит, ага. Крючкотворы, мать их так.

– Про крючкотворов я и без тебя наслышан – вообще нисколько не удивил. Ты ко мне про них рассказать прибежал?

– Да ну тебя! Дело есть. Знаешь, за городом завод эвакуировали?

Степан усмехнулся и развел руки в стороны:

– У нас сейчас везде за городом заводы эвакуированные!

– Ну… Это… Где Шкляевская знаешь?

Степан кивнул.

– Шики, значит, проехал и до той Шкляевской не доезжая, так там есть поле. Понял? Ну так вот. Сегодня мне говорят, что там уже третий день какие-то деятели что-то копают.

– Ну, копают и копают. Этим должно ГПУ заниматься? Где их участковый?

– Где, где… Рифму хочешь?

– А ты поэт, да?

– О, опять та же почти рифма! – Игорь радостно хлопнул Степана по плечу, но тут же посуровел. – А шиш его знает где этот поц, в том и мулька! Второй день на работе не появляется. В сельсовете думали, что заболел или загулял. Домой к нему пришли – никого. На заправленной кровати пустая кобура лежит, а под кроватью лукошко малины. Деньги, документы – всё на месте. Так они с сельсовета сразу в обком ломанулись, а там и до Лукьянова33 дошло – бушует, результата требует. Я уже наслушался, что это клад не то ищут, не то закапывают, а то минирование проводят, или вовсе размечают взлётно-посадочную полосу… Так что с самого верху спустили указание принять меры по этим землекопам.

– Значит, поедем – нечего рассуждать. Если Лукьянов требует, значит, дело политическое, – Степан одёрнул гимнастёрку. – Много там этих землероек?

– Колхозные трепались, что в первый раз было двое.

– Тогда хорошо – на пару управимся, допросим. И других оперов от работы не отвлекать.

– И лишний шухер не наводить!

Степан с тоской оглянулся на торговые ряды, поискал глазами Августу и белокурого мальчишку. Недовольно сжал губы, потом выдохнул:

– Тогда давай сейчас же и выдвинемся – у меня тут один мужичок есть из Лянгасово, он разной берестяной чертовщиной промышляет – как раз заканчивает, так он нас с тобой и подбросит. Чтоб воронком население не пугать.

– Ну, значит замазали с тобой!

– Пошли. Мазутный ты мой.

И вовремя угадали, потому что лянгасовский кустарь уже снял с лошади рептух34 и запрягал в обратный путь. Телега была почти пустой – манки́ на утку, туеса и заплечные короба разобрали подчистую, осталось только несколько горлоток и несусветных размеров пестерь. Игорь глядел на эту утварь, а после спросил:

– А правду говорят, что у вас в посёлке трупы прямо на насыпи валяются?

Кустарь причмокнул, на мгновение задумался:

– Сам не видел, ей-богу, но слыхал, да. Слыхал, что начальнику станции выговор выписали. Но время сейчас такое – если кто болезный с вагона грабанулся, то и вправду может долго пролежать. Почему? А потому что путёв-то на станции много, а путейцев мало. И делов там по горло – не до церемониев, стал быть.

Деницын улыбнулся:

– Да ты, уважаемый, прямо государственник! Янычар!

Возница вскинул гордый взгляд:

– А то как же? Состав на фронт отправить – дело срочное, а если какой другой завалился, то он, значится, никуда уж не спешит. Он уже успел, – кустарь опустил ястребиные глаза. – Нехорошо, конечно, спору нет. Конечно, лучше, чтоб порядок был во всём, а не только в главном: чтоб и тропки метёны были, и вода чтоб кипячёна. Но это уж когда беда пройдет. А пока уж так, как есть.

Почти с ветерком под ласковым августовским солнцем телега в полчаса доехала до вырубки – уже почти ровного поля, где ещё недавно шумели вековые ели. Оставалось выкорчевать последние пни и геометрически ровный плацдарм для завода будет готов.

Тысячу лет разрастался русский лес. Он шаг за шагом продвигался на запад до сосен Померании, на север к карликовым лапландским берёзкам, на юг, к гирканским букам, и на восток к маньчжурским пихтам. Черная канадская ель и калифорнийская секвойя показались слишком далёкими и за ненадобностью отвергнуты. И дальше бы продвигался наш лес, разрастаясь в ширь медленно, но верно… А мы свернули с проторенной веками тропинки и пошли другим путём – пришло время для топора дровосека. И нету у нас веков, чтоб подбираться к луизианским кипарисам! Небывалому миру нужно место для шага вперёд сейчас. Нужен полигон, с которого мы и в сельву, и в саванну, и в джунгли шагнём! И надёжно встанем там, уже на новом полигоне, откуда ....

В век энтузиазма и восторга не нужно ни заповедных муромских, ни строевых архангельских лесов. Долой бабу Ягу и лешего с парохода современности – без них любые горы свернём! Не нужны нам болота с лесами, они только мешают – тому Любанская операция35 порукой. Время сейчас такое, что и лес рубят, и щепки летят. Ради Отечества, которое трижды славил Маяковский! Владимир Владимирович славил, а мы – создаём.

Чекисты слезли с телеги и едва заметной тропинкой прошли через неширокую лесополосу. Прибыв на место, Степан и Игорь обнаружили на поле пробуренные как будто для столбов лунки. Эти кротовые норы шли через каждые тридцать метров с севера на юг и с запада на восток, образуя огромный прямоугольник в четыре лунки в ширину и двенадцать – в длину. Но для каких столбов понадобилось буриться глубже двух метров? И, если это действительно аэродром, то зачем лунки посреди участка, а не только по периметру?

Засаду решили устроить в рябиновом подлеске на северо-восточном краю участка. Устроившись в тени рябин Фосфоров начал разговор:

-Ну чё, Тёмыч, как тебе на рынке?

– Да ничего, обвыкся. Сперва непривычно было, одно бы что-то делать: или уж как милиционер – за порядком следить и фармазонщиков выявлять, или оперативником – банды разрабатывать, или как контрразведка – слушать кто кому какие слухи пересказывает да подсматривать, кто что в блокноты и тетрадки записывает. Но через пару месяцев к такой многозадачности привык.

– А помнишь, как в тридцать восьмом году за тетрадки с Пушкиным по всему городу шмонались?

– Где на руке поэта якобы перстень со свастикой? Ага, помню. Тогда начальству казалось, что фашисты запустили свои руки просто везде – хорошо, что на практике враг оказался не таким всемогущим и повсеместным. Я вот ни одного вражеского шпиона так и не выявил, а вот советских воров и мошенников – сколько хочешь.

– Ага. Нам с такими «гражданами» никаких врагов не надо.

– Или, знаешь, может, не столько обвыкся на новом месте, сколько в душе гул улёгся от начала войны – я ведь месяц не мог свыкнуться с тем, что это вообще возможно: всё прошлое лето ходил, как в мороке каком-то. Только сводки с фронтов не дали с ума сойти – они хотя и передавали полный кошмар, но это был последовательный кошмар, хотя бы в каких-то рамках. А то я себе в мыслях такого представлял, что никакому паникёру не снилось.

– Это как в Ленинграде метроном из радиоточек передают…

– Да, именно! Чтобы молчания не было и человек понимал, что жизнь продолжается и подчиняется хоть какому-то порядку. Что бьётся пульс, с которым можно тоже биться в унисон.

– А я никак не привыкну на вокзале фраером приблатнённым стоять, – Фосфоров внимательно изучал носки своих штиблет. – Когда мне то котлы позолоченные предлагают за хлебную карточку, то любовь французскую за сайку с изюмом, а одного тут субчика с «пудрой» взяли… Мерзко. Прям, как Ленин в мавзолее.

– В смысле?

– В том смысле, что и не кормят, и не хоронят! Как баребух в проруби, – Степан осторожно огляделся по сторонам, а Фосфоров в запале продолжал, – Сидят, понимаешь, в кабинетах на вертушках, а ты выявляй, проверяй, пресекай и контролируй. Уж лучше в санчурских лесах уклонистов по землянкам ловить! Там по крайней мере понятно, что результата добиваешься. Вот помнишь в первые дни войны мелькомбинатовский шо́фер напился и по городу катался, пока горючка не кончилась?

– Которого потом расстреляли?

– Расстреляли – правильно сделали. Но я сейчас бы тоже, знаешь – в пол бы газанул и будь, что будет!

– Не, ну, ты тоже – остынь. Критиковать-то большого ума не надо. Ты лучше что-то конструктивное предложи.

– Конструктивное-то если… Я об этом давно уже думаю. Я бы выделил отдельное узкоспециальное подразделение, чтоб оно только шпионами занимались, – от возбуждения Фосфоров позабыл свой развязный суржик и заговорил, как будто снова за партой школы НКВД. – Чтоб и не армия, и не госбезопасность, а сразу бы и то, и другое!

– Ну, вот и чем бы они занимались? Говорю же, я за год ни одного вражеского разведчика не выявил.

– И я не выявил. Но если мы их с тобой не обнаружили, то это ни разу не значит, что их нет. Кого, думаешь, в остальной стране винтят?

– Так там фронт, а у нас – тыл. Диверсанту чтоб сюда добраться нужно через такое сито пройти и столько фильтров проскочить – очумеешь. Это ведь не под Кущёвкой на дурака тропить зелёную36, если вдруг часовой зазевался. Мы тут не без дела в Кирове сидим, не для галочки без выходных носом землю роем. В июле сорок первого мы кулака Лопатина взяли? Взяли.

– Это который в подвале музея кубометры жратвы и шмотья припрятал?

– Ага, его голубчика. И в сентябре же того же 41-го Шатуновых нахлобучили, которые из Петрозаводска в Советск умудрились переправить целых три тонны бакалеи и двадцать одну тысячу рублей золотом. Золотом! Не фунт изюма за пазухой пронести! Или когда Горошников в Леушино у кулака Батурина золотых червонцев в подполье на полмиллиона изъял? Или вот с февраля семь сотен уклонистов и дезертиров наловили. Так что не даром мы свой хлеб едим и если шпионов немецких не находим, то только потому, что их тут просто нет.

– Не, ну, ладно, хорошо – может, у нас их и нет…

– Я думаю, что в наших условиях твой узкоспециальный борец со шпионами сам бы стал вредителей фабриковать. Как в том анекдоте про профессора.

– Это что за анекдот?

– Да я не помню точно, как рассказывается… – Степан на мгновение задумался, потом обречённо выдохнул. – Суть такая: профессор на экзамене пристыдил невежду-чекиста, что тот не знает, кто автор «Евгения Онегина». Чекист обиделся, профессора арестовал и тот на допросе признался, что он и есть автор.

– Да уж, мастер ты анекдоты травить. Но согласен, очковтирателей везде хватает. Однако вот тебе такой факт. В том году почти три тысячи шпионов поймали и даже если только десятая часть из них настоящая, то это уже три роты отборных громил. Как Сталин говорил, что если для победы иногда нужны десятки тысяч верных красноармейцев, то для поражения достаточно двух диверсантов. Цена ошибки очень велика.

Думаешь, мы со всеми нашими предприятиями и заводами Гитлеру без интереса? А при нас, таких вот многостаночниках, которые и швец, и жнец, тут всю работу парализует и один «ганс»: тут рычаг повернёт, там гайку открутит, здесь сахару в керосин подсыплет, в том амбаре покурит, да окурок не затушит – и встали конвейеры. И ни танков фронту, ни снарядов, ни обмундирования.

– Ну так на то мы с тобой и не дремлем.

– Ага, не дремлем, а в кустах сидим без дела и на пустую поляну зыркаем, – Фосфоров сквозь зубы сплюнул в густую траву. – А ещё знаешь, о чём подумал, пока на эти дырки в земле глядел?

– Не томи, – Деницын уже не сопротивлялся напору Фосфорова, а Игорь был очень рад, что нашёл слушателя, которому от него было деваться некуда.

– Я историю вспомнил, подруга рассказывала. Она сама с Кавказа и там ещё до нашей эры ради какой-то грузинской принцессы древний воин распахал поле огнедышащими быками и засеял его зубами дракона. Когда из тех зубов выросли воины, то бросились на героя, но он спасся тем, что бросил в гущу камень – воины не разобрались и перебили друг друга.

– Ты это к чему?

– К тому, что нас с немцами нарочно стравили! У нас половина улиц – не Розы Люксембург, так Маркса или Энгельса. Всё ведь немцы. Учителя!

– Ну, ты загнул. На нас ведь вероломно не Гегелем с Кантом напали. Мы, может, потому немцам и верили до последнего, что из их народа те же Цеткин и Либкнехт. Но воюем мы не с ними, мы со зверями воюем, которые наших немецких друзей и учителей расстреливали. Того же Эрнста Тельмана37 в застенках держат. В любой семье не без урода, а немецкий урод уж шибко мощный оказался.

– Ну, может, и так, что не стравили, но «третьи радующиеся» жар-то точно нашими руками загребают!

– Тут ты прав – давно пора им второй фронт открыть. Но «третьи» всё же сложа руки не сидят – англичанин с немцем в Африке борется, то есть через одно это у фашиста под Сталинградом было бы лишних десять танковых дивизий и бог знает, сколько самолётов! А американец японца в Тихом океане щемит помаленьку – у них там тоже не сахар. Не будь этого, так самурай весь Дальний Восток под себя бы подмял. А по поводу непаханого поля я тоже историю вспомнил, но только не грузинскую, а пермскую. Был, значит, такой богатырь и звали его Пеля…

– Э, погоди пока, потом доскажешь. Кажется, наши авиаторы идут.

VII.

С севера, со стороны тракта, шли двое. Один мужик был лет сорока, очень высокого ростом, широкий в плечах, с огненно-рыжей кудрявой шевелюрой, верлиокий и прокудливый – шёл, как будто на шарнирах, и прихрамывал на левую ногу. На плече он нёс длинную жердь и активно жестикулировал, что-то эмоционально доказывая своему спутнику. Другой мужик был немногим старше первого, на плече нёс штыковую лопату и, напротив, был в железнодорожной фуражке и избитых штиблетах. Кураж товарища не находил в нём ответа.

Эти двое обошли всё поле против часовой стрелки, всматриваясь в лунки. В каждую рыжий великан опускал длинную жердь, а потом оба внимательно осматривали её конец. Обойдя порядочный периметр, остановились как раз рядом с засадой чекистов, так что было слышно каждое слово:

– … да как это ты говоришь, чтоб под корень всех вырезать? А чем тогда мы их лучше? Нет, если офицеров ихних, то – да. Их поголовно к забору! А солдат немецкий – человек подневольный, не по доброй воле он к нам сюда пришёл. Пригнали. Он такой же работяга, как и мы с тобою. Одно что говорит не по-нашему. Так что пусть на заводе поработает, пока всё не уляжется.

Мужик в железнодорожной фуражке как будто собрался что-то возразить, но рыжий не дал ему рта раскрыть:

– Понятно, что до стабилизаторов к реактивному М-1338 их не допустишь, но и не надо. Пусть лемехами для плугов занимаются, всякими полозьями для борон. Сельское хозяйство, – он остановился и широким жестом указал на окружающее их непаханое поле, – никто не отменял, а с лущильником39 ему будет трудновато нахимичить, даже если сильно захочет. Согласен?

Фуражка согласно кивнул.

– То-то же, – верлиокий верзила достал из очередной лунки жердь и радостно указал на мокрый на длину до полуметра конец. – Вот, гляди-ка, Кузьмич, я же говорил – колодец лучше там копать, где крапива понаросла. Мобыть, ладной воды-то и не будет, но на поливку всяко сгодится. Что, ковырнём для проверки?

Безразличный Кузьмич пожал плечами и с готовностью взял в руки лопату.

– Тогда бы разобраться лучше, откудова дорогу сюда вести – напрямки с тракта иль пролеском? – прокудливый встал во весь рост, чтоб оглядеться по сторонам и увидел идущих в его сторону чекистов.

Первым подошёл Степан, потому что был в форме, а Игорь в своём козырном обмундировании остался позади и как будто случайно отпахнул полу пиджака, демонстрируя плечевую кобуру.

– Здравствуйте, граждане. Приготовим документы. Вы кто такие? Что делаете здесь?

Верлиокий громила шагнул к Степану, почти нависнув над ним – он оказался выше чекиста ровно на голову. Второй перестал копать, но остался на том же месте и опёрся на лопату.

– Пропуск с завода подойдет? Пашпорта с собою нет.

– Давай, – Степан всмотрелся в бумагу с печатью и фотографией и не нашёл в ней изъяна. – Значит, Иван Попыванов?

– Точно так! Мы с этим вот, – он кивнул на товарища с лопатой, – с Кузьмичём, токаря´ с завода. Нашей бригаде отдел рабочего снабжения делянку под подсобное хозяйство выделил – мы и смотрим, где тут лучьщее колодец будет копать. В этом году перекопаем, а в следующем – засеем. Разве чесноку с этого года навтыкаем. Озимого, ага.

Степан сделал вид, что в чём-то сомневается:

– А предписание ОРС у вас где?

– Предписание-то? Этого не знаю, нам что дали, так там то и было… – Попыванов крепко задумался. – Мы третьего дня все документы участковому казали – он к чему придраться не нашёл. Обещал в сельсовете за нас слово замолвить, чтоб всё честь по чести вышло, ага. А документы все те мы мастеру отдали. Зайцев его фамилия, Васей зовут.

– Значит, Василий Зайцев… Хорошо. А дыр в земле зачем навертели?

– Так я же ж говорю – колодец копать думаем. Вона тут воды набралось поболе, так мы здесь, глядишь, до ключа-то скорее докопаемся.

– Вот оно что… Ну, тогда с успехом вам трудиться!

– Спасибо, мил человек!

Степан развернулся и молча пошёл обратно по тропинке через лесополосу. Игорь оглядел токарей сомневающимся взглядом, словно стараясь запомнить, и через мгновение пошёл следом за товарищем. Когда деревья скрыли чекистов от заводчан, Игорь тронул Степана за плечо:

– Ну вот, а теперь ответь мне, чего мы здесь шесть часов торчали? Это ж убиться веником! Почти диверсия – два офицера госбезопасности на травке валяются, а по всем фронтам объявили приказ № 227: «Ни шагу назад!».

– Ну, у меня тоже будто дел других нет, как тут дурака валять. Чем на охламонов глядеть, так я бы на обслуживаемом административном участке задачи решал. У меня особняк Кардакова на контроле, а я тут… – он вспомнил лукавый и томный прищур Августы, от досады сплюнул. – Вот Сталин говорил, что для поражения достаточно пары шпионов. А про бездельников он ничего не говорил?

– Шутишь, да? Смешно. Очень. Я тоже частушку придумал: «Полюбила лётчика – думала, летает! А пришла на ерадром – он чеснок сажает! Эх!» – Игорь хлопнул себя по бедру и с вызовом посмотрел на Степана.

– Вот её вместо рапорта и исполнишь.

– Нет, теперь давай серьёзно. Нас сюда с тобой первый секретарь обкома загнал, так что причина уважительная. Но ты убедился, что если б был какой-то узкоспециальный отдел, то он бы эффективнее сработал?

– Может, и не эффективнее, но нас бы с тобой не сдёрнули с вверенных постов. Хотя и мы хороши – нет бы в управление заводом зайти и в пять минут с этим «аэродромом» дырявым разобраться.

– Главное, чтоб на наших с тобой участках ничего не стряслось, потому что если у меня на вокзале три эшелона эсэсовцев выгрузились и твой рынок оккупировали, то голову оторвут не Лукьянову, а нам.

– Там уже без разницы будет, кому голову оторвут.

– Согласен, – Игорь замолчал на минуту. – Подстава это галимая. Вот ты, как хочешь, а я говорю – галимая штрибанская подстава. Представь, мы бы тут не токарей застали, а обученного диверсанта изловили, которого Абвер40 заслал? Куда бы мы его девали – в одну камеру с прогульщиками и паникёрами? А вдруг он гипнозом владеет? Нет, вот ты, как хочешь, а будь моя воля, я бы особый отдел для этих целей выделил. Тем более теперь, когда в руки немцев попали настоящие парткомы, отделы ЗАГСов и военкоматы с настоящими бланками и печатями. То есть в начале войны поддельные документы ещё можно было выявить по оцинкованным скрепкам и качеству бумаги, то теперь-то как, если они совсем настоящие? Тут уже нужна бдительность повышенная!

– Особая. Ага, я уже понял.

– Ёрничаешь? Придурка лепишь? А теперь представь, если в руки попадётся полноценный шпион с поддельными документами майора и Звездой Героя, который должен завод взорвать и маршала убить. Представляешь, если такого в оборот взять и заставить сотрудничать? Это ж широчайшие возможности! Можно будет и самим информацию от него подробную получить, а главное, через него немцев за нос водить! Например, говорить, что эшелон танков направлен на северо-запад, а на самом деле нету никакого эшелона. Или есть, но едет он на юг.

– Ну, тут речь явно не о Кирове будет. От нас-то, понятное дело, литерные составы могут только на запад идти. Не на восток же? Так что шпиону толку нету в крапиве сидеть у переезда в Ломовской. Ему надо на более близких к фронту узлах – вот там уже фрицу интересно будет.

– Это ж я тебе к примеру, не занудствуй, – с Игоря слетел вернувшийся было блатной форс, он словно растерялся.

– Нет, понятно, идея-то хорошая. Только реализовывать её надо на уровне Ставки Верховного… – сказал Степан примиряющим тоном.

– Уровень-то Ставки, а ловить этих диверсантов будут такие же, как мы с тобой. Поэтому надо, чтоб у этих волкодавов руки были развязаны и чтоб они на таких вот растяп с чесноком не отвлекались – Фосфоров ткнул в пустоту себе за спину большим пальцем правой руки. – Понимаешь, тут будет больше пользы не от того, что мы волка в овечьей шкуре обезвредим, а что его же против врага направим! И всё это без особых затрат с нашей стороны – одной радиоточки хватит чтобы немецкую разведку застопорить. Хотели нас нахлобучить, но выйдет всё наоборот!

Степан почесал подбородок:

– Знаешь, а ведь ты действительно хорошо придумал. Тогда не надо тянуть кота за хвост, а сегодня же это предложение внести.

– А то! Не просто так слонов слоняю по перрону. Но я о помощи попросить хочу, чтоб ты вместе со мной эту идею выдвинул. Если вдвоём, то больше хода делу будут.

– Но это же твоя инициатива. Я тут при чём?

– При том, что я тогда не один буду, а с тобой – оба два! Считай – коллектив, а против коллектива не попрёшь!

– Ну, хорошо. Но я только в углу стоять буду и головой кивать, чтобы потом одного тебя по партсобраниям таскали. Или если инициативу найдут несвоевременной.

– Не, не найдут! Я слыхал, что немцы весной создали специальную организацию… Как-то называется… Вроде: «Дирижабль»41. И как раз для того, чтоб готовить и засылать нам агентов, чтоб теракты совершать и всяких сепаратистов готовить. Но запутались, формалисты буквоедские, разобраться не могут, кому она у них подчиняется – гестапо42, Абверу или РСХА43. Но у нас тебе – не там! Поэтому я и говорю, чтоб это была и не госбезопасность, и не армия, а что-то отдельное. Чтоб только Ставка решала.

– То есть ты не сам придумал, а вражескую идею адаптировал?

– Можно и так сказать.

– Ну и хорошо. Так даже лучше, сошлёмся на зарубежный опыт, – Деницын улыбнулся, когда заметил, как вздрогнул товарищ. – Шучу. Сейчас загляну тогда с тобой в управление, поддержу.

VIII.

Товарищи вышли из лесополосы и остановили проезжавший по трассе грузовичок «Студебекер», который вёз брёвна для строительства нового крыла пищеблока коломенского завода. Шофер был один в кабине и, разглядев кубари в петлицах Степана, с радостью согласился подбросить путников куда угодно. Хотел отвезти и даже прямо к бывшему особняку купца Булычёва, в котором после Революции поселились чекисты, но Степан и Игорь попросили высадить их не доезжая двух кварталов – на перекрёстке Коммунистической и Карла Маркса. Шофёр пожал плечами и поехал.

Степан глядел в окно на пробегавшую мимо дорогу и думал, что если он сегодня не проводил Августу, то это вовсе и не плохо. Тут навязываться не стоит – она женщина самостоятельная и сильная, сама решит, когда время подходящее придёт. Вот если она завтра пирогов с грибами испечёт, то он сразу её в кино пригласит, чётко обозначив намерения. Как раз в «Боевом киносборнике № 12» два очень удачных эпизода. Хотя, конечно, в первом подростков играют актёры чуть не тридцатилетние, но играют хорошо, с душой. А второй, говорят, про такую же женщину, вроде Авы – которая посреди всей этой войны с ребёнком на руках находит в себе силы стоять прямо.

Такие фильмы посмотришь и поймёшь, что кино действительно важнейшее из искусств – на нужный лад направляет. А если взрыв какой покажут, то даже ещё лучше – у барышни есть возможность испуганно ойкнуть, а кавалер имеет возможность подставить могучее плечо. И всё благообразно. Но при этом однозначно.

Спустя четверть часа чекисты добрались до чугунной ограды, отделявшей оживлённую улицу от глубокого оврага, бывшего когда-то руслом реки Засоры. Река давным-давно высохла и овраг, густо зарастая рябиной и сиренью, ждал, когда до него дойдут хозяйские руки. Пару лет назад архитекторы планировали развернуть здесь бурную деятельность и разбить цветущий бульвар. Но пока планы оставались только акварельными эскизами, лежащими в толстой папке в нижнем ящике письменного стола строительно-монтажного управления номер один при народном комиссариате боеприпасов.

Чекисты распрощались с водителем и пошли вверх по Коммунистической. У дома номер восемнадцать Степан остановился. Игорь, прошедший вперёд несколько шагов, удивлённо обернулся:

– И чо ты тут шоперишься?

– Да так чего-то вспомнилось… – Степан внимательно оглядел окна дома, будто заглядывая внутрь. – Я сюда в девятнадцатом году бегал, когда ребёнком был. Всё хотел на Блюхера посмотреть.

– А он что тут делал? Я тогда совсем карапуз был, мне не до пустяков было – орать бы пошире, да в пелёнки фурить, чтоб мамка не скучала.

– Блюхера тогда прислали командовать обороной от наступающих белогвардейцев. Он тут почти всё лето прожил. До тех пор, пока не стало понятно, что угроза для города миновала.

– Это когда Чапаев под Уфой реку Белую форсировал? Я у Фурманова в книжке читал.

– Ага… Я тебе скажу, что по своей малолетней несознательности я очень огорчился – так хотелось пострелять по золотопогонникам из маузера, а лучше из «Максима». И чтоб меня обязательно ранили, а потом бы лично начдив повесил на грудь медаль или даже орден…

– Знаешь, на самом деле хорошо, что твои мечты не сбылись – четыре года назад доподлинно выяснили, что Блюхер японским шпионом оказался! Сейчас бы тебе солоно пришлось, – Игорь на всякий случай огляделся по сторонам.

– Да в любом случае хорошо, что контру за двести вёрст от Вятки развернули, а потом разбили наголову!

– Конечно, хорошо! Кстати, подумалось… Не помнишь, кто сказал, что история повторяется дважды? Энгельс?

– Вроде, Гегель44…

– Ну, в любом случае, человек был не глупый. Может, и в этот раз повторится, а? Забуксует фашист в чернозёме, а там и на попятный? Ведь ни монголы, ни французы, ни «белые» сюда не дошли!

– Так тогда история должна не дважды повториться, а четыре!

– Так дважды два – как раз четыре!

– Твои б слова… – Степан несильно толкнул Игоря кулаком в плечо. Тот деланно оступился и осел.

– Слушай, а я тут шутку слышал про наше управление. Рассказать?

– Валяй, пока дорогу не перешли.

– « – Какой дом на Вятке самый высокий?

– Бывший дом Булычева! Из его подвалов Магадан видать!»

Теперь по сторонам огляделся Степан:

– Ты шире ори, так больше дадут!

– А я – что?

– А ничего! Доедешь – узнаешь!

На проходной Степана и Игоря окрикнул проходивший мимо бравый усач Зарницын:

– Мужики, слыхали – нет?

– Чего слыхали-то? – Степану показалось, что Игорь побледнел.

– Да людоедку взяли – детей резала и пироги из них пекла. Сейчас свидетельницу допрашивать будут – айда!

Степан и Игорь вошли в кабинет, где за массивным столом, обитым зелёным сукном, лицом к ним сидел капитан госбезопасности Авроров – заслуженный человек с добрым, открытым и простоватым лицом. Сапоги он носил «гармошкой», как дореволюционный приказчик. Этакий рохля добродушный. Но подчинённые знали, что кубари ему достались не просто так и второго такого профессионала – поискать. Он умел любого расположить к себе и по-свойски, ненавязчиво дознаться до самого сокровенного. Свидетельница, миниатюрная женщина неопределённого возраста в платочке на голове, сидела на стуле спиной к вошедшим.

Авроров кивнул вошедшим к правой стене, вдоль которой стояли венские стулья и одно кресло-савонарола. Начался допрос.

– Значит, дорогая моя Таисья Морозова, расскажи как дело было по порядку.

– Ой, да как такое по порядку-то… До сих пор ведь руки дрожат – чай, не каждый день такие страсти.

– А ты представь, что это ты мне не события своей жизни рассказываешь, а будто это в кино случилось или на театре.

– В театре такое покажи, так все зрители попадают… Но я попробую. Так вот, значит, прорвало в больнице трубу. Нас всех через это домой отпустили пораньше – так-то я до вечера должна была на службе быть. До обеда ещё я вернулась и разморило меня – заснула.

Степан сглотнул, левая ладонь крепко сжала деревянный подлокотник кресла. Сердце Деницына обмерло, будто заледенелой рукавицей ухватили воробышка.

Авроров как бы в задумчивости почесал указательным пальцем подбородок:

– Получается, Абатурова и Клюкина думали, что они одни в доме?

– Выходит, что так. Никогда ещё не бывало, чтоб я из гошпиталя раньше приходила. Позже – эт запросто, но чтоб раньше – ни-ни. Но не в том главна-то штука!

Я, значится, на подушке ворочаюсь и сквозь сон слышу голос тоненький: «Тетенька, не надо! Не надо, тётенька!» Сперва подумала, что приснилось. На другой бок повернулась уже, но за стеной будто что-то по полу потащили. И любопытство меня взяло. Опять же вы в тот раз велели в оба глаза глядеть и тут же доложить, коль мужик какой начнёт отираться. Встала я, значит, глаза протёрла и на цыпочках-то пошла.

Авроров прервал Морозову:

– А как часто к ней ходили дети?

– Дети-то? Часто. И приятели её детишек забегали, и по делу торговому захаживали: кто мамкин платок на муку, кто брошку на сальце… – у Таисьи затрепетали плечи, она скуксилась и заплакала, вытирая слезы и прикрывая лицо краем платка. – А тут тебе, выходит, сразу и брошка, тут тебе и сальце. И мамка вовек не сыщет…

– Ну что ты, милая, не плачь. Всё равно слезами уже не поможешь. Помнишь, мы договорились, что театр?

– Ой… – она всхлипнула. – Ладно. Я к двери-то подошла – слышу, что-то там происходит. Я к скважине замочной-то прильнула и вижу. На койке лежит мальчишка и будто спит. Гадюка-то, Абатурова то есть, шторы завесила и со своей мамкой давай ребятёнка-то раздевать. Рубашонку стянули, штанишки сняли, хохочут, ухмыляются, ведьмы! Смеются, лапают его везде, «краник» теребят… Я думаю – ух, греховодницы, чего захотели! Но вышло хуже.

Она замолчала, уставилась в пол и закусила край платка. Вздохнула. Авроров не торопил. Спустя полминуты Морозова продолжила.

– А ребятёнок-то вялый весь, словно ватный… Они ему ножки верёвкой связали, да в петлю на потолке продели через крюк, на котором люстра крепится. Бабка-то держит, а Гуська тянет. Что за затеи такие, думаю? Мне и страшно, и волнительно стало… Грех-то какой!

Таисья зашлась в голос рёвом, капитан встал со своего места, подошёл к ней и погладил по плечу:

– Уж извини, что заставляю рану бередить. Я сам, хотя и всякого на службе видал, но от того, что в доме том произошло, волосы дыбом встают. Но надо всё вспомнить и рассказать. Соберись, пожалуйста.

Таисья глубоко вздохнула, расправила плечи и села, будто проглотила аршин.

– Я сейчас же всё доскажу. Всё, как было.

Капитан вернулся на место и продолжил записывать за ней вслед.

– Вздёрнули ребятёнка в той петле под потолок, а у него волосики такие льняные, нежные. И глазки-то открытые, стеклянные! Но грудь шевелится, дышит. Живой ещё, знать. А под головушку-то таз большой подтащили. И тут я приметила в углу лукошко с морошкой, а рядом киянка валяется… Я как заворожённая сижу и не могу глаз оторвать. Вся застыла, онемела. А Гуська, значит, верёвку-то к ножке буфета привязала и с буфета же нож достаёт. И деловито так, примеряясь, к дитятке и – раз по шее справа, два – по шее слева. Уверенно так, глубоко. Кровь-то так и хлынула! Алая, струёй ровной – и в таз! Сначала сильно лилось, пульсировало, потом ослабло и с каждым разом напор слабел – знать, жизня-то выходила, сердечко слабело. А я всё смотрю и дышать боюсь! Что делать? Одной с ними не сладить, так я бегом во двор, за Ефимычем.

– «Ефимыч» – это Трофим Ефимович Истобенов, дворник?

– Да, о нем я толкую. Я к нему – так и так, бежим скорей, ребёнка зарезали! Он топор схватил, хотел дверь рубить, да ключ-то у меня есть – до уплотнения весь дом моим был! Мы с ним дверь открыли, а там уже все кишочки и печёнки из ребёнка вынули – как порося разложили… Бабка нас первая увидела – почернела, охнула и на четвереньках поползла под печку. Гуська, знать, меня одну углядела – зашипела, с полу нож схватила, чичи свои вылупила, и тут только заметила Ефимыча с топором. И как заверещит! Бросила в нас кошель с грибами – они во все стороны разлетелись, а сама – в окно!

«Значит, она купила грибов…» – Деницынцу стало трудно дышать, к горлу подкатил комок: он сначала побледнел, а потом побагровел, но никто этого не заметил. Все внимательно слушали Морозову:

– Мы подпечье задвинули сундуком, веник в углу перевернули и Ефимыч остался бабку сторожить, а я уж к вам. Чай, поймали Гуську? – в глазах Таисьи ужас перемешался с надеждой.

– Поймали. На речном вокзале в очереди за билетом. Спокойная стояла, рассудительная. Словно не женщина жизни лишила ребёнка, а лисица курёнка задавила… Как таких земля-то носит? Спасибо вам, товарищ Морозова, за бдительность. Вот теперь тут вот распишитесь… Да. «С моих слов записано верно, мною прочитано»… Можете быть свободны! Но всё равно будьте начеку, если к дому начнёт проявлять интерес мужчина лет сорока.

Таисья вышла из кабинета, в котором остались одни чекисты. Авроров закурил папиросу.

– Погреб мы уже раскопали – там целое кладбище. Судя по всему, одиннадцать детей там похоронены – черепов нашли одиннадцать, а бедренных костей почему-то только двадцать… А этот мальчишка, получается, двенадцатый.

– И как теперь их личность установить?

– А никак. Всё это мы освидетельствовали, зафиксировали и тут же во дворе под вязом похоронили в общей могиле. Там как нарочно нужник копали и яма подходящая была.

– Но ведь надо родителей найти …

– Надо. В другое время так бы и сделали. Но не теперь. Ты понимаешь, что будет, если подробности в народ пойдут? «Людоеды в городе!» Это же паника, а время сейчас и без того чёрное.

– Так может и к лучшему? От положения на фронте внимание отвлечётся…

– Знаешь, фронт далеко, а людоеды тут! Нельзя огласки допустить, нельзя. Этих дьяволиц в каземате держат и они там о своих подвигах точно не распространятся. Поэтому осудят их за спекуляцию. А когда до Ухтпечлага доберутся, так в бараке наш брат и шепнёт кому надо, как на самом деле было. Кара людоедов не минует.

– Наверное, так… Но мне всё равно кажется, что родителей погибших нужно оповестить. Мы как будто это преступление покрываем.

– Знаешь, вот сейчас всем советским людям приходится тяжело – много горя выпало на нашу долю. Никто не рад, все на пределе. Но даже в таких условиях можно жить, если в душе у человека остаётся хотя бы малая надежда, если теплится хоть самый тусклый уголёк. Теперь представь, каково придётся родителям детей, которые в том проклятом подвале сгинули? Такая весть и в мирное время хребет переломит. Может, пусть лучше думают, что их ребятишки на фронт сбежали и просто письма не доходят?

– Наверное, так…

– К сожалению, пока что нашу правду приходится защищать такой вот неправдой. Ещё не наступил момент для истины… И рапорт о походе на шкляевский «аэродром» можете не писать. Нашёлся тот участковый – два часа назад из сельсовета звонили. Он сразу после разговора с Попывановым за малиной пошёл на Фёдоровскую гору у Песегово и там табельное потерял. Два дня по кустам и буеракам шукал – похудел, почернел, зарос. Вернулся лохматый, расхристанный, речь человеческую почти забыл – одно что радостно мычит. Поэтому можете быть свободными.

В кабинет вбежал озадаченный Зарницын.

– Ребята, вот новая сводка: «Наши оставили район Калача-на-Дону. Несмотря на упорное сопротивление, отступаем», – он ещё раз перечитал полоску бумаги у себя в руке. – Братцы, это что же получается? Дорога на Сталинград для вермахта открыта?

У Степана почему-то очень зачесалась правая голень, как будто натирала небрежно замотанная портянка. Руки как-то сами собой опустились.

1985. Что для завтра сделал я?

«Повзрослевший, я любил Союз не за то, каким он был, а за то, каким он мог стать, если бы по-другому сложились обстоятельства. И разве настолько виноват потенциально хороший человек, что из-за трудностей жизни не раскрылись его прекрасные качества?»

Михаил Елизаров. «Библиотекарь».

24.04.85. Среда. Вечер.

Бутылка лимонада «Буратино» выскользнула из рук и разлетелась ликующими осколками по тротуару. Прохожие не обращали внимания, как будто ничего и не произошло: радостно-пузырящуюся, ароматную и ощерившуюся битым стеклом лужу кто-то обходил по проезжей части, кто-то – ступая на газон, а иные, самые длинноногие, просто перешагивали. Пустяки, дело-то житейское. Нам не привыкать. Осколки ждали дворника, который ещё неизвестно когда объявится.

«…а Гришка Попыванов шабашить пошёл на рампу – за червонец разгружать вагоны с рубероидом!».

Шура Рохлин двинул на танцы в ДК «Космос», ведь в этом году такой головокружительный апрель! Радостный весенний воздух бередит душу и беспокоит сердце – разливается по венам беспокойным предчувствием и взрывается внутри невысказанным ликованием. Томительно захватывает дух неминучим гибельным восторгом!

Девчонки наконец-то скинули модные безразмерные всеобъемлюще-повсеместные спортивные куртки и болоньевые плащи по щиколотку с сапогами-луноходами и нарядились кто в олимпийки, кто в ветровки, кто в мамин реглан, кто в джинсы, кто в брюки, кто в юбки выше колена. Кто-то в туфлях-лодочках, кто-то в кроссовках, а кто и в сапогах старшей сестры. Намного завлекательней рулона рубероида, который Гришка на шабашке за десятку обнимает! И пусть сегодня погода пасмурная и серая, но тем лучше – тем томительнее ожидание момента, когда распустятся набухающие почки и природа заявит о себе во весь голос и в полный рост!

Шура посмотрел на стену ДК, на мозаику. Там одинокий космонавт в скафандре отчаянно тянется к небу, к тайнам мироздания. Он – сам разум! Но над космонавтом, гораздо ближе к небесным телам, уже на границе стратосферы, фигуры обнявшихся мужчины и женщины. Они – любовь! Значит, любовь выше разума. В этот вечер понять аллегорию можно было только так. И никак иначе.

Из окон «Космоса» громыхали «Золотая лестница», «Крыша дома твоего»45, «Трава у дома»46, потом кто-то вызывал капитана Африку47, затем спели про прекрасное далёко48, а когда заиграла «Шизгара!»49, то Шура ощутил такое самозабвенное упоение моментом, что захотел остаться в нём навсегда. Радостные, открытые лица с глазами, полными посконного, настоящего счастья закрутились искрящимся хороводом, магической каруселью, душистым водоворотом, исполненным фурора смерчем, радостным ураганом! Кто-то подпевал то, что пели, а кто-то – то, что слышал, но всё это сливалось в поток, в единый мыслящий и счастливый живой организм. В дружный муравейник, в шумный улей, где каждый радуется друг другу, готов поддержать и подставить плечо: не из корысти, карьеры, лицемерия или похоти, а из-за самого факта сосуществования. Рохлин оказался в самом центре этого циклона, в сжимающейся вековечной спирали…

Домурлыкала своё голландская гитара и окна закрылись. Еле заметная тень, принесённая лёгким ветерком с востока, накрыла танцплощадку. Стало прохладнее. Толпа застыла в вечернем сумраке, кое-где освещаемом еле видным грязно-охренным светом ночного фонаря.

В этот же момент со стороны улицы Пугачёва раздался свист и в сторону танцплощадки мерным шагом двинулась шеренга одинаково одетых крепких молодых парней:

«Не носите джинсы «Levi`s»

В них **** Анжелу Дэвис!

Вы носите джинсы «Lee»

В них Анжелу не ****!»

«Филейские, мать их, курву…» С противоположной стороны, из дворов улицы Левитана, молча вышли и рассыпались в такую же цепь такие же одинаковые, но другим обычаем, крепыши:

«Новая зелень проложит дорогу!

На юго-западе смерть бандерлогам!»

«Филейка – от трусов наклейка!»

И началось…

Только что танцевавшие люди быстро всё поняли и кинулись врассыпную. Убежать удалось не всем. Гопники с громким гоготом лапали девчонок -одной раскосой рванули синюю кофту и красные пуговицы разлетелись во все стороны. Парням отвешивали смачные пинки и звонкие подзатыльники. Плевали убегавшим вслед. Тех же, кто по растерянности или безрассудству вставали на пути движущихся друг к другу цепей, били уже всерьёз.

Вот пятеро молодых сельмашевских рабочих сами пошли стенкой против филейских и немало преуспели. Ещё бы! Трое орудовали ремнями с заточенными широкими армейскими пряжками, а у двоих под по́лами пиджаков были спрятаны цепи от бензопилы. Видимо, они уже не в первый раз ходили на танцы. Грозной фалангой двинулось отделение сельмашевских токарей на батальон филейской шпаны. Пару раз пряжкой прилетало по высунутым вперёд рукам и ногам. Раздались удивлённые вскрики, переходящие в скулёж. Самый безрассудный филеец выступил вперёд и хотел что-то крикнуть, но не успел – получил цепью по щеке, наискось чуть выше уголка рта, прямо под правый глаз: кожа лопнула и на лице будто открылся новый рот. В открывшуюся рану стало видно зубы, желтую фиксу и непривычно высокие дёсны, а задуманный природой рот обиженно и досадливо скуксился, будто выдыхал неожиданно крепкий табак. Парень схватился за лицо, попытался приставить губу обратно и с мычанием и ужасом убежал. Остальные отступили, дрогнули, изрядно смешались и готовы были уже расступиться… Окрылённый успехом сельмашевец поднял цепь над головой и грозно замахнулся! Из толпы филейских вперёд выпрыгнул невысокий крепко сбитый очень проворный человек, который бросился стрелой на ряды рабочих – пантерой прыгнул и сбил плечом того, который поднял руку слишком высоко, и, ещё не успев приземлиться, ударил находящегося справа рабочего резиновой палкой в подколенную ямку, «по тормозам». Рабочий охнул и осел. «Миша! Ты король!» Филейские опомнились, навалились и затоптали работяг. Что с теми сталось, Рохлин уже не видел.

Со стороны улицы Левитана бой приняли трое курсантов вертолётного училища. У них не оказалось цепей и пряжек, зато они прилежно ходили в рукопашную секцию. Лётчики прижались спина к спине и образовали крутящийся против часовой стрелки треугольник, осыпая противников ударами рук и ног, подступиться к которому было непросто, пока из темноты не вышел лидер юго-западных – двухметровый Вотя. Тот просто стал со всей силы бить по корпусам низкорослых курсантов. Удары курсантов были многочисленны, но достигали цели уже на излёте. Если бы это был боксёрский поединок, то по очкам перевес был за лётчиками – на один удар Воти они отвечали тремя, но каждый удар Воти сбивал дыхание и даже попадая в плечо был подобен кувалде. «*****, замучаю, как Пол Пот Кампучию!» Спустя минуту троица не устояла, дрогнула – их затоптали и смяли. Рохля видел, как одного самбиста Вотя оттащил в сторону, завёл руки назад и со всей силы ударил коленом между лопатками. Тот ласточкой ударился головой о бордюр и обмяк в неестественной позе.

Пока юго-западные приближались к филейским сквозь редеющую толпу, Рохля видел немало свёрнутых челюстей, разбитых носов и выбитых зубов. Когда он понял, что убежать не удастся и скоро дойдёт и до него, то решил принять бой, хотя колени дрожали и липкие от пота ладони не могли, не хотели сжаться в кулак.

Но вдруг откуда-то издалека, словно из желейного тумана, раздался звук милицейской сирены. Жёлто-синяя машина неторопливо ехала по улице Пугачёва со стороны кинотеатра, сверкая проблесковыми маяками и освещая округу дальним светом. Пыл районных быков тут же утих, они организованно отступили и растворились во дворах. Как будто никого и не было. Шура восторжествовал и хотел отблагодарить свою счастливую звезду, но в этот момент получил по затылку чем-то тупым и тяжёлым. Он схватился за затылок, тело обмякло, а ноги бессильно подкосились. И всё померкло.

Шура не знал, как долго пробыл без сознания. Он лежал лицом в землю, милицейской сирены не было слышно. Зато пошёл дождь. Мягкий, тёплый, неожиданный для этой поры ласковый грибной дождь. Наверное, это даже к лучшему, подумал Рохлин – поможет прийти в себя и хоть немного освежит. Но тут же Шура понял, что это не дождь, а струя. Ослабевающая тёплая и мерзкая струя… Рохлин поднял глаза – над ним склонилось смеющееся рябое продолговатое лицо парня лет пятнадцати. Тот был одет в цветную рубашку, а на плече висела сумка с надписью «AC/DC». Рохлин опустил взгляд и увидел торчащий из ширинки длинный и тонкий бледный член с чуть приоткрытой головкой, с которой капали последние капли мочи.

– Ты ж утырок конченый, убью! – Рохля хотел вскочить, но ноги не слушались, и он, как на шарнирах, осел назад, успев подставить правую руку. Гопник заржал и нарочно не торопясь, вразвалочку, пошёл по танцплощадке, смело ступая грязными резиновыми сапогами по лужам и свернул за здание ДК. Ещё лёжа, Рохля в бешенстве вытер рукавом лицо и смог кое-как наконец встать. Он попробовал догнать уходящего, побежал, но снова потерял равновесие, опёрся о стену и, пытаясь побороть головную боль, сильно зажмурился и опустил голову.

– Гражданин, что тут делаем? Ваши документы!

Рохлин открыл глаза и увидел перед собой озабоченное усатое лицо в фуражке. Милиционер подозрительно, но с тем и сочувствующе смотрел на растрёпанного юношу. Рохлин хотел объясниться и попросить помочь догнать ушедшего насмешника, но, набрав побольше воздуха в лёгкие, только лишь удивлённо захлопал ртом. Его тут же густо и обильно вырвало. Выражение лица милиционера исказилось презрением и брезгливостью.

– Вась, ну-ка подсоби голубчика принять! – усатый крикнул другому милиционеру, который внимательно изучал лужу чего-то тёмного и густого, в чём в лунном свете поблёскивало что-то беспорядочное и молочно-белое.

Рохля почему-то пробормотал:

– Вот тебе «Луна и грош», блин. Моэм, мать его так…

– Вымоем, вымоем… – Милиционер без усов подошёл и взял Рохлю под левую руку. – Не боись, дорогой… Ты обоссался что ли?

Рохлин только помотал головой.

– В вытрезвитель голубчика?

– Куда ещё-то?

Брезгливо придерживая Рохлю под руки, милиционеры довели его до машины и усадили в «козлятник». Там пахло дивной смесью из застоявшегося запаха немытых ног, нутряной грязи и какой-то химии из стоматологического кабинета.

Машина медленно петляла по тёмным улочкам, пока не остановилась у двухэтажного здания, один из входов в которое освещал матовый жёлтый тусклый фонарь.

Дверь «козлятника» открылась:

– Эй, ты! Сам слезешь?

– Попробую…

– Ты придержи его, а то грохнется – нам потом отвечать.

– Так ты и держи, если такой заботливый!

– Ладно, давай вдвоём…

Милиционеры чуть не на кончиках вытянутых дрожащих пальцев повели Рохлю в помещение вытрезвителя. За столом под зелёной лампой сидел фельдшер, рядом лежала книга в мягкой обложке – «Отягощённые злом» Стругацких. Фельдшер устало зевнул и посмотрел на вошедших:

– Бухой что ли?

– Ещё бы! Блевал, обоссался…

Фельдшер внимательно осмотрел Шуру сверху вниз, а потом снизу вверх.

– А брюки у него тогда почему сухие?

– Сухие? Но смотри, как тащит! Чуешь, нет?

– Тащить-то тащит… Садись-ка, дорогой, на кушетку…Так, следи глазами за пальцем… Хм… А снимай-ка ты ботинки. Сам снимешь? Молодец! Теперь носки…

Фельдшер провёл рукояткой молотка по подошве Рохли. Пальцы вытянулись вверх.

– Мужики, вы надо мной стебётесь? Да он же трезвый! У него сотрясение с ярко выраженным рефлексом Бабинского! Его в травматологию надо немедленно! Советского гражданина избили и поглумились, а милиция его в вытрезвитель тащит! – фельдшер схватил телефон и принялся энергично крутить диск.

Усатый милиционер встрепенулся:

– Ты куда звонишь?

– Перевозку хочу вызвать, чтобы доставили.

– Да мы сами его отвезём!

Фельдшер повесил трубку.

– Тогда протокол о доставлении в медвытрезвитель составлять незачем… Везите, чего ждёте?

Рохлин вдруг понял, что если его сейчас отправят в больницу, то никакого монтажа градирни Аргунской ТЭЦ в его жизни может не случиться. Хотя Шура студентом не был, но ему посчастливилось вписаться в летнюю бригаду. Та ездила шабашить уже который год – коллектив был опытным и сплочённым, но один из постоянных членов закончил аспирантуру и заявил, что он в кои веки хочет отдохнуть, а то «У всех каникулы, а я с первого курса – без продыху!» Загордился, подумали остальные и подвернулся им Шура. Вернее, его им «подвернул» Гриша Попыванов. А Шура Рохлин и не будь дураком, согласился – немного удачи и осенью можно будет «горбатого50» взять! Ну, «горбатого» – не «горбатого», но «Иж Планету-451» – точно. Представил, как приедет к своей кочегарке не на автобусе, а на машине и как директор с бухгалтером ахнут… К тому же работу обещали несложную – крути себе гайки с болтами, одно что – на высоте. Так со страховкой же! А места – закачаешься! Горы, солнце, Кавказ! Минеральная вода чуть не в каждой колонке – хоть упейся. И город там рядом, пожалуй, не хуже Кирова будет. Тоже три университета, три театра, филармония. Но побогаче – нефть перерабатывают для всего Союза. Во время войны все советские истребители на их керосине летали! Зима там мягкая, лето – жаркое. Река Сунжа и Чернореченское водохранилище. Хочешь купайся, а хочешь рыбачь. И лес там не сплавляют, как по нашей Вятке. Значит, топляков, на которых все снасти оставишь, нету. Красота!

Так что и подшабашить, и осмотреться. Если делать ноги к югу, то лучше ведь не на курорты, типа Сочи или Ялты, где зимой что делать – непонятно, а туда, где промышленность, чтобы круглый год при деле быть…Так что наплевать мне на этого Бобинского – к концу-то мая точно всё уляжется.

А прямо сейчас остро хотелось как можно скорее в полную ванну залезть, хорошенько вымыться и переодеться. А ехать с «Дружбы» на Театральную площадь в травматологию, чтобы там отсидеть очередь, а потом неизвестно как ехать обратно на «Дружбу»52 …

– Товарищи милиционеры. Отпустите меня, а? Я тут недалеко живу. Зачем вам со мной возиться?

После небольшой паузы, безусый милиционер ответил:

– Ну, гражданин Рохлин…Если вы не желаете писать заявление о противоправных действиях…

– Не желаю. Спасибо.

Милиционеры переглянулись, усатый кивнул бритому.

– Тогда всего вам доброго!

От вытрезвителя до дома Шуре нужно было пересечь двор, но это оказалось не так просто. Штормило. И ноги чугунные. По пути опёрся на трансформаторную будку, закрыл глаза, вздохнул и выдохнул, а когда снова открыл глаза, то увидел перед собой маленький и нежный кустик крапивы:

«Не огонь, а жжётся

В руки не даётся.

Выросла под ивою

И звать её…»

И не жжётся, и не под ивою. Кругом одно враньё! С детства в уши клизму ставят, козлы вонючие… Шура плюнул, собрался с силами и пошёл к дому, но сразу заходить в подъезд не стал, решил на минуту присесть на лавочку. Отдышаться. В это время со стороны улицы Щорса во двор зашёл Гриша Попыванов. Усталый, но довольный. С новеньким красным портретом Ленина в кармане, а не с сотрясением. От бодрого Гриши сильно пахло по́том. От унылого Шуры пахло затхлым мышиным подвалом.

– Ну, что, старик? Как время провёл? – Гриша хлопнул приятеля по плечу.

– Да так себе, блин… – Шура посмотрел приятелю в глаза и тот всё понял. И почувствовал.

– Ты подрался что ли?

– Скорее, со мной подрались… По затылку треснули, а я и вырубился.

Гриша сел перед Шурой на корточки, внимательно заглянул в лицо:

– Долго был без сознания?

– Не помню… Может, минут пять.

– Так, не уходи, жди меня.

Спустя три минуты Гриша вернулся, держа в руках две упаковки таблеток и одну бутылочку:

– Вот, цитрамон – его сразу две таблетки выпей, а потом пей по одной два раза в день после еды. А папаверина, вот этих, выпей сегодня одну, по потом три раза в день по одной. Корвалолу сегодня перед сном капель тридцать.

Шура уважительно посмотрел на Гришу:

– Ты ж на инженера учишься, а не на доктора…

– Я боксом на третьем курсе занимался, так что про сотрясения много слышал и на всякий случай держал это добро в аптечке. Но бокс надоел, а таблетки остались. Теперь тебе лучше отдам – всё равно срок годности выйдет. Так что не благодари! Пошли лучше, я тебя до квартиры провожу.

24.04.85. Среда. Поздний вечер.

Тишина… Тишина бывает плотная, как туман перед рассветом в еловом буреломе; бывает тревожная, как взметнувшаяся из высокой травы на нетоптаной опушке сойка; бывает гнетущая и давящая, как густое ноябрьское черное небо ночью в тайге; бывает тишина беспросветная, как святочная прорубь на пруду с заброшенной остановившейся мельницей … Но юная тишина за окном с чуть приоткрытой форточкой была радостной, лёгкой и до трепетного звона прозрачной. Такой, что на окраине Лянгасово, на втором этаже кирпичного дома у лесничества было слышно, как на другом конце посёлка гремят на сортировочной станции вагоны и по громкоговорителям объявляли, что «на четвёртый ходовой из Чухломинска прибывает маневровый тепловоз». Запахи проснувшихся деревьев, прелых павших листьев, талой воды и тепла смешивались в торжественный весенний дух: вселяли легкомысленную надежду, что уж теперь-то всё будет так, как надо, как заведено, и как до́лжно – нужно только подождать, когда пройдут тёплые грозы и тогда… Но ничего не до́лжно, ничего не заведено, ничего не надо, а будет так, как будет. Как обычно. Как всегда.

За этим окном с чуть приоткрытой форточкой в комнате за письменным столом сидели и беседовали две девушки-филологини, студентки последнего курса. Хозяйку звали Лариса – это была как будто сошедшая с полотна Модильяни высокая худощавая девушка с тёмными волосами. Её гостью звали Людмила – та была чуть ниже ростом, телосложение её можно назвать средним, волосы каштановые, а глаза, как ноябрьский закат в Севастопольской бухте.

На столе – большой глиняный чайник, две чашки, два блюдца и нарядная картонная коробка конфет «Птичье молоко». Лариса взяла одну, откусила и положила остаток на край чайного блюдца:

– А ты знала, что дальневосточный агар-агар содержит много йода и поэтому хорошо влияет на щитовидку? А здоровая щитовидка – это контроль над своими эмоциями и всегда хорошее настроение!

Людмила, которая пока ещё только наливала себе чай в чашку, сначала искоса посмотрела на коробку конфет, потом на надкушенный кусочек на блюдечке подруги, а после подняла взгляд на Ларису. Сразу же всё поняла, но на всякий случай спросила:

– Откуда такой интерес и осведомлённость?

– Да Гриша прожужжал все уши… – Лариса замялась и подняла взгляд куда-то в угол комнаты, словно глядела через левое плечо подруги, потом улыбнулась и стала нараспев басовито вещать: – «Целых два года технологи всей страны бились над решением задачи и только на Дальнем Востоке…»

– Это тот твой приятель из фотокружка? – Людмила улыбнулась уголком рта.

– «Приятель»! Тоже скажешь… Коллега! Пионерам по очереди объясняем, чем проявитель от фиксажа отличается… – Лариса улыбается Людмиле краешками глаз. – Так вот Гриша загорелся идеей развивать пищевую советскую промышленность, – Лариса сдвигает брови и начинает как будто с трибуны декламировать тем же тоном: – «У нашей страны самая большая в мире морская граница, а мы и десятой доли этих богатств не используем! Японцы на островах кое-как ютятся и от своей скудости сто миллионов душ океаном обеспечивают! Их ядерной бомбой взрывали, а всё нипочём – жируют! А у нас ресурсов, земли, моря – целый океан, а от дефицита йода треть населения страдает! Достаток и счастье миллионов под ногами валяются, а нам поднять лень!» – Лариса откидывается на спинку стула и принимает свою обычную позу. – Вот как раз в рамках этой агитации он мне конфеты и подарил.

– Вкусные, кстати!

– Это да. Рассказывал, как сейчас дикую морскую капусту водолазы серпами на дне морском собирают – ровно крестьяне при царе, а надо к вопросу подойти хозяйственно и строить фермы с комбинатами, как в Китае или Индонезии. После диплома хочет на Дальний Восток устроиться и это дело продвигать. Хорошо, что он этой идеей загорелся.

Людмила недоверчиво посмотрела на подругу:

– А чего хорошего от того, что такой Прометей на другой конец страны умчится?

Лариса вздохнула:

– Хорошо то, что он не унывает и виду не подаёт, что печалится. У него отец умер и теперь завод квартиру забирает.

– То есть как это – забирает?

– Так и забирает. Когда семье квартиру давали, то получали на отца Гриши, его мать и самого Гришу. Но когда Гриша в институт поступал, то его перепрописали к тётке в Зуевку. Хотели помочь, потому что конкурс там чуть не два десятка человек на место и надо двадцать девять баллов из тридцати. То есть две «четвёрки» и «до свидания!».

– Ну, понятно. При прочих равных человека с района бы взяли, а горожанина отодвинули.

– Но увёртки оказались не нужны – Гришу в числе первых зачислили. А вот обратно в квартиру его прописать забыли. Так вот у Гриши матушка умерла после Нового года, а отец две недели как.

– И у завода на балансе образовалась пустующая квартира в центре города…

– Да-да. Грише по-человечески дадут до осени пожить, а там уж – извини. Вот он и решил податься куда глаза глядят. А глядят они от Кирова подальше.

– А сколько ж его родителям было?

– В том и дело, что чуть за сорок. И один за другим сгорели, считай.

– А откуда они? Где работали?

– Из Челябинской области. Как-то посёлок называется… Кыштым53, кажется. После института их обоих по распределению направили на Чепецкий химический завод.

– Ну, тогда понятно.

– Что понятно?

– Так сфера особого внимания.

Лариса с недоумением посмотрела на подругу. Людмила выговорила, будто каждое слово весило полтора килограмма:

– Ядерная отрасль, понимаешь? Поэтому, видимо, он так и загорелся идеей защиты щитовидки.

– А я вот как-то одно с другим не сопоставила… Я решила, что он от своего горя хочет подальше убежать, – Лариса печально посмотрела в окно. – А он хочет не убежать, а сражаться.

– Вот тебе и пирамида Маслоу с диамата54. Человек базовых вещей лишился, но с самоактуализацией у него всё в порядке. «Умей жить и тогда, когда жизнь становится невыносимой. Сделай её полезной55».

– Так лектор и говорил, что эта пирамида – изобретение буржуазных идеологов, чтобы обосновать закабаление рабочего класса в тисках навязанного потребления, чтобы обеспечить спрос и подкидывать дровишки в чадящую топку на ладан дышащего капитализма… Я ведь прямо запомнила, с каким он чувством это произносил.

– Наверное, в этот момент мечтал о джинсах «Монтана56».

– Не исключено! Но образы-то какие, а? Бабель ведь, Платонов! А если серьёзно, то мне кажется, что человек пусть не с сада детского, но с младшей школы должен для себя наметить цель и бестрепетно к ней идти… – Лариса замолчала на мгновение, посмотрела за окно. За окном через дорогу был школьный стадион. Ночной фонарь тёплым тёмно-желтым светом освещал уходящую в даль полосу препятствий, которая завершалась тиром – громоздким железобетонным сооружением, где из винтовок ИЖ-22 стреляли все школьники. Даже девочки. А над тиром гуляли лёгкие, но непроницаемые тучи. Лариса вспомнила, что хотела сказать. – Тот же Циолковский до конца жизни из бедности и не выбился, а мыслил вселенскими масштабами! С детства воздушные шары мастерил, потом чертил себе ракеты-дирижабли, а уж хлеб насущный… Я, знаешь, что про потребности-то вспомнила?! С Циолковским ведь Заболотский переписывался и начал свой перевод «Слова о полку Игореве» в тридцать седьмом году в Москве, а закончил в сорок четвёртом в Караганде, где оказался после лагеря в Кулундинских степях. Так что у кого-то болдинская осень с нянечкой и кружечкой, а кто-то во время огня террора переводил древнюю рукопись. Вот тебе и иерархия потребностей, – Лариса отставила чашку в сторону, встала и несколько экзальтированно продекламировала: