Читать книгу Горечь. Часть I - Гержеван-Лати - Страница 1

Оглавление

Часть первая

Набросок

I

Василий наелся. Никогда бы он не подумал, что одного беляша на вокзале будет достаточно, чтобы утолить бушевавший все утро голод. Звонов поправлял свой пиджак в тонкую белую полоску и спешно смотрел на часы, боясь пропустить прибытие поезда. Его небольшие серенькие глаза бегали из стороны в сторону, силясь чем-то занят хозяина. Попадется веселая орава детей, которые с классной руководительницей отправляются на экскурсию. Василий рассмотрит каждого, отметит похожий на лошадиный хвост девочки впереди толпы, подчеркнет крупные круглые очки на маленьком лице мальчика, покрытого веснушками, заметит девочку, находящуюся в центре внимания – она растет быстрее других девочек: грудь уже оформилась, рост выше всех в классе, волосы по пояс, голос грудной, глубокий – идет, смеется и кокетничает с высоким парнем, похоже сыном классной руководительницы, которого она прихватила с собой в поездку. Звонов запомнит каждое слово, сказанное матерью, и все это занесет в блокнот, а затем представит в своей книге.

Звонов находился в сложной ситуации. Издатель давно требовал от него готовый роман, который должен был пойти в публикацию еще три месяца назад. Однако на дворе стоял месяц июль, а воз и ныне там. А самое удручающее то, что роман пишется, но плохо. Вообще не густой получается роман: и герои неправдоподобны, и события хаотичны, и выводов никаких нет. Начало зато у романа мощное. Вернее, так полагает Звонов. Там он описал ситуацию из своей жизни. Потому автор верил, что это точно и бьет прямо в цель. Но издателю начало не понравилось: слишком много соплей. Василий хотел закатить скандал, но вовремя одумался, вспомнив, что к этому моменту уже просрочил месяц. Проглотил обиду и ушел. Прошло уже пара недель с того момента, и вот мы здесь. Вокзал. Дети на экскурсии. Звонов.

Роман писался медленно и мучительно. Не то что сборник рассказов, который высоко оценили в интеллигентных кругах. Про него даже видные литературные критики сказали следующее:

– Многогранное и бесконечно разнообразное творчество Василия Ивановича Звонова устроено так, что любой разговор о новом его произведении приходится волей-неволей начинать с множественных отрицаний. Нет, «Багряные кусты» не такой большой сборник, как «Серые Лозы» (первый сборник рассказов Звонова). Не такой короткий, как повесть «Эскалатор». Не такой сырой и рыхлый, как недавний «Грановский» (книга – попытка Звонова написать биографию Т. Н. Грановского. Вышло скверно). Не такой странный, как «Корабль» (роман, в котором Звонов решил попробовать себя в некоем сюрреалистичном варианте. Получилась странная книга, плохо принятая критиками и читателями, однако после нее Василий быстро реабилитировался с помощью «Эскалатора»). Не эссе и не лекция. Нет, не в стихах (Звонов пробовал и это). Но одними отрицаниями обойтись невозможно, поэтому следует наконец собраться с силами и сказать: «Багряные кусты» – лучшее из написанного Звоновым со времен «Асбеста» (роман, подаривший Василию всероссийскую известность. Получил несколько экранизаций в начале 2000-х) и определенно самый совершенный его художественный текст – самый продуманный и выстроенный, виртуозно сочетающий в себе сюжетность с поэтичностью, а легкость – с драматизмом и пугающей глубиной.

Конечно, такая характеристика кажется весьма лестной, но все вокруг хвалили Василия за данный сборник и с волнением и вожделением ждали новой работы. Такой работой должен был стать недописанный ныне роман «Соль».

Теперь же Звонов решил, что ему стоит расширить роман и дать главной героине иную профессию, сына и экскурсионный класс в придачу. Перед ним выстроилась иная картина романа. Глаза его засверкали серебром, руки зачесались. Нужно писать.

Вдруг он взглянул на часы. Поезд уже прибыл. Нужно поспешить.

На улице не было жарко, хотя еще вчера солнце, словно через лупу, прожигало асфальт, выдыхающий пар. Сегодня же было облачно, дул ветер. Василий скорым шагом направлялся к концу перрона, где должен был остановиться вагон. В Санкт-Петербург приезжала, пока еще, новая подруга Звонова – Екатерина Смолина. Они были знакомы заочно через двадцать рукопожатий, десять рукоприкладств и один случайный поцелуй на бале-маскараде. Тогда Звонов не знал, что целовал именно ее и не знал этого до сих пор, а Смолина поняла это, когда сошла на перрон, но об этом позже.

Так, не зная о поцелуе, они стали общаться через друзей, и теперь решили встретиться. Катя давно хотела видеть Петербург, представляя его себе безумно холодным, даже ледяным и грустным. Ей не хватало подобной тоски и печали в солнечной провинции. Можно вечно спорить о провинциальности Петербурга, но никто не может отрицать его магического эффекта, его сладкой улыбки, заставляющей задерживаться в этом городе еще и еще.

Катя много слышала об этой изначальной способности Петербурга. Хотелось опробовать ее на себе.

Звонов был в предвкушении. Множество раз он рисовал себе эту встречу. В красках. С музыкой. С цветами. Последние он хотел купить, но решил, что Смолина его неверно поймет, почувствует себя неловко и неуютно, так что решил от цветов отказаться. Он хотел видеть нового друга, думая, что именно Катя вытянет его из творческого кризиса, в котором он застрял. Василий видел в их будущих прогулках, разговорах и спорах лекарство от пресыщенности литературой. Он так и представлял, как через общение со Смолиной придет к новым идеям, к новым свершениям на писательском поприще. Звонов уже рисовал свою главную героиню Катей. Оставалось лишь пообщаться, посмотреть на привычки и повадки, ведь образ мыслей он уже уловил по переписке. Оставалось понять, какая же Екатерина в жизни, в живом кадре.

И все было бы чудесно, Василий бы насладился встречей, но, когда поезд остановился, то Звонов увидел знакомый крепкий, мужественный, исполненный гордости и строгости мужской силуэт. Наш герой сразу узнал его. Это был Владимир Торбернитский – поэт, любимец простого народа. Фигура, скрытая за тенью сплетен, слухов и наговоров. О нем говорили многое: отчасти правду, отчасти наглую ложь. Звонов знал Торбернитского не так глубоко, как мог бы, однако две их встречи провели между ними черту, переступить которую означало нанести серьезнейшее оскорбление оппоненту.

Первая их встреча произошла в баре, где часто собирались литературные деятели, пили, плясали, а иногда и устраивались читальные вечера. Это был вечер, посвященный поэтической дуэли Торбернитского и Василисина. Один был резкий, дерзкий и наглый, другой – простодушный, крестьянский, близкий к русской душе. Дуэль их не была важным личным делом, больше шоу для тусовки. В литературной тусовке уже плотно следили за реп-батлами, но все же поэтические дуэли были не менее интересны.

В баре был и Звонов, который хорошо знал Василисина и пришел послушать его «искрометных стихов», как писал Дмитрий Зыков – не менее известный, чем Звонов и Василисин, писатель-поэт. В помещении было, как обычно, накурено, по стаканам разлит алкоголь, за столиком у стены пара детей богатых родителей занюхивали дорожки – в общем, все было, как всегда. Василисин мило болтал с Звоновым, Зыковым и другими видными писателями. Зыков потирал свой крупный живот, изрядно дымил и иногда прихрипывал, говоря что-то очень быстро, словно боялся не успеть вставить слово.

– Думаю, что Торбернитскому нечего будет противопоставить, – затягивая сигарету, медленно говорил Звонов. – Его поэзия хлесткая, но твоя, – обращался он к Василисину. – Твоя наполнена чувством, теплом.

– Помните, как говорил замечательнейший Валерий Яковлевич, – поддерживал разговор Зыков. – Брюсов Валерий Яковлевич. Там было как-то так, – он по-щегольски махнул рукой, делая вид, что не помнит цитату в точности. – Поэтический талант дает многое, когда он сочетается с хорошим вкусом и направляется сильной мыслью, – он многозначительно качнул головой. – Чтобы художественное творчество одерживало большие победы, – Зыков поднял вверх указательный палец, на котором сверкнул перстень с черепом. – Необходимы для него широкие умственные горизонты. Только культура ума делает возможной культуру духа, – палец был опущен в знак окончания цитаты. – А у тебя, голубчик, с культурой ума все хорошо, хотя и Торбернитский не дурен умом, но все же твой дух сильнее.

– Не думаю, что Володя серьезно готовился к дуэли, как, впрочем, и я, – махнув стопку водки ответил Василисин. – Мы и не враги-то толком. Так, поругались один раз по пьяни.

– И то пьян был лишь ты, – качнул все тем же указательным пальцем Зыков. – Думаю, что не прав был Сократ, говоря, что пьянство не рождает пороков: оно их обнаруживает, – он переступил с ноги на ногу, словно искал лучшую опору. – Все же алкоголь меняет сознание, не находите?

– За тот случай мне стыдно, – почесал затылок Василисин. – Однако, Володя оскорбил даму, что была со мной.

– Что ты его все Володей зовешь! Он что: друг тебе? – исподлобья взглянул на него Звонов. – Может, ты и в дуэли побеждать не хочешь?

Горечь. Часть I

Подняться наверх