Читать книгу Рецепт на смерть - Галина Логинова - Страница 1

Все события, имена, фамилии, названия мест, фирм и товаров выдуманы. Любое совпадение с реальными событиями является случайностью.

Часть I

Алиби

Машина плавно затормозила перед светофором. Крупные, чем-то похожие на сгустки капли, неповоротливо, словно в замедленной съемке грузно шлепались на капот, норовя залепить ветровое стекло. Наконец-то одуряющая майская жара сменилась ливнем. Вот только каким-то странным. Он словно уже шел, но все еще раздумывал, не поторопился ли он.

Пока горел красный, Яна привычно смотрела в боковое стекло, на то, как прохожие с огромным трудом пробирались по тротуарам, на которых в мгновение ока образовались огромные лужи, кое-где разлившись от края до края. Укрывшись зонтиками, прохожие нелепо перепрыгивали через эти лужи, стараясь не замочить ног. Впрочем, удавалось это немногим.

Яна постучала пальцами по рулю. На этом светофоре красный всегда горит подолгу. Она вдруг вспомнила, как два года назад, только сев за руль, до одури боялась светофоров. Ей все казалось, что она не успеет вовремя затормозить, или случится еще что-то из ряда вон выходящее. Заглохнет, например, перегородив дорогу. И ей со всех сторон будут сигналить в нетерпении, пока она, нервничая и торопясь будет пытаться вновь реанимировать свою коняшку.

Потом-то, конечно, это прошло. Правда пришла другая беда, которая частенько посещает новичков-водителей. Как только она поняла, что у нее получается, нога прямо сама начала давить на педаль газа. Она, как угорелая носилась по улицам города, ощущая себя почти Шумахером.

Только сейчас, пройдя все стадии от новичка до собственно водителя, она понимает, насколько глупым было ее поведение. Дорога не прощает разгильдяйства и всегда может получится, что не ты, так в тебя. Так что поговорка: «Тише едешь, дальше будешь» не просто так написана. А еще ведь есть пешеходы, которые тоже ходят, как хотят. Ну а уж про детей, особенно на самокатах и роликах и говорить не хочется.

Светофор сменил гнев на милость, открывая проезд. Поток тронулся, но вскоре снова встал уже на следующем светофоре. А до больницы их еще семь. Так что на работе она будет только через полчаса. Ливень даже во время внес свои коррективы, растянув его, словно жвачку.

И вновь долгое ожидание. Не такое, как в прошлый раз, но все же. Яна открыла бардачок и достала повестку. Обыкновенная, имя, фамилия, отчество, куда явится, во сколько, кто вызывает. Знать бы еще – зачем?

Повертев в руках, кинула бланк назад в бардачок и, увидев, что загорелся зеленый, поспешно потянула на себя рычаг, плавно отпуская педаль тормоза. Машина, стоящая впереди к тому моменту почти проскочила перекресток, а сзади кто-то уже сигналил. Ишь какие нетерпеливые!

В коридоре поликлиники уже клубилась толпа. И чего им всем дома не сидится. Ведь давно уже прием по талонам. Так нет же, все равно прутся эти, которые: «Мне только спросить…», «Я за справкой…», и «Талонов на сегодня не было…».

Спрашивать в регистратуре нужно, а здесь врач принимает. Справки все только после приема. А насчет талонов, не было на сегодня, так на завтра запишись. Или врачу разорваться нужно. Она же не реаниматолог, а всего лишь стоматолог. Зубы не сердце, подождать могут. Коль болит, так таблетку прими. А лучше не доводить.

– Яна Леонидовна, доброе утро. – Медсестра Жанна, совсем еще девчонка, но шустрая и расторопная, встретила ее в дверях. – Как ваши дела? А то вы вчера жаловались, что у вас голова болит.

– Здравствуй Жанна. Все нормально. Поспала и все прошло.

– Все равно вам нужно проконсультироваться с врачом. Головная боль, которая проходит после сна, признак начинающейся мигрени. Это я вам как специалист говорю. У меня мама всю жизнь мучается. Ничего не помогает.

– Спасибо за совет.

Не до врачей ей сейчас. Ей бы прием нормально провести, а то вон как руки дрожат. Знать бы, зачем этот следователь, как его там… странная такая фамилия, смешная… Козюлин, кажется, вызывает. Она же никогда закон не нарушала.

Яна вообще трусиха. Она дорогу-то в неположенном месте не перейдет. Не будь совсем машин, все равно будет переминаться с ноги на ногу на обочине, ожидая разрешающего сигнала светофора.

А может, она где-то припарковалась не так? В огромном мегаполисе бесплатных мест для парковки днем с огнем не найти. По часу иногда ищешь, где машину бросить. Встала под знак и не заметила. Но при чем здесь следователь? Этим ГИБДД занимается. Оформили бы протокол, выписали штраф и направили бы ей через портал госуслуг. Всего делов-то! А тут вон как все строго. В случае неявки в указанный срок без уважительной причины на основании статьи 113 УПК РФ Вы можете быть подвергнуты… Это точно не штраф за неправильную парковку.

В повестке указано, что следователь ждет ее к трем. Хорошо, отпрашиваться не придется. Она как раз в четырнадцать ноль-ноль заканчивает прием. Как-то не хочется рассказывать заведующей про повестку. Никогда не знаешь, как она отреагирует. А, как Яна уже давно для себя решила, самодурства в Тарасюк на пятерых хватит. Так что лучше ей оставаться в неведении.

Плохо только, что останется всего-то час. Придется машину бросить на парковке у поликлиники. Ничего, на метро прокатится, молодость вспомнит. А то вдруг пробки. И потом, ищи там у отдела парковку. На их служебную-то ее вряд ли пустят. А за машиной она потом вернется.

В два освободиться не получилось. Прием, впрочем, как и всегда, сдвинулся. Так что из поликлиники Яна выскочила уже минут пятнадцать третьего. Кое-как добралась до станции. Тротуары к этому времени хоть и просохли, но мамочки и старушки, из-за утреннего дождя вынужденные пол дня проторчать дома, вывалили на улицу. У метро так вообще клубилась толпа.

Поезд в метро тоже попался с норовом. Он, словно понимая свою значимость, не спешил. Подолгу стоял на каждой станции, ожидая пока все желающие войдут в вагон. Потом еще пару раз останавливался в тоннеле.

В общем на нужной станции Яна вышла, когда стрелки часов уже показывали без пяти три. А до отдела еще нужно было дойти. Чувствуя, что солнце вновь начинает припекать, она быстрым шагом двинулась вдоль по улице, раздумывая, что же нужно от нее следователю со смешной фамилией Козюлин.

***

С самого начала это дело казалось простым и понятным и Стас решил, что быстро с ним разделается. Да, писанины много, но ясно же все, как божий день. Изнасилованная девчонка прямо указала на своего обидчика. Суд заключил его под стражу.

Казалось бы, чего проще? Обвиняемый в камере, доказательная база в наличии. Оформляй все, как полагается и в суд. Работа пары дней.

Но тут в дело влез этот адвокатишка Самарин. Стас не сдержал презрительной ухмылки. Он-то еще помнит, как тот сам сидел в этом же районном отделении прямо в соседнем кабинете, вот так же, как Стас сейчас, не поднимая головы от бумаг. А потом уволился и решил пойти, так сказать, на вольные хлеба и не нашел ничего лучше, как перейти на другую сторону.

Надо отдать ему должное, Самарин что следователем был классным, что адвокат из него вышел хороший. Но для Стаса он все равно предатель.

И надо ж такому случится. Мать этого недоумка Суржикова Петра Семеновича, обвиняемого Абрамцевой Ольгой Антоновной, точнее ее мамой – сама-то Ольга еще несовершеннолетняя – в изнасиловании наняла для защиты сына именно Самарина.

Хотя, кого ж еще? Небось пораспрашивала людей, вот ей на него и указали. А на кого? На Перегудова, что ли? Тот только и умеет, что защищать тех, кто платного адвоката нанять не может. Государственный защитник, блин! Делает то, что ему велят. Еще бы, у него ж голова о подзащитных не болит. А деньги ему государство платит. А найми его кто, обплюется весь. Он небось и кодекс-то ни разу до конца не прочитал.

Только вот Самарин как-то уж очень неаккуратно влез в это дело. Стас бы даже сказал, прямо потоптался грязными сапогами. И теперь все затягивается на неопределенный срок, так как Самарин этот – ох, не зря он свой хлеб есть – принес выписку из медицинской карточки Суржикова. Оказывается, именно в то время, когда потерпевшая заявляет, что Петр Семенович ее насиловал, обвиняемый сидел в кресле у стоматолога и лечил кариес. Ничего себе поворот!

Кто ж тогда насиловал-то? Ведь не в стоматологическом же кресле обвиняемый все это провернул, прямо под шум бормашины?

А значит Абрамцева врет. Но кто-то ведь ее изнасиловал. Экспертиза это подтвердила. Тогда получается, что она покрывает этого кого-то, сваливая вину на одноклассника.

Вообще-то мать ее Людмила Витальевна с отцом Ольги давно развелась и живет с каким-то сожителем. Может, это он постарался, а Ольга просто боится или мать ей запретила про отчима рассказывать? В любом случае стоматолога придется опросить. Стас уже вызвал ее повесткой. Так что сегодня в три Орне Яна Леонидовна будет в его кабинете.

Ну а по результатам разговора уже и будем плясать. Если парень и в само деле сидел в кабинете у стоматолога, то придется эту потерпевшую тряхануть как следует, на предмет вранья. Ибо тогда уж будет ясно, что покрывает она кого-то однозначно. А вот сама так решила, или надоумил кто, придется выяснять уже в процессе.

Эх, а дело-то казалось таким простым. И зачем Самарин влез. Сейчас бы Стас уже покончил с бумажной волокитой. Но не тут-то было. Не приплюсует он себе еще одно дело в этом месяце.

В дверь постучали.

– Войдите. – Кого это там несет такого вежливого? Обычно в отделе посетители такие, что, если дверь с пинка не открывают, это уже за счастье. Особенно, если дело ведешь о краже пары бутылок водки в супермаркете. Сами понимаете, совершает подобное определенный контингент.

В кабинет протиснулась молодая девчонка, худенькая, как говорят, в чем только душа держится, с копной блестящих смоляных волос. И глаза под стать, темно-карие, глубокие, хоть и чуть испуганные.

– Я по повестке. – Девушка приблизилась к столу и стало понятно, что это скорее молодая женщина. Лет двадцать девять-тридцать, не меньше.

– Вы, – Стас быстро нашел нужный том и пролистал дело, – Орне, – он поставил ударение на последний слог, считая, что ее фамилия звучит именно так, – Яна Леонидовна, правильно?

– Нет. Ударение на первый слог. Орне. – Женщина смущенно пожала плечами, словно извиняясь.

– Простите, я не нарочно.

– Ничего, я привыкла. Многие ошибаются.

– Присаживайтесь.

Легкая заминка, прежде чем сесть. Всего на пару секунд, но Стас отметил про себя. Умная. Сначала думает, потом делает. Вот только зачем ей это? Обычно так ведут себя те, кому есть, что скрывать. А она всего лишь свидетель. И молчит, опять же, первая разговор не начинает, вопросов не задает. Ждет, когда он начнет. Ну, что ж. В конце концов, это он ее сюда пригласил.

– Яна Леонидовна, я не отниму у вас много времени. Мне просто нужно уточнить. Двадцать пятого апреля в одиннадцать тридцать к вам на прием был записан Суржиков Петр Семенович. Он был в вашем кабинете?

Стасу показалось, или ее и в самом деле передернуло от упоминания этого имени? Хотя, вряд ли она помнит по именам всех своих посетителей. И все же именно это имя ей знакомо. По крайней мере, Стасу показалось именно так. Неужели Самарин? Похоже, он разговаривал с ней? Что, банально купил эту Орне? С Самарина станется. Чтобы обеспечить алиби подзащитному он и не на такое может пойти. Стас вдруг испытал к этой почти девчонке с лицом взрослой женщины легкую брезгливость.

Она же, не подозревая о его чувтвах, молчала, опустив голову.

– Я понимаю, что вы вряд ли помните всех своих пациентов по именам. Хорошо, давайте, по-другому. В тот день все явились на прием? Если вам нужно уточнить…

Она вдруг вскинула голову. В ее глазах плескался… страх.

– А я обязательно должна отвечать?

Конечно должна, ты ж свидетель. И потом, что такого-то в его вопросе? Стас никак не мог понять ее реакцию. Женщина же продолжала испытующе смотреть прямо ему в лицо. И страх в глазах был таким отчетливым, что Стас ощущал его почти физически. Ну и ну! И что все это может означать?

***

Поезд метро нес ее сквозь темный туннель назад к больнице, туда, где она оставила машину. Вот только зачем она туда едет? За руль она все равно сейчас сесть не сможет. Руки дрожат так, что запросто можно в аварию угодить. Тем более опять начался ливень.

Нужно было сразу же ехать домой. А завтра утром так же на метро, или такси вызвать. Машина останется на стоянке у больницы, но это ничего. Главное, что ее не угонят. Парковка оборудована видеокамерами.

Да, пожалуй, и в самом деле, лучше сейчас выйти из вагона и перейти на другую ветку. Тем более, что разговаривать даже с Жанной, особенно с Жанной, она сейчас не в состоянии. Та хоть и болтушка, но не дурочка и сразу поймет, что с Яной что-то происходит…А ей сейчас нужно побыть одной и подумать.

Яна резко повернулась, и чуть не упала, споткнувшись о чью-то ногу.

– Женщина, с вами все в порядке?

Поезд с грохотом подходил к станции.

– Да… все хорошо. Мне просто надо на воздух.

Яна буквально вывалилась в открытые двери. А все заведующая. Это она уверяла, что ничего плохого не случится.

– Вот ненормальная! Прешь-то куда, людей что ль не видишь? – Махонькая, сухонькая старушка в шерстяной шали и драповом старомодном пальто – в такую-то жару – повернулась и обиженными глазами смотрела на толкнувшую ее женщину.

– Извините, я не нарочно.

– Смотри, куда идешь, а то так и под поезд угодить можно. – Смягчилась старушка.

– Спасибо.

Нужный поезд все никак не шел. Яна в толпе других пассажиров нетерпеливо переминалась с ноги на ногу рядом с краем платформы.

Наконец внутри туннеля мелькнул мощный прожектор и состав подкатил к станции.

Толпа внесла Яну внутрь пахнущего потом и чужими духами вагона, и расплющила по поручню с противоположной стороны. Но это не страшно. Выходить ей все равно нескоро. К тому времени вагон опустеет.

Яна отчетливо чувствовала дрожь в пальцах. Она соврала следователю. Ей пришлось соврать. А ведь это серьезно. Он же дело уголовное расследует. А она своими словами подтвердила алиби подозреваемого. А у того никакого алиби ведь нет. Не было его в кабинете. Он вообще про этот прием не знал и не записывался. Но сказать об этом следователю она не может.

Господи, она совсем запуталась. А все заведующая. Как Яна не хотела во всем этом участвовать.

Поезд резко затормозил, так, что люди в середине вагона повалились друг на друга. Яна устояла только потому, что спиной была прижата к поручню, стоя лицом вперед относительно направления движения. Зато ее больно вдавило в этот самый поручень. Да и женщина рядом с ней не удержалась и добавила веса.

– Вот ирод, не дрова же везет. Кто только таких за руль пускает. – какая-то бесформенная тетка в длинном застиранном платье вызверилась, выражая общее мнение.

– У поезда нет руля, только контроллер. – «Мудро» изрек потрепанный, по виду терзаемый вчерашним похмельем мужичок.

Чувствуя боль чуть выше поясницы, там, где поручень впился в тело, Яна резко отстранилась, отталкивая упавшую на нее женщину. Та недовольно покосилась на Яну.

– Держаться нужно. – Еще и смотрит с раздражением. А у Яны синяк теперь, наверное, будет во всю спину. Но это не самая главная ее проблема.

– Я не специально. Просто не ожидала.

Так ожидать нужно. Это транспорт. Он иногда тормозит. Но ввязываться в склоку совсем не хочется. Яне сейчас не до тетки этой неосторожной. Впрочем, до других пассажиров ей тоже дела нет. Даже до этого «эрудированного» мужичка, хотя пахнет от него… Яна уже три станции пытается дышать через раз, но помогает плохо. А он еще, как назло, жмется все ближе.

Когда поезд затормозил на ее станции, Яна пулей вылетела из вагона, подальше от «вонючего» мужика. На станции дышать стало легче.

Пытаясь ускорить неторопливый бег эскалатора, Яна пошла вперед, протискиваясь мимо других пассажиров. В это время народу на станции было много и ей пришлось нелегко. Те, кого она невольно задевала плечами, раздраженно смотрели вслед, либо бросали обиженные реплики: «Женщина не пихайтесь», «Осторожнее», но Яна не обращала внимания. Она хотела быстрее очутится дома.

С тех пор, как бывший муж ушел к другой, сказав, что он устал жить с ледышкой, тишина квартиры казалось ей гнетущей и какой-то душной, но сейчас она думала о ней, как о спасительной и уютной.

Яне нужно побыть одной. Ей нужно все обдумать и найти решение. Она соврала следователю. Наверное, в первый раз в своей жизни соврала. Врать Яна в принципе не умеет. Ей еще со сколы было проще сказать правду. Даже, когда знала, что родители будут ругать.

Впрочем, родители, как раз, ее никогда не ругали. Яна усмехнулась про себя. Поздний ребенок. Мама родила ее, когда ей уже стукнуло сорок. Папа был двумя годами старше. Не то чтобы чета Орне не хотела детей. Хотела, очень даже. Но они отчего-то не получались. Были две беременности, которые закончились ранними выкидышами. И вот в сорок Антонина Орне, наконец, стала мамой.

Она тряслась над ребенком, как над бесценной реликвией. Несчастные дети, явившиеся на свет в семье алкоголиков и маргиналов, они с детства не видят ни заботы, ни ласки. Но такая как в ее случае гиперопека, тоже не есть хорошо. Маленькой Яне было запрещено все. Велосипед – это страшно, ты ведь можешь упасть. Мороженное – заболит горло. Поход с друзьями в кино – но там же маньяки стаями по улицам ходят, а ребята тебя однозначно бросят, и ты заблудишься. Мама даже в школу водила ее за ручку буквально до одиннадцатого класса, несмотря на периодические протесты дочери. Впрочем, протесты быстро подавлялись слезами и наигранными обмороками.

В старших классах ей приходилось терпеть насмешки одноклассников, но мать была непреклонна. Она бы и в институт водила Яну за ручку, но он находился в столице, за сто километров от Яниного родного городка.

Как мама отпустила ее в общежитие, это отдельная песня. Здесь уж пришлось отцу стукнуть кулаком по столу. Но без слез, истерик и обещаний постоянно звонить, конечно же, не обошлось.

И вот уже как пять лет институт остался позади. Яна так и осталась в столице, нашла работу, и даже взяла квартиру. Правда в ипотеку на двадцать лет. С первым взносом помогли родители. Яна даже замуж успела сходить, правда ненадолго и без последствий в виде детей и совместного имущества, а мать так и не смирилась.

Она по-прежнему контролировала каждый Янин шаг. Каждый вечер ровно в восемь тридцать она звонила и попробуй дочь не возьми трубку. Мчаться тебе домой на перекладных, так как Антонина сляжет с сердечным приступом. Так что ритуал обязательный, нудный и долгий, так как мать интересует буквально все: поела ли она, что именно поела, устала ли на работе, тепло ли она одевается, носит ли в поликлинике одноразовую маску, а то там полно больных людей.

Яну безмерно раздражала подобная опека, но любые попытки выйти из-под контроля жестко пресекались. В искусстве шантажа матери равных не было. Антонине Орне резко делалось плохо с сердцем и Яне приходится разыгрывать из себя покорную дочь. Несмотря на все мамины заморочка, Яна любит ее и не хочет обижать.

Вот и сегодня маленькая стрелка замерла на восьми, а большая уже приближается к шести, а Яна понимает, что она не готова к разговору. Она слишком взвинчена, чтобы спокойно отвечать на мамины вопросы. А та отлично угадывает настроение дочери. Она мигом поймет, что у Яны что-то случилось и ей вновь станет плохо.

Нужно срочно попытаться взять себя в руки, но именно это у Яны никак не получается.

***

Стас чуть не сломал с досады карандаш. И что ему теперь прикажете делать? Он-то думал, что дело будет легким. Что он его быстренько оформит, и оно так органично впишется в статистику этого месяца.

А теперь получается, что Абрамцева, если выражаться языком протокола, преследуя свои личные интересы, оговорила Суржикова. Она же однозначно указала на него. А с чего бы Стасу ей не верить? Вот только парень, если, опять-таки, верить, на этот раз Орне Яне Леонидовне, в то самое время, когда по словам Абрамцевой ее насиловали, сидел в стоматологическом кресле. Что-то он совсем запутался.

Короче, если по-простому, то Абрамцева просто нашла терпилу, чтобы либо шашни свои с кем-то прикрыть, либо от настоящего преступника отвести подозрения. Вот только правду она отказалась говорить наотрез. Вернее, твердит, как попугай одно и то же: «Суржиков насиловал».

Так еще мамаша ее полоумная масла в огонь подливает. Слова девчонке не дает вставить. В каждой бочке затычка. А без матери Ольгу Антоновну допрашивать нельзя. Она несовершеннолетняя. О как! В постели с кем-то кувыркаться, так она взрослая, а во всем остальном маленькая.

А может, она и впрямь с отчимом в постели кувыркалась, только не насиловал он ее, а она сама этого хотела. А потом мать испугалась и решила придумать сказку? А что, очень даже версия. Только вот ему, Стасу, от этого не легче. Так еще Самарин этот, не сидится ему на месте! Хотя, его-то как раз понять можно. Волка ноги кормят.

Стас вспомнил, как всего полчаса назад Ольга эта, будь она неладна, Абрамцева, размазывала слезы у него в кабинете.

– Я же вам говорю, что это Петька меня изнасиловал. Я ему сказала, что не хочу, а он говорит: «Че ломаешься-то? Цену себе набиваешь?», а потом к стенке прижал, начал юбку задирать и рукой в трусы полез…

А девчонка-то и не стесняется вовсе. Вон как подробно рассказывает. Стас много повидал жертв изнасилования. Иногда даже из взрослых теток приходилось подробности клещами тащить. А тут такие откровения. Похоже, слезы-то показные. Так еще и мамаша смотрит коршуном.

– Она у меня воспитана правильно. Ребенок еще. Он девку испоганил и в кусты. Пускай ответит теперь за все.

Пускай ответит, если виноват. Так ведь получается, что не виноват. Скрываете вы что-то дамы.

– Ольга, а может, ты ошиблась. Может, не так все было.

– Как было, так и рассказала. Что вы к ней прицепились? Правильно говорят, в ваше ведомство только приди, так сама же еще и виноватой останешься. А вас конкретно послушать, так вообще никто и не виноват. Сама она себя изнасиловала и избила, а теперь сидит тут, Ваньку валяет. Вы что же ее в чем-то обвиняете? – Коршуном налетела Людмила Витальевна. Ишь, как дочь защищает, а от самой вчерашним перегаром разит так, что Стасу прям закусить захотелось. Ох, чует он, не дочь она так опекает!

– Да не обвиняю я ее ни в чем. Просто у Суржикова Петра Семеновича алиби имеется.

– Какое еще алиби?

– Обыкновенное. Он в это время в кресле у стоматолога сидел, зубы сверлил.

– Не знаю, чего он там сверлил, а только девка моя не врет. Изнасиловал он ее…

– Мама, я сама. Станислав Яковлевич, я правда не вру.

Не врет она, ну-ну, как же! А после столь бурного напора твоей мамаши, Стас и вовсе уверен, что поработал там отчим. Вернее, не поработал, а как раз развлекся. А впрочем, что это он все ходит вокруг, да около. Пора уже расставить все точки над «й».

– Ольга, а может это был не Суржиков, а отчим твой, например. Ты не бойся, скажи правду. Никто тебе ничего не сделает.

Стас смотрел только на Ольгу, и все же боковым зрением видел, как Людмила Витальевна от удивления отрыла рот и возмущенно ловит воздух. Не похоже, что она знала. Слишком уж искреннее удивление. Она же не Раневская в конце концов, чтобы так сыграть. Да и Ольга заметно растерялась от такого вопроса. Похоже, тоже не ожидала.

– Дядя Олег? – Девочка фыркнула, явно обескураженная таким предположением. – Да вы что! Он на такое не способен. Да он… – Она возмущенно пыталась подобрать слово – Он мне сказки до сих пор на ночь читает. И вообще, он мне, как папа. И денег на карманные расходы всегда подбросит, и не ворчит, если я поздно прихожу. И даже домашку делать помогает.

– А ты всегда делаешь домашку?

– Приходится.

– Учишься, наверное, хорошо?

– А это как к делу относится? – Людмила Витальевна наконец вновь обрела голос. – Ты, следователь, совсем с дуба рухнул? Это же надо было такое сказать.

– Людмила Витальевна, я попросил бы…

– Это я сейчас попрошу прокуратуру, проверить тебя на соответствие занимаемой должности. Вообще очумел. Еще и Олега приплел. Тебе что Суржиковы денег занесли? Тогда понятно, почему ты их пацана выгораживаешь? – Людмила Витальевна вскочила с места и грозно нависла над Стасом. Комплекцией она была раза в два больше. Стас еле сдержал себя, чтобы не вжаться в спинку стула. Он все-таки мужик, да к тому же при исполнении. Негоже ему в своем кабинете женщин бояться.

– Людмила Витальевна, а вот это уже оскорбление. Я попрошу вас сесть на место.

– Это ты у меня сядешь. Я сейчас к твоему начальнику пойду. Устроил тут цирк.

А ведь и правда, чего доброго, пойдет. Стас, конечно, не шибко боится. Начальник у них мужик понимающий, но кто знает, на сколько у этой Абрамцевой пыла хватит. Такая и до министра может дойти и, кстати, до тех же СМИ. А вот за шумиху начальник его по головке не погладит. А девчонка упорная, на своем стоит, как кремень. Или матери боится больше, чем полиции, или и вправду насиловал ее Суржиков. Но тогда получается, что Петр этот раздвоением личности страдает. Глупость какая-то.

Попробуем зайти с другой стороны.

– Гражданка Абрамцева Ольга Антоновна, значит, вы утверждаете, что подверглись насилию со стороны Суржикова Петра Семеновича. И случилось это двадцать пятого апреля примерно в одиннадцать тридцать в подъезде вашего дома на последнем этаже. Все верно.

– Она же уже сказала. – Людмила Витальевна в своем репертуаре. Не дает дочери рта раскрыть.

– Тогда, как вы объясните вот эту справку. Двадцать пятого апреля ровно в одиннадцать тридцать Суржиков Петр Семенович был записан на прием к стоматологу. А вот показания врача о том, что на прием в тот день явились все записанные и в свое время. Соответственно, Петр Суржиков никак не мог быть в одиннадцать тридцать с вами в подъезде. Он в это время у врача в кресле сидел.

Как же быстро для своей комплекции эта Людмила Витальевна двигается. Он еще закончить не успел, а она уже взвилась, как ураган.

– А она и не должна ничего объяснять. Это ваша работа. Может, кто из посетителей не в свое время явился? А может, врач врет?

– Зачем ей это?

– Вот вы и выясните. Может, Петька этот ей родственник?

– Никакой он ей не родственник, что вы выдумываете.

Стас мысленно одернул себя. Что это он оправдывается, препирается с ней, как дети в детском саду, ей-богу. Он все же следователь и допрос ведет. И вообще, ему еще дело расследовать, а ни мать, ни дочь Абрамцевы помогать ему не хотят.

На щеке у Ольги блеснула слеза. Ну вот, мать сейчас заявит, что он довел ребенка. Так и вышло.

– Довольны? Довели девку. Она что, по-вашему, врунья какая? Что вы прицепились со своими вопросами? Она же уже все рассказала. Или что, она одноклассника могла с кем-то перепутать? Они, если вы понимаете, были довольно близко. Уж разглядела поди лицо-то.

Тут Ольга снова вскинула голову.

– Мам, перестань. Чего ты оправдываешься. Если нам тут не верят… Можно ведь и к другим обратится.

Интернета начиталась. Уверовала в то, что сейчас шумиху в СМИ поднимет и добьется своего. Только вот, если Суржиков и впрямь не виноват, то не поможет тебе это. А Стас теперь еще больше уверен, что оговаривает Ольга парня. Может, решила так отомстить за что? Уж больно она расчетливая какая-то. И слишком сильно старается выглядеть этакой невинной овцой. Только вот она совсем не овца. Хватка-то у нее, как у мамы, бульдожья. Только в отличие от мамы, девчонка похитрей будет.

– Ольга, расскажи мне все еще раз с самого начала.

– Она уже сто раз… – Людмила Витальевна, как всегда, кинулась на защиту, но дочь ее оборвала.

– Мам, не надо. Я расскажу.

В принципе, рассказ ее ничем не отличался от предыдущих показаний. И все-так одна деталь была. Ольга сказала, что у парня в районе паха с левой стороны большая родинка. Раньше она этого не говорила. Нужно будет проверить.

А если родинка и в самом деле есть. Ну не видела же она всех своих одноклассников голыми? Хотя, кто их разберет, детей этих современных, раскованных и рано повзрослевших. Но если все-таки исходить с позиции здравого смысла, то получается, она не врет. Тогда мать ее права, и врет госпожа Орне.

Господи, Стас окончательно запутался. Придется, видимо, еще раз побеседовать с этой Орне Яной Леонидовной. Вряд ли она, конечно, врет, но может и в самом деле не помнит. Может Суржиков и правда проскочил не в свое время.

Родинка у Суржикова действительно была, и именно такая и на том самом месте, как и описала Ольга. Получается, что она говорила правду. Не получается, конечно. Она могла Суржикова без трусов видеть где-то еще, но проверять придется.

Быстрей бы уже пришли результаты экспертизы. Хотя, чего там ждать-то, когда сама же Ольга утверждает, что после изнасилования первым же делом направилась в ванную. Видите ли, противно ей было настолько, что захотелось смыть все с себя. Ну действительно, настолько противно, что рассказывает тут в его кабинете об этом во всех подробностях. Опытные проститутки, и те больше стесняются. Стас их в этом кабинете столько повидал. Так вот, эта малолетка изнасилованная им всем фору даст.

А на синяках в области промежности не написано, что они оставлены именно Суржиковым Петром. Так что, как ни крути, а с Яной Леонидовной разговаривать придется.

***

Когда Яна увидела, что следователь входит в ее кабинет, у нее даже руки затряслись. Зачем он здесь? Чтобы ее арестовать? Она с трудом взяла себя в руки, стараясь выглядеть непринужденно.

– Добрый день! Станислав Яковлевич, если я не ошибаюсь.

– Не ошибаетесь.

– Не ожидала вас здесь увидеть. Вы извините, у меня сейчас прием…

– Я всего на пару минут.

Яна чувствовала, как холодный пот медленно стекал вдоль спины, и ей казалось, что халат сзади намок и, если она повернется, это все увидят.

– Вы еще что-то хотели узнать?

– Да нет, вопрос у меня все тот же. Просто показания в деле не бьются. Вот я и хотел уточнить. Вы действительно уверены, что Суржиков Петр Семенович был у вас именно в одиннадцать тридцать. Может, он опоздал, или наоборот, пришел чуть раньше?

С самого детства Яна знала за собой эту особенность. Когда она говорила неправду, она всегда краснела. Ну вот такая у нее была реакция организма. Вот и сейчас она почувствовала, как пылают щеки и быстро опустила голову. Но следователь успел заметить и предательскую красноту, и дрожащие руки.

– Суржикова в вашем кабинете в это время не было, ведь так? А вы в прошлый раз мне соврали? – Она все еще молчала, и он продолжил. – Яна Леонидовна, вы что не понимаете, что речь идет о серьезном преступлении? Девочку изнасиловали, почти совсем ребенка. Вы ведь сама женщина. А лжесвидетельство в вашем случае может быть расценено, как попытка помешать следствию. Вы что, знакомы с этим Суржиковым?

Конечно, он блефовал. Ничего ей не будет за обман. Но она вдруг вскинула голову и глянула на него глазами, в которых пылала какая-то решимость.

– Я просто испугалась.

– Испугались? Чего? Суржикова этого, что ли?

Обычный с виду парнишка. Не отморозок, без этого мрачного огонька в глазах. Чуть развязный, быть может, но молодежь сейчас вся такая… раскованная. Так что на их фоне, Петр Суржиков не худший представитель своего поколения.

– Не Суржикова, что вы. Просто, понимаете… Суржикова в тот день совсем здесь не было. Я его вообще в глаза не видела. Просто… Просто… – Видно было, что внутри нее идет борьба. – Зарплаты у нас небольшие, вот заведующая и требует… А страховая платит за каждого пациента. Ну он все равно бы не узнал. Многим вообще все равно…

Подождите, то есть, эта женщина сейчас хочет ему сказать, что Суржиков про запись и не знал. И на приеме не был. То есть они тут сами записали его, а потом провели по документам так, словно услуга ему была оказана в полном объеме, чтобы что… правильно, получить деньги со страховой компании. И не полезь Самарин в это дело… Нет даже не так. Изнасилуй Суржиков эту Ольгу Абрамцеву чуть позже или чуть раньше, никто об этом и не узнал бы. Ну в самом деле, даже несмотря на наличие сейчас электронных медицинских карт на «госуслугах», кто из нас постоянно туда заглядывает? Разве что пожилые люди, по нужде записывающиеся то к одному врачу, то к другому. А молодежи это не нужно. Ну а если придет СМС оповещение, так многие их и не читают. А Суржикову зубы может и вовсе лечить не надо. Ну и ну!

Вот только Самарину такая постановка вопроса не понравится. Для него это алиби – реальный шанс отмазать своего подзащитного. А Самарин, это Стас знал точно, очень амбициозен. Не любит он проигрывать, проще говоря.

– Что ж, вам придется дать письменные показания.

– Но я не могу. – Яна Леонидовна молитвенно прижала руки к груди, словно маленькая девочка упрашивала грозного учителя не ставить двойку. – Вы же понимаете.

– Понимаю. А вы понимаете, насколько это серьезно? Из-за ваших действий насильник может уйти от ответственности.

В уголке фиалковых глаз блеснула слеза. Черт, она что разревется здесь собралась. Это без Стаса, пожалуйста. Он не переносит женских слез. Вообще. Но Орне не заплакала. Она резко повернулась, дернула на себя верхний ящик стола, достала упаковку одноразовых платков и, достав один, осторожно, чтобы не размазать тушь, промокнула влагу. Кинула упаковку назад в ящик и только потом вновь посмотрела на Стаса.

– Хорошо, я напишу. – Ее голос чуть дрогнул, но она справилась с собой. – На меня заведут уголовное дело?

Наивная простота. У нас убей кого, и то можно условным сроком отделаться. А тут какая-то липовая запись. Стас бы и внимания не обратил, если б не это изнасилование. Нет, милочка, пусть этим ваше руководство занимается. Хотя, ты же сама сказала, что оно в курсе и даже поощряет…

В дверь заглянула медсестра, облаченная в белую медицинскую пижаму и шапочку.

– Яна Леонидовна, там пациенты волнуются. У них талоны.

– Да, сейчас. – Она посмотрела на Стаса. – У меня сейчас прием. Я должна его прервать.

– Ну зачем же. Напишете после и завезете мне в отдел по дороге домой. Я надеюсь, что мне не придется за вами бегать.

– Нет, что вы. Я все привезу. Просто, сейчас люди ждут…

Возвращаясь в отдел, Стас все гадал про себя, как эта докторша с ее-то наивностью и честностью – а в людях он давно не ошибается – дала втянуть себя в эту аферу с подложными приемами. Она же, наверняка, ночами не спит, боясь, что все откроется. Он понял это по глазам. Такой взгляд подделать просто невозможно. Она и в самом деле была напугана.

А еще Стаса удивила собственная реакция на эту ситуацию. Если бы не Самарин, то он готов был отказаться от ее показаний, только бы стереть это чувство страха из ее необычных фиалковых глаз.

***

Все как Стас и предсказывал. Самарину совсем не понравилось, что его версия оказалась не так уж надежна, как он предполагал. Но теперь уж Суржикову не отвертеться.

К тому же, наконец, пришли результаты судебно-медицинской экспертизы. Все было именно так, как и утверждали Абрамцевы. Конечно, следов спермы не оказалось – еще бы, после часового душа – но девственная плева была нарушена, да и синяки и ссадины присутствовали именно в тех местах, где они и должны были быть. И поскольку алиби у Суржикова теперь нет, ни один суд не признает его невиновным.

Можно считать дело завершенным. Вот только Самарина такой исход совсем не обрадовал. Он ввалился в кабинет к Стасу, как к старому другу.

– Привет, Стас.

– Здравствуй.

Самарин, не дожидаясь приглашения плюхнулся на стул напротив Стаса.

– Я хотел с тобой поговорить?

Поговорить он хотел, как же! Давить ты на меня пришел. Будешь сейчас рассказывать мне о том, что врачиха эта врет, а Петр Самарин ангел во плоти и вообще импотент.

– Ну, давай поговорим.

– Ты же понимаешь, что показания этой врачихи выглядят бледно и нелепо. По-моему, ты избрал неверную тактику. Вместо того, чтобы искать настоящего преступника, ты прицепился к ребенку. Скажи честно, Абрамцевы ей заплатили?

– Кому?

– Да брось, Стас. Все ты прекрасно понимаешь. Докторше этой. Иначе, зачем ей нести всю эту чушь, подставляя саму себя?

– Просто она очень честный и ответственный человек.

Слова эти рассмешили Самарина. Но даже смеялся он демонстративно как-то. И вообще, он вел себя в кабинете у Стаса, как хозяин. Словно это Стас здесь в гостях или на правах просителя. Я, мол, не на йоту не поверил в вашу версию, и точно знаю, что правда на моей стороне. Да и суд меня послушает, а не вас. Стаса он уже начал раздражать. И когда он успел так скурвится? Нормальный ведь был мужик. Профессия накладывает отпечаток?

Отсмеявшись, Самарин в упор посмотрел на Стаса глазами человека, который полностью уверен в своей правоте.

– А твоя эта врачиха, она готова подтвердить свои показания в суде?

Ударил он по больному. Не то чтобы Орне отказывалась явиться в суд. Скорее всего, пригласи ее Стас, как свидетеля и она, с ее-то ответственностью, точно явится. И показания даст. Но ей при этом будет очень неуютно. В этом Стас даже не сомневался.

Он просто представил, как она стоит на свидетельском месте и краснея, опустив голову, кается в совершенном… проступке ли, преступлении? А он отчего-то очень не хотел, чтобы Яне Леонидовне было неловко и неприятно. И ему не хотелось видеть, как она оправдывается. Особенно, понимая, что Самарин-то уж точно не упустит момента отыграться за провал его версии. Перед глазами до сих пор стояли полные слез шоколадные глаза, обрамленные густыми ресницами.

Но и поступиться своей совестью он не мог. Петька Суржиков не просто в школьном туалете подрался. Он девочку изнасиловал. И ему не должно сойти это с рук. Иначе уверует в безнаказанность и совсем распоясается.

– Нужно будет, так явится и подтвердит.

– Имей в виду, я потребую ее явки, иначе, можешь забыть об этом, как о дурном сне. – В голосе Самарина появились жесткие нотки.

Стас знал, что Самарин опасный противник. У него ведь в суде достаточно знакомых. Эх, что за жизнь такая в их среде. Здесь у кого более влиятельные друзья, у того и прав больше и возможности шире. Самарин если сказал, он своего добьется. Но отступать Стасу некуда. Вот в чем беда.

***

Вячеслав Юрьевич Самарин считал, что адвокатура – это его призвание. Он с содроганием вспоминал то время, когда сам был на месте Козюлина. И хоть и говорили все, что как следователь Самарин очень даже ничего, роль адвоката ему нравилась гораздо больше. Во-первых, тем, что подчинялся он теперь лишь сам себе. Ну и во-вторых, конечно же, деньгами.

Жить Самарин любил на широкую ногу, а работа следователем не давала для этого достаточно средств. Да и если уж честно, то и времени-то на эту самую жизнь совсем не оставалось.

Куда приятнее вот так, адвокатом. Работы у него навалом. Еще выбирает за что возьмется, а где просто мимо пройдет. Да и хороших знакомых в суде и прокуратуре, чтобы решать дела, хватает. Самарин всегда мужиком был компанейским. Любили его коллеги. Был у него один секрет.

Самарин еще в институте понял, что все, что человека интересует, это, собственно, он сам. Поэтому, для того чтобы поддерживать хорошие отношения достаточно всего-то научиться слушать других. В нужный момент участливо поинтересуйся, как у человека дела, послушай, не перебивая и не вставляя бесконечные: «А вот я…» и «А вот у моего знакомого…» чужую исповедь, посочувствуй, совет дай, и считай, что купил его с потрохами. Даже подарков и денег не нужно, хотя иногда и это не лишнее. Особенно в праздники и дни рождения.

В общем, любили Самарина в судейских кругах, особенно бабы. Умел он и комплимент, когда нужно ввернуть, и ручку к месту поцеловать. Да и красив был по-мужски. С правильными чертами лица, веселыми карими глазами и запасом шуток. Когда он появлялся в кабинете, всегда гладко выбрит, в начищенных до блеска ботинках и строгом дорогом костюме, даже самые неприступные судьи не могли сдержать улыбку.

А вот проигрывать Самарин не то, чтобы не умел, скорее не любил. Именно поэтому, дело Суржикова его так задело. Он-то уже уверовал, что победа у него в кармане, а тут вон оно как все вышло.

Так что докторша эта Орне стала неким триггером. Не поверил Самарин в ее показания. А раз не поверил, то и сидеть сложа руки он не мог. Ну что ж, на этот случай у него тоже знакомые найдутся.

Прокуратура встретила тишиной. Работают же люди! Не то что следствие, где постоянно кто-то суетится, сроки горят, двери хлопают, и все надо было сделать «еще вчера».

В нужный кабинет он попал без труда, так как его здесь отлично знали. Заместитель прокурора Загорский Яков Константинович мужиком был деятельным и в свои хорошо за пятьдесят выглядел гораздо моложе. Подтянутый, с военной выправкой и умными проницательными глазами. Даже обширная лысина его совсем не портила.

А еще он был достаточно умен, чтобы не рваться в начальники, но и в то же время, не дать себя подсидеть более молодым и резвым.

Когда Самарин без стука вошел в кабинет, Загорский просматривал какие-то бумаги. Увидев вошедшего, он с видимым удовольствием, потягиваясь, оторвался он нудного занятия.

– О. какие люди! Заходи. Ты, Слава, по делу, или как? – Яков Константинович снял очки, положил их на стол и основанием ладоней помассировал глаза.

– Привет Яков. Вообще-то по делу, но в гости. Так что от кофе не откажусь. Тем более, он у тебя всегда отменный.

– Что есть, то есть. Не люблю, знаешь ли, гадость всякую. Сейчас скажу Светлане, чтобы сварила. Мне тоже нужно перерыв сделать, а то уже буквы перед глазами сливаются.

– Что-то срочное?

– У нас все срочное. Сам же знаешь. – Яков Константинович нажал кнопку селектора. – Света, сделай два кофе, пожалуйста.

Селектор заскрежетал, а потом голосом Светланы произнес: «Хорошо, Яков Константинович», и отключился.

Загорский повернулся к Самарину, который по-хозяйски уже устроился в кресле.

– Ну чего, назад не надумал?

– Нет спасибо. – Самарин усмехнулся. Вопрос это он слышал часто, почти в каждом кабинете. – Меня назад ничем не заманишь, я уже вольной жизни попробовал.

– Ну тогда рассказывай, с чем пришел?

– Да вот, посоветоваться хотел. Дело тут такое, щекотливое.

– Ой, Слав, не крути. У нас все дела щекотливые. Людей сажаем.

– Ну, не людей, а преступников.

– Так преступники тоже люди. Но ты ведь здесь не за тем, чтобы в словоблудии упражняться. Так что рассказывай, как на духу. Знаешь ведь, врачу и следователю…

– Так вы не следователь.

– Тогда считай, что врач. Говори уже.

– Да дело это мое. Изнасилование.

– Это Абрамцевой что ли? Значит ты взялся пацана этого защищать. Как его там, насильника этого… Я забыл.

– Петр Суржиков. Только в том-то и дело, что он не насильник.

– Как это не насильник, если девчонка на него указала? Несовершеннолетняя, между прочим.

Самарин, в который уже раз поразился памяти друга. Ведь все дела, которые проходят через их ведомство помнит.

– А так. Мало ли, что она указала. Она и соврать могла. А у Суржикова алиби есть. Он в это время в поликлинике был. Зубы лечил.

– Что, и справка есть?

– В том-то и дело, что была.

– В смысле была?

– В смысле, что доктор эта, у которой он зубы лечил, дала Стасу показания, что они этого Суржикова сами на прием записали. А он об этом знать не знал и у них, соответственно, не был. Только думаю я, врет она.

– Постой, как это сами записали. Зачем?

– Вот и мне интересно. Только если ей верить, то получается, что она в преступлении признается. Медицина-то сейчас платная. И они за прием пациентов деньги со страховой компании получают. Чем больше примут, тем больше денег. А если прием ложный, то еще и экономия материалов и препаратов. Отметил в карточке, что тот же укол анестезии сделал, и все шито-крыто. А ведь у врачей и рецептурные препараты есть.

– Постой, постой, ты хочешь сказать, что в больнице это на поток поставлено?

– А почему нет. Если этим стоматология занимается, остальным что мешает?

– Ты прав. Но тогда получается, что так и наркотические препараты можно легализовать. А что, выписал какому-нибудь больному раком тот же Морфин, а тот об этом ни сном ни духом. По готовому рецепту-то его любой получить может.

– Яков, а ведь я об этом и не подумал.

Как же, не подумал он. Все он, Самарин уже продумал. Именно поэтому и выбрал Загорского. Мужик тот уж больно дотошный, коли вцепится, так до конца пойдет. А Самарину именно этого и надо. Проучить девчонку очень уж хочется. Пусть Загорский проверку инициирует. Будет эта врачиха знать, как Самарину поперек пути вставать. Честная она и принципиальная? Так и Самарин такой. Раз совершила преступление, так ответь.

– Придется, видимо, нам в этом покопаться. Какое-то мутное дело. Ну как, чего выплывет?

В дверь постучали.

– Заходи Света.

Девушка, держа одной рукой поднос с чашками, сахарницей и молочником протиснулась в кабинет. Быстро расставила все на маленьком столике у окна и молча удалилась.

Самарин поднялся и взял свою чашку, вдыхая аромат настоящего кофе.

– Покопайся, Яков. Что там у них в этой больнице происходит. С врачихой этой поговори. Показания ее в деле есть.

– Что-то злой ты на нее какой-то, Слава. Что, все карты она тебе спутала? – Загорский беззлобно рассмеялся. – Думал, победа уже у тебя в кармане, а тут раз и вон, как все повернулось.

Самарин юлить не стал. Глупо перед Загорским-то. Он мужик умный и все правильно понимает.

– Есть такое дело. Только говорю я тебе все это не только из-за Суржикова. Он, коль виновен, свое отсидит. Я же гонорар получу в любом случае, ты знаешь. Не выйдет совсем отмазать, значит попробую срок скостить. Получит года три. Учитывая, что он уже в СИЗО, выйдет через несколько месяцев. Судимость останется, но так это уже его проблемы. Сам в дерьмо вляпался. Мне просто, как говорится, за державу обидно.

– Да понял я, понял. Не суетись. Больницу эту я тряхну, самому интересно. Знаешь, старею что ли. Заскучал, понимаешь, от рутины. А тут хоть что-то новенькое. Давай кофе попьем, а то мы все о делах, да о делах.

– Так встречаемся-то только в прокуратуре, да в суде, мимоходом. А так что б собраться, посидеть.

– Приглашай.

– А и приглашу. Тем более, день рождения скоро буду отмечать. Сорок один это тебе не вот. Жизнь мимо проходит, а мы все в делах и заботах.

Покидая кабинет Загорского, Самарин был на сто процентов уверен, что тот не оставит его слова без внимания. Так что зря ты Яна Леонидовна Орне думаешь, что это сойдет тебе с рук. Да и Козюлину урок будет. Решил с Самариным потягаться. Кишка тонка. Самарин на этом собаку съел. Все ваши приемчики знает. Вы его голыми руками не возьмете.

Конечно, придется теперь чего-то придумывать с Суржиковым. Алиби-то накрылось медным тазом. И здесь если уже не восемь лет строгача, то куда с добром. А смягчения приговора добиться можно. Схема – отработанная годами. Положительные характеристики с места учебы и от соседей, ну и девчонку эту попробовать очернить. Без этого никак. Изнасилование женщины легкого поведения нашими людьми воспринимается вроде, как и не изнасилование вовсе. Так что и срок можно будет скостить. А там амнистии всякие, УДО. В общем вариантов много.

***

Их заведующая поликлиническим отделением орала так, что у Яны до сих пор поджилки трясутся. Тарасюк Кристина Константиновна вообще баба злобная и себе на уме. Властная очень, привыкла, чтобы все было по ее. Яна всегда в ее кабинет входила на полусогнутых. А тут и вовсе Кристина Константиновна разве что ее мордой об стол не приложила. Но было видно, как кулаки от ярости сжимала. А какие слова использовала. Яна такие и не слышала никогда. Даже на мат перешла. Но Тарасюк вообще любит крепкое словцо завернуть. Может, в ее случае так и надо. Начальником быть не просто. Но для самой Яны матерные слова табу, именно поэтому ее так коробит, когда их кто-то употребляет. Особенно если этот кто-то – женщина.

Все же робкие попытки объяснить, что в данном случае речь идет о тяжком преступлении, а не явится в прокуратуру по вызову, для Яны вообще за гранью, отметались ее на корню.

Когда Яна буквально вывалилась из кабинета заведующей ее щеки пылали, а руки тряслись. И как, скажите, в таком состоянии работать. А у нее полный коридор народа.

Жанна, увидев ее, даже присвистнула.

– Что, сильно орала? Яна Леонидовна, вы лучше присядьте на пять минут. На вас же лица нет. Хотите я вам чайку налью. Горячий, только вскипел.

– Нет, Жанна. Сидеть некогда. И так прием задержали. Давай, зови, кто там по очереди.

– Да у вас руки трясутся. Вы же даже укол сделать не сможете. Пять минут ничего не решат. Одна кружка чая – и вы будете, как новенькая. А на мымру эту внимания не обращайте. Подумаешь, пошумела. Она на всех орет. Работа у нее такая. Уволить-то не посмеет. Где потом хорошего врача найдет. Они сейчас на дороге не валяются. Давно уже песня про очередь за забором припев поменяла. Теперь специалисты на вес золота. – Жанна быстро вскрыла пакетик с заваркой, залила его кипятком. – Да вы садитесь. Чего ломишься, обожди, сейчас позовем. – Совсем другим голосом рявкнула девушка на кого-то, пытавшегося заглянуть в дверь, и поставила кружку с поднимавшимся над ней дымком перед Яной.

Та машинально обхватила трясущимися руками теплые бока кружки. Пальцы чуть покалывало, но покалывание было приятным. Не столько от чая, сколько от спокойного журчащего голоса медсестры, Яна начала успокаиваться.

– Ну все, она допила последний глоток. – Зови пациентов. А то прием идет, а мы расселись тут.

Жанна нажала кнопку, включающую табличку над дверью: «Входите». Дверь тут же распахнулась и в кабинет протиснулся тощий совсем еще молодой паренек, держась правой рукой за щеку.

– Доктор, болит очень.

– Проходите, садитесь в кресло, сейчас посмотрим.

Парень неловко втиснулся на сиденье. Не удивительно, отчего-то бормашину никто не любит. И Яна может понять пожилое поколение. Детские страхи – они очень сильные. А нынешним бабушкам и дедушкам в свое время зубы сверлили прямо так, без наркоза. Но молодежь-то о таком только из их рассказов слышала. А бормашину все-равно не любит. На подсознательном уровне, что ли?

Она натянула перчатки, отмечая, что руки уже не дрожат.

***

Дело с изнасилованием, кажется, сдвинулось с мертвой точки. Самарин, конечно, этого так не оставит. Он проигрывать не любит. Но теперь ему никуда не деться, пусть злобствует сколько хочет. А только вот оно, собственноручное признание обвиняемого в совершенном им деянии. Все оформлено, как полагается и в дело уже даже подшито.

Так что, как Самарин не крутись, а чалится его подзащитному на зоне, да еще по такой нехорошей статье. Стас даже засмеялся про себя, вспомнив не к месту скабрезный анекдот о том, как парень по наивности решил признаться в изнасиловании перед сокамерниками, показывая руками достоинства девушки, над которой надругался, и как те ему объяснили, что показывать на себе – примета плохая.

Что-то Стас сегодня какой-то слишком уж веселый. Впрочем, повод у него есть. До конца месяца осталось два дня, а он уже направил два дела. Обычно-то конец месяца – самая горячая пора, когда он и ночами с бумажками сидит. А тут, прямо праздник какой-то.

Он заварил себе чай покрепче. Сейчас еще с текущими делами разобраться, сроки проверить. Хотя их проверяй, не проверяй, а все равно где-нибудь, чего-нибудь упустишь. Сам никогда не знаешь откуда прилетит.

Он уже поднес кружку к губам, и в этот самый момент телефон разразился веселой трелью. Высветившийся номер был ему незнаком.

– Алло. – Голос сухой и официальный. Стас всегда так отвечал на незнакомые номера. Мало ли кто окажется на том конце провода.

Но на этот раз на том конце провода была Яна Орне. По голосу было слышно, что девушка волнуется.

– Станислав Яковлевич, а что теперь будет? Нас с заведующей поликлиникой посадят? А других врачей? Они ведь тоже, как и я…

Стас даже растерялся.

– Почему посадят, что вы такое говорите?

– Ну как же. Раз организована проверка. Все же выяснится. Страховая компания узнает…

Стас сначала даже ничего не понял из ее сбивчивой речи, но когда до него дошла суть вопроса… Он еле сдержался, чтобы не долбануть кулаком по столу. Вот ведь Самарин! Ну и гнидой же он стал. Кинулся видно к кому-то из знакомых за защитой. Обидели бедненького, не дали преступника вытащить. Понимал ведь, что проблемы Орне устраивает. Намеренно делал. Мол, чтобы в следующий раз неповадно было. Вот гад.

– Яна Леонидовна, вам стоит сейчас успокоится. Я не думаю, что у вас будут большие проблемы. Вы не сделали ничего такого уж серьезного. Вы же не торговали результатами анализов или рецептурными препаратами…

Стас вдруг похолодел от собственной догадки. Яна, возможно, и нет, а другие? Что вообще там в этой поликлинике происходит? Что может обнаружить проверка? Пожалуй, нужно осторожно поинтересоваться, кто организовал проверку и ради чего? Если просто чтобы насолить ему, Стасу, щелкнуть, так сказать, по носу – это одно. Но ведь кто-то слова Самарина мог и по-другому воспринять.

Ох, дурак ты Самарин, плеснул керосинчика на тлеющие угли.

Часть II

Ложь во спасение

Ну почему все самое плохое всегда достается именно ему? Да, он новичок в отделе, самый молодой, и работает совсем недавно, но это же не повод скидывать ему все самые трудоемкие и сомнительные дела. А это дело именно такое. Нудное, никакого интереса в нем нет, все изначально понятно, а писанины, выше крыши. А как иначе? Сами подумайте, два трупа. Один жертва, а другой его убийца, застреленный при задержании.

И чего ради, скажите мне этот Стас Михайлович Каверин, всего-то тридцати четырех лет от роду, зарезавший ни с того, ни с сего врача Лобанова, так сопротивлялся при задержании, что бросился с ножом на сотрудника? Чего он вообще приперся в эту больницу и чем, в конечном итоге, врач ему не угодил?

Хотя почему в эту-то, как раз понятно. В ней лечился его сын. У мальчика был рак, в последней стадии. Ребенок недавно скончался, при вскрытии ничего криминального не обнаружили, обычные признаки умершего от рака. У жены после этого случился сердечный приступ, и она сейчас в больнице. Врачи борются за ее жизнь, но прогнозы неутешительные.

Тут у любого крышу сорвет. А про Стаса Каверина вообще все соседи и знакомые в один голос утверждают, что после длительной «командировки» он был слишком вспыльчивый и горячий. Вот только почему на врача-то кинулся? Ведь тот, как раз наоборот, помогал его сыну?

Влад знал, что такое умирать от рака. Совсем недавно и им с матерью довелось ухаживать за дедом. Уже несколько лет прошло, а у него до сих пор свежи воспоминания, о тех мучениях, что перенес дед. Жизнь таких больных, это череда обезболивающих уколов. И препараты, что колют тем, у кого рак в четвертой степени в аптеке не купишь, за это можно срок схлопотать немалый. Влад, как следователь, это точно знает, у самого были дела по 228 статье. Так что, только по назначению врача, при строгом учете. И колоть их нужно было все чаще и чаще. Иначе боль терпеть нет никакой возможности.

Дед в конечном итоге, как и Каверин младший, умер, но Влад с благодарностью вспоминал всех врачей и медсестер, которые до последнего заботились о деде. Если бы не они, то чтобы Влад с мамой стали бы делать с таким больным на руках. Уколы колоть они не умеют, сидеть у его постели день и ночь, тоже возможности нет, оба работают. Да и видеть эти страдания неподготовленному человеку, приятного мало.

В общем, Стаса он, конечно, понимает, в том плане, что перенести смерть сына тяжело, но убивать врача, это, ребята, перебор. Не он виноват в смерти мальчика. Он-то, как раз, пытался помочь.

Так что дело, на первый взгляд кажущееся простым и понятным, на поверку оказывается не таким уж тривиальным. Хотя, возможно, это только для него, Влада Озерова следователя, главного следственного управления министерства внутренних дел, есть в этом деле двойное дно. Ну, не привык он отмахиваться от фактов, и в каждом деле стремиться дойти до конца, проследить все мотивы, все обстоятельства.

Другой бы, глядишь, давно оформил все бумаги, тем более что никто и придираться не стал бы. Врач убит, убийца тоже убит, а пареньком этим, который его застрелил, лейтенантом, пусть служба собственной безопасности занимается. Давно дело бы в архиве пылилось.

Но такая работа не для Влада. Не умеет он так. И отец не умел, и дед. Семейная династия. Дед еще в войну начинал. Когда Влад был маленький, столько ему всего понарассказывал, писал бы Влад романы, на года б материала хватило. Наград и грамот одних от начальства, целая стена в кабинете была. Потом отец эстафету принял, тоже специалистом был хорошим. Про таких говорят: «родился ментом». И вот теперь он, Влад, тоже по их стопам пошел.

И тоже, видимо, чуйкой его бог не обидел, не один раз уже выручала она его. Вот и сейчас, царапает его что-то внутри, по ночам спать спокойно не дает.

Наверное, именно из-за этой иголочки невидимой, что засела у него в одном месте, и пришел он сегодня сюда, в эту квартиру, в которой до недавнего времени проживала семья Кавериных. Отец Каверин Стас Михайлович, бывший спецназовец, участник военных компаний, перед смертью работавший водителем такси. И кто ему только лицензию дал с таким взрывным характером. Правда, это по описанию соседей и знакомых, но не могут же они все врать.

Мать, Каверина Анна Никодимовна, отчество у нее то еще, учительница по образованию, последнее время не работала, так как ухаживала за сыном. И сам сын, Андрей, семи лет от роду. Жалко паренька, даже пожить не успел, а сколько натерпелся.

Вот только Владу и самому непонятно, зачем он здесь, что хочет он найти в их квартире? Причину, по которой Стас набросился на врача, написанную большими буквами прямо на обоях? Что это Влад все его врач, да врач. У врача, между прочим, тоже имя есть. Он Лобанов Анатолий Юрьевич, врач высшей категории, профессор. Был… Так что Стасу и его жене грех было жаловаться. Лечил их сына не абы кто, а хороший специалист. Чем же этот хороший специалист так прогневал убитого горем отца, что тот не дрогнувшей рукой перерезал ему горло?

Влад еще раз окинул взглядом комнату, служившую Кавериным гостиной. Старенькая, местами потертая мебель, слегка засаленный диван, на всем слой пыли. Оно и понятно, вряд ли в семье были лишние деньги, лечение тяжелобольного требует изрядно финансов, да и убираться Анне Никодимовне в последнее время было некогда, из больниц не вылезала.

Ничего в этой комнате не указывало на наличие у хозяев каких-либо тайн или секретов. Обычная семья, каких немерено по всей России.

Влад почувствовал, что рубашка прилипла к спине от пота. Окна в квартире давно не открывались, а на улице плюс тридцать пять. Жара в этом июле такая, что плавиться асфальт, и природа просто изнывает от удушья. Две недели уже ни капли дождя. Так что совсем не удивительно, что он вспотел. Только ему еще часов семь, а то и больше работать, и переодеться, не получиться.

Влад прошел в ванную, и осторожно открыл кран. От холодной воды стало немного легче. Может, хватит уже дурью маяться, нужно кончать с этим делом.

Влад выключил кран, и собирался уже уходить. Повернувшись к двери, он задел ногой торчащий шланг от стиральной машины и, покачнувшись, машинально вытянул руку, чтобы не упасть. Рука уперлась куда-то под зеркало, и он увидел, как зеркальная поверхность плавно отъехала в сторону, открывая небольшую нишу, из которой к его ногам выпал объемный чисто белый, без каких-либо надписей конверт.

***

22 Октября

Сегодня я впервые увидел моего сына, мою частичку, мое продолжение. Пять лет он рос без меня, и у меня не было возможности обнять его, услышать стук его сердца, вдохнуть сладостный детский аромат. Все, что было у меня от сына и жены, это редкие письма и всего несколько фотографий, которые я тщательно хранил.

Но теперь все, моя командировка закончена, и, похоже, что навсегда. Теперь напоминать об этих годах будут разве что редкие звонки бывших коллег, хотя в наших рядах такое не приветствуется, да раненная и не слишком удачно заштопанная в полевом госпитале рука, ноющая на перемену погоды.

Ну, что ж, попробую жить обычной человеческой жизнью, такой, какой живет большинство людей на земле. Буду любить жену, растить сына, устроюсь на работу.

Анна без сомнения рада, что я теперь каждый день буду с ней и сыном, а мне самому страшно. Нет, конечно же, я люблю свою семью, очень люблю, и хочу быть с ними, но я солдат, всю сознательную жизнь им был. Профессию выбрал сам, и никогда об этом не жалел. И сейчас мне страшно от мысли, что здесь, на гражданке, я могу не найти своего места.

Но даже этот страх меркнет перед радостью видеть, как растет мой сын. Так приятно проводить с ним время, играть, гулять в парке, водить его по утрам в детский сад, вечером забирать, выслушивая бесконечные детские секреты и обиды, отвечать на многочисленные вопросы.

Ему уже пять. Как же много я пропустил! Но теперь я все наверстаю.

27 Октября

Сегодня выходной. Мы с Анной и Андрюшкой ходили гулять. Сначала ели мороженное в кафе на втором этаже торгового центра, что у вокзала, а потом Андрюшка играл с ребятами на площадке в парке, а мы с Аней сидели на лавочке и наблюдали.

Он выглядит гораздо старше своих сверстников. И он такой крепкий, настоящий маленький мужичок.

Кто-то из ребят случайно задел его на горке. Андрей не удержался и упал. Анна тут же кинулась его поднимать, но он не позволил. Встал сам, отряхнулся и хоть в глазах стояли слезы от боли, я видел их, они предательски блестели на неярком осеннем солнышке, он не заплакал.

Все правильно, мужчина не должен показывать слез. Никогда. Даже если очень больно, стисни зубы и терпи. Мне есть за что, уважать моего сына.

Уже дома, когда он переодевался, мы с Аней увидели большую шишку на затылке. Анна хотела ехать к врачу, но Андрюша отказался. Сказал, что она уже не болит и через пару дней пройдет.

А потом мы пили чай с пирожными, купленными по пути домой, и смотрели мультфильмы, которые нам включил Андрюша.

Я хочу как можно больше участвовать в его жизни, знать, что ему нравиться, что он читает, что смотрит. Мне нравиться, что он пускает меня в свой детский мирок. Как же я его люблю. Его и Аню. Моя семья для меня дороже всего на свете.

***

Когда в семью приходит беда, сильные люди собираются, чтобы противостоять свалившемуся горю. Только это не про Люду. Она совсем не сильная, и никогда и не была. Всю жизнь она плыла по течению, и другие легко манипулировали ею.

Вот и сейчас она растерялась и не нашла ничего лучшего, как разрыдаться. Предательские слезы навернулись на глаза еще там, в кабинете, а уж когда она вышла, они выплеснулись рыданьями, горькими, неутешительными. Она прислонилась спиной к стене и медленно сползла вниз, прямо на грязный, затоптанным множеством ног пол, обхватив руками колени.

Слезы катились по щекам, но никто не обращал на нее внимания. В этих стенах, видимо, уже привыкли к плачущим женщинам. А что еще остается, когда тебе сообщают, что у твоего единственного ребенка онкология?

Она уже там, в районной больнице, когда получила направление в областной центр, поняла, что все плохо. Сердце ушло в пятки. Но тогда еще была хоть какая-то надежда, что местные врачи ошибаются, что все не так страшно. Но теперь все, приговор вынесен.

Люда, конечно, слабая, но не глупая. Она понимает, что теперь их с дочкой жизнь поменяется, и уж точно не в лучшую сторону. Эти стены станут их с Юлькой домом, и даже пройдя все круги ада, ни один врач не гарантирует результат. Вот и здешний доктор ей так и сказал:

– Да вы не переживайте. Не все так плохо. Человечество уже научилось лечить лейкемию. Девяносто процентов детей с таким диагнозом полностью излечиваются и возвращаются к нормальной жизни. Конечно, не обещаю, что это будет легко. Даже современные препараты не панацея. Но они работают. Просто нужно приготовится к долгой трудной борьбе. Девочке придется здесь задержаться. Будем надеяться на лучшее.

Надеяться на лучшее. Не «мы вылечим», не «она обязательно выздоровеет», а «будем надеяться на лучшее». И как ей, как матери, выдержать это? Видеть страдания собственного ребенка и знать, что ничем не можешь помочь? Конечно, если бы у нее были деньги…. Но откуда они у нее? Она одна воспитывает Юльку, даже от алиментов отказалась. Уж очень она была зла, когда этот козел, Юлькин папаша, и по совместительству тогда еще ее муж, затащил в постель ее сестру Ирку. И ладно бы просто переспал с ней, так он еще и ребенка ей заделал. Что оставалось Люде, конечно, она подала на развод. Юльке тогда был всего годик. Пришлось срочно устраивать ее в ясли и топать на работу. Обида обидой, но есть-то хочется, и ей и дочери. А еще надо одеться, обуться, квартплату оплатить. Тоже деньги и немалые.

Но денег все равно не хватает. Зарплата у поломойки небольшая, а больше Люда ничего не умеет.

Это сейчас она стала такой умной и все понимает. А нужно было умной быть тогда, когда она в школе училась, потому что она-то, как раз и не училась. Тогда ей казалось, что образование – это слишком скучно. Веселее было гулять с девчонками и по дискотекам бегать. А матери за чередой ухажеров некогда было дочь учить уму-разуму. Вот Люда все и прогуляла. Да так, что с ее оценками даже в техникум не взяли. Пошла в училище на парикмахера учиться, но сама бросила. Не смогла чужие волосы стричь, брезгливость не переборола.

А тут и Витенька ненаглядный подвернулся. Она долго не ломалась, не первый он у нее был. Как забеременела, расписались, ну а потом этот скандал и развод.

Так что помочь ей некому. Витьке на дочь плевать, а сестра только узнает, что она к нему обратилась, так может и с лестницы по-родственному спустить. Мать ее сразу из жизни вычеркнула, как только Люда школу закончила. Она сама всю жизнь живет за счет мужиков, ей нахлебники не нужны. Какой мужик согласиться помимо сожительницы еще и ее дочь с ребенком содержать?

Хорошо хоть квартира от бабки осталась. Только Людина, личная. Отцы-то у них с Иркой разные. А так бы ее и из квартиры выперли бы. Но обломались. Бабка умной была. Понимала, помри она, бывшая невестка быстро на квартиру лапу наложит. Вот и оформила все честь по чести. Дарственную на внучку подписала. Правда, мать и тут попробовала влезть. Люда слова ее надолго запомнила.

– Нечестно это. Я мать твоя. Родила, вырастила, столько денег на тебя извела. – О как, извела, не потратила даже. – Так что должна ты квартиру на меня переписать.