Читать книгу Отраженная реальность - - Страница 1
Оглавление«вымысел –это мысль вышедшая из
другой реальности»
фантазийные рассказы
Алиева Кулара
г.Караганда, 2025г.
Начало
Мир был большим, если задуматься, даже
огромным. Но вот что странно – Астинэль не чувствовала себя в нём маленькой или беспомощной. Ей даже в голову не приходило это сравнение: где-то глубоко находилась уверенность, что внутри неё самой намного больше пространства, и оно неизмеримо ни границами, ни временем, ни силой. Внутри было всё – или слышно, или понятно, или видно. Но одно существовало неизменно: любовь. Если точнее – Любовь Абсолюта. Она меняла формы и образы. Нельзя сказать, что это комбинация движущихся электронов, атомов, потому что она существует одновременно всюду и нигде.
Довольно часто Астинэль не сразу реагировала на внешний мир со звуками, движениями, панорамами. Не потому, что ей было неинтересно, – сложность состояла именно в переключении. Но когда всё же удавалось выйти из внутреннего мира, она была предельно внимательна. И восприятие шло не совсем как созерцание, а в полном объёме.
Вот она прикасается к сухому горному цветку, наклоняется – и знает точно, что почувствует аромат. А в нём будет собран свет апрельского солнца, утренней прохлады, следы кузнечика и неторопливое пробуждение. Аромат ощущается везде: на волосах и одежде, щекочет. И тихо поёт.
Звук песни разлетается по траве, камням, тропинкам, упавшим на землю сосновым шишкам, долетает до озера и, касаясь поверхности воды, с весёлой неторопливостью возвращается на берег. Сначала беспокойно мечется между небольшой компанией молодых людей, собравшихся на пикник. Их семеро: трое молодых мужчин, две женщины и два озорных мальчугана.
В первую очередь звук обнимает красивую, особенную женщину. Их взгляды встречаются, и пространство между ними наполнено божественной силой.
– Мама!
– Звёздочка моя, доченька! Астин!
А потом песня выбирает мужчину и скользит по коротко стриженным волосам высокого, смешливого молодого человека. Он подмигивает уютной, как булочка, женщине – маминой коллеге по работе. Та выкладывает провизию на походный столик, зорко наблюдая за своими мальчишками. Они счастливы, что вырвались на природу. Они неудержимы, и из звуков им достаются самые громкие. Пикник – настоящее приключение!
Словно понимая это маленькое бегство от повседневных хлопот, от того, что не всегда хочется делать то, что должно, и от того главного ощущения, что жизнь проходит где-то в стороне. А сейчас – словно тут и навсегда.
Песня не останавливается и, немного поменяв ритм, как бы нечаянно и очень плавно шлёпнула по руке молодого парня, сидевшего с гитарой. Он послушно заиграл, присев на первый попавшийся пень. Струнный перебой показался немножко грустным и даже ревнивым, потому что парень то и дело искал глазами ту долгожданную женщину. Ему очень нравилась её мама! Но маме почему-то нравился другой, и в том другом было что-то неправильное.
– Моя сладкая, тебе не скучно одной? – волшебным голосом зашелестела она, словно сама Вселенная.
– Я не одна, мамочка, я с собой, – очень серьёзно ответила Астинэль.
00:01
– Вам не скучно одной, Астинэль
Левиановна, что вы всё одна и одна? – заглянула в ординаторскую Маришка. Пухленькие губки расплывались в улыбке, в глазах блестели озорные огоньки.
Наконец-то тишина. Можно колпачок
снять – что она и сделала, поправляя примятые кудри: «Никакой прически с этой работой». Зато новенький халатик сидел отлично, выгодно подчёркивая фигурку. Она ещё шире улыбнулась самой себе.
– Я не одна, я с собой, – задумчиво
откликнулась Астинэль.
– Пойдёмте в сестринскую, у нас уже и
чайник закипел. Пока спокойно всё. Вдруг это затишье перед бурей? – лёгкая морщинка пробежала по лбу Маришки.
– Чай – это хорошо. Наверное, лучшее,
что могли придумать. Только мне некогда, – она кивнула на стопку историй болезни и развела руками.
Медсестричка уже собралась прикрыть
дверь ординаторской, но обернулась на звук кряхтения.
За её спиной стоял озабоченный
дедулька.
– Извиняюсь… Там это… в палате, —
прошамкал он. – Не знаю я… Сами гляньте.
– Кто? – коротко спросила Астинэль.
Она не встала, но как-то внутренне
собралась – готовая в любую секунду рвануть. Дедуля карикатурно потер лысоватую макушку, шмыгнул носом и зачем-то подтянул штаны.
Маришка растерянно переводила взгляд
то на дежурного невропатолога, то на пациента. «Начинается утро в деревне…» – пронеслось у неё в голове.
– Ну, этот… который у окна, – как
будто нехотя отозвался дедуля и снова проделал ту же серию движений:
потер макушку, шмыгнул носом, подтянул штаны.
Маришка тоже вертела головой, но при
этом чуть сильнее вытаращила глаза.
У дежурного врача появилось орлиное
выражение лица. Она почти вылетела из ординаторской, каким-то чудом проскользнув между пациентом и медсестрой, и коротко, почти зловеще, бросила последней:
– Реаниматолога – cito. И ЭКГ, и
обезбол – бегом! – бросила она на ходу.
В палате никто не спал. Пациент у окна
сидел на кровати, тяжело дыша, с белым лицом и синими губами.
– Сердце… – с трудом выдавил он.
– Тихо-тихо, мой хороший… Конечно,
сердце, – убаюкивающе произнесла Астинэль, а про себя добавила: «Не сегодня… Не сегодня».
Руки, в отличие от голоса, действовали
быстро и чётко. Она надела тонометр, вставила фонендоскоп в уши, мгновенно накачала грушу.
Плохо. Ох, как плохо.
Не отвлекаясь на эмоции, коротко отдавая распоряжения, она бросала:
– Форточку… Выйти из палаты… Нам
нужен воздух. Правда, красавчик?
Больной испуганно улыбнулся, но
задышал глубже, успокаиваясь.
Маришка уже вбегала с подносом. Под
салфеткой лежал шприц и жгут.
«Сколько?» – спросила она глазами.
– Всё у нас отлично, – ответила доктор,
поглаживая пациента по руке, не поднимая взгляда на медсестру.
И Маришка сразу поняла: всё серьёзно.
Невропатолог просто так по руке не гладит. Она молча натянула жгут: вена – раствор – готово. Мужчина задышал спокойнее.
В палату вошёл сердитый реаниматолог.
И широкие плечи, и сдвинутые брови – всё в нём напоминало грозовую тучу.
Дважды кивнул: один раз – медсестре с
кардиографом, другой – дежурному врачу, и подмигнул Маришке…
Через час, сытая, согревшись чаем, в
полутёмной сестринской, Маришка блаженно задремала. Иногда улыбалась, как ребёнок во сне: уголок рта подрагивал, забывая эпизодические вспышки – дребезжание каталки, мат реаниматолога, грохот лифта, бегущих навстречу медсестёр с другого отделения, ровную спину Астинэль Левиановны и её невозмутимую фразу: – Не сегодня!
Не сегодня, но те самые восемнадцать…
«Мир невидимого куда реальнее
видимого.»
– Фридрих Шиллер
Драгомир привлёк её внимание сразу, как
только показался в поле зрения, и Астинэль, обычно смотревшая то на небо, то на верхушки деревьев, вдруг вздрогнула. Было в нём что-то до боли знакомое или забытое. Да и боль сама была такой ласково-волнующей, протяжной, как минорная мелодия, со всей своей красотой, светлой печалью и слезами облегчения.
Юноша шёл быстрым шагом, немного
пружинистым. И развевающаяся длинная чёлка и распахнутый плащ ещё больше придавали ему стремительности.
Расстояние между ними сокращалось,
плотно сжимая воздушное пространство и частоту сердечных сокращений, она отчётливо уловила это даже в мышцах своего лица. Каждое биение пульса говорило: он, он, он!
Его совершенно невозможные зелёные
глаза – неровные и нежные: расслабленные и манящие губы, так не подходившие широкому, почти воинственному подбородку. А ещё были пальцы – длинные, нервные, они, казалось, были везде одновременно: то он нещадно тёр верхнее веко, то запускал их в волосы, то махнул кому-то и снова – к лицу, потёр щёку, словно проверяя невидимую щетину.
Осталось несколько секунд, пара шагов
для того, чтобы сравняться, а потом разойтись в разных направлениях, когда душа Астинэль расправила свои неимоверно огромные крылья, взлетая и врываясь в то самое пространство, где есть всё сразу – и прошлое, и будущее.
Вот она летит высоко сквозь пар
облаков и видит зелёные поля, то вдруг низко над рекой: сначала бурной и глубокой, а потом совсем мелкой, где различимы маленькие разноцветные камни.
И снова немного вверх – огибая
верхушку раскидистого дуба, под ним стоит он. Драгомир со склонённой головой. Тот же жест, поправляющий длинную непослушную чёлку, распахнутый гимназистский ворот теребит ветер. Те же губы – неровные и нежные, пытающиеся что-то сказать.
И она тоже там, немножко другая, но
точно она: сдерживаясь, чтобы не пролить слёзы, подбирая воланы бального платья, отворачивается, готовая уйти с гордо поднятой головой.
Тут же полёт меняется, он уже больше
похож на обратный – очень стремительный, в другое время, где Астинэль, уже теперешняя, но на несколько дней позже. Она сидит в беседке, во дворе своего дома, в неё входит он и говорит: «Как хорошо, что ты мне позвонила, сам бы я не решился!»
Тревожно и неуверенно улыбнулся.
И снова сброс во времени – прошло
больше года. Она дома одна, открывает дверь на знакомый стук. Драгомир взрывается с совершенно невозможной, обворожительной улыбкой, поднимает на руки Астинэль, кружит, шепчет: «Девочка моя, я так по тебе соскучился!»
Счастье — идеальное,
сказочно-волшебное – кружит и кружит их в легком танце. Но потом кружение становится быстрым, меняясь на болезненное головокружение, где появляются лица людей, обрывки неприятных фраз, дороги, поезда, самолёты, институтские коридоры, кафедры… И уже совсем не видно его, но иногда слышен голос – ровный, почти безучастный.
И, наконец, усталые крылья,
сложившись, вернули её в отправную точку…
Астинэль прошла мимо, прижимая обе
ладони к груди, успокаивая неровный стук сердца, глубоко дыша, высоко запрокинув голову, чтобы насладиться голубым цветом неба. Пройдя ещё немного, остановилась и обернулась: он смотрел ей вслед в полной растерянности.
По инерции Астинэль сделала шаг вперёд,
почти налетев на сестру.
– Ну и где ты витаешь? – незлобно
спросила Ляля, но при этом помахала за её спиной, и Астинэль знала, что это ему. – Жду тебя, жду, а ты опять выпала из реальности.
– Кто это? – нахмурилась Астинэль.
– Этот в плаще, который стоит и на
тебя пялится? А ты не узнала его? Он же в нашей музыкалке висел на доске почёта.
– И кто он?…
После смены
– И кто он? – спросила Астинэль, как
только дверь ординаторской закрылась за вышедшим доктором, и они с дежурным хирургом снова остались вдвоём.
– Клим Юрьевич, реабилитолог,
недавно к нам перевёлся, – ответил Виктор Сергеевич и, наконец, убрал руки с её плеч.
Минуту назад ситуация выглядела
несколько двусмысленной. Сдав смену дежурному невропатологу, Астинэль, уже переодевшись, вышла из отделения, где на неё налетел однокурсник и, приобняв, со словами «Это срочно», потянул за собой в своё отделение, в ординаторскую – там он почти со слезами просил посмотреть «не его больного» – забрать в неврологию от греха подальше.
– Вить, ну какой радикулит? Я домой
хочу – сутки на ногах. Имей совесть, – слабо противилась она.
– Астин, звёздочка моя, ну что тебе
стоит, – зная, что она не откажет, не унимался хирург. – Я всё проверил, нет там никакого аппендицита, ты только глянь: какие лейкоциты – это ж загляденье, а не лейкоциты. Устала, моя красавица… Ну хочешь чаю? Или плечики помну?
И в тот момент, когда Виктор Сергеевич
дотронулся до её плеч, дверь с грохотом открылась. Они оба повернулись на вошедшего.
Клим Юрьевич мгновенно всё понял
по-своему: «Пардоньте!» – и дверь за ним захлопнулась.
Виктор Сергеевич сложил ладони в
умоляющем жесте:
– Посмотри ты этого бедолагу, будь другом.
Не успев ответить, дверь снова
распахнулась, и медсестра из приёмного отделения, запыхавшись, со сбитым колпачком на боку, на одном дыхании зачастила:
– Астинэль Левиновна, выручайте! Ваш
дежурант в травмпункте, там авария, а у нас в приёмнике очень скандальная женщина, требует невропатолога. Выручайте, а?
– Угу! – согласилась она и,
повернувшись к хирургу, добавила: – А твой вопрос с «моим радикулитом» откладываем на десять минут. Обезболь его, раз уверен, что твоего нет.
Зайдя в приёмный покой, невропатолог
посмотрела на раскрасневшуюся женщину – по всему видно было, что та только что ходила с проклятьями по отечественной медицине и запыхалась. Села с ней рядом на кушетку и немного покачала ногами, задумчиво глядя на них.
Пациентка посмотрела на бейджик,
потом на болтающиеся ноги врача и судорожно вдохнула, как ребёнок после плача. Астинэль продолжала молчать, но потихоньку взяла её за руку и пощупала пульс, сверяясь с часами.
– Вы извините, но я так испугалась. У
меня здесь закололо, и я подумала, что у меня тромбоциты. Мой дядя умер от тромба.
– Конечно, мой золотой, у всех есть
тромбоциты. Ну а тромбы ещё заслужить надо. Закажите нам кровь: выпьем вашей кровушки за знакомство – и ЭКГ-шкой закусим! Девушка, будете ЭКГ? И ещё побью вас обязательно, – доставая молоточек, добавила Астинэль, отмахиваясь от навязчивых мыслей: «Ох уж это буйство записей нейронов!»
Буйство записей нейронов Клима
…и вот она…
– И вызовите уже этого дерьмового
невропатолога! – рыкнул я на всю реанимацию.
Спину обдало ледяным холодом, резко повернулся, чуть не упал.
– Кто ты такая? – спросил я настолько вульгарно и грубо, что жила у моего виска резко метнулась в сторону, потом подпрыгнул желудок, потом в груди и лице стало невыносимо жарко.
В этой официальной обстановке, где всюду шныряют мои "девочки", я чувствовал себя хозяином‑самодуром. Нет, когда я иду на ночное дежурство, я ещё как-то понимаю, что я врач, но потом реальность меняется. Я выбираю тон и характер вербальности. И когда шутить, и когда орать – это моё право, потому что отвечаю за жизни людей тоже я и только я. На всё-то мои девочки смотрят с готовностью, словно воспитанницы пансионата самоотверженности, словно солдаты несуществующей армии долга. Им это нужно, а они нужны мне.
Дышу стафилококками и другими членами
семейства кокков. И вот она… когда только спилотировала? Шасси на каблуках. Ах, ну да, прилетела же. Вонючка шанэлевая. Вся такая вылепленная из снега сразу в халат с перламутровыми пуговицами. Вся такая чистенькая, хоть сейчас на конференцию. У меня дел невпроворот, ещё за консультантами приглядывай, как за детьми малыми: один не придёт, а другой придёт и права качает. В изоляторе у оперированного снова накопилась слизь. Эй, быстро там! Другой кричу: звони в лабораторию, поторопи с ликвором! Эй! Хотя прекрасно знаю всех по имени. Уснула там, что ли. Они шустрят, бросаются в разные стороны, как испуганные вороны. …и вот она… шасси на каблуках… не люблю новых людей. Каждый придёт, чтоб поумничать, каждый на свой лад.
Я сказал непременно: «ты» – вопреки
деонтологии. Правил в реанимации нет, не бывает: одна сплошная авантюра и произвол, причём в мою смену – мой собственный. Прыгнул за края теоретической пропасти и потерял реальность. Это вам, дамочка, не институт благородных девиц. И вот она… задвигались напомаженные губы, как кровавое месиво, отвечает:
– А я и есть дерьмовый невропатолог. Без эмоций проходит мимо и за мой стол протискивается. Уселась. Школьница с ровной спиной, сложила ровно свои тонюсенькие ручонки. На бейджике у неё какая-то мерзость каллиграфическая нацарапана. Перебрала взглядом фамилии историй, брошенных, как на сожжение инквизиции, в угрожающем беспорядке. Вытащила одну, а остальные сложила ровной стопочкой, а в своей давай супиться и бровями (тоже каллиграфическими) ковыряться. Злюсь! Порядки она тут наводит, поднял истории и плюхнул на стол, волны шанэля усилились, и волосок, выбившийся из-под колпака, испуганно задрожал у чёрной точки над красной помадой. Оказывается, родинки над губой на меня действуют тоскливо. Жила, желудок, жар. Она спокойна, как айсберг, и глаза от истории не поднимает. Как бы говоря всем своим видом: «Ах ты, примитивная скотина, да ещё и безглазая! Разве ты не видишь мою каллиграфическую мерзость, мой ослепительный халатик с перламутровыми пуговицами, мои лайкровые ноги в 20 den и мои худосочные ручонки, которые, кстати, прикасаются к серому талмуду, рассказывающему об истории какого-то бедолаги, не говоря уже о моих каллиграфических бровях. В конце концов моё эмское треугольное лицо с красным месивом». Гадко верещит телефон и на моё резкое: «ДА!» – сонная просьба.
– ВАС! – злобно бросил я и не мог
сдвинуться с места. Она дотянулась к аппарату через меня. Шанэль противно щиплет нос. Вот же зараза, так воняет.
– Да, – неторопливо отвечает она, а
сама смотрит на меня. Я вижу её коньячные глаза, пьянею: – скоро буду, вызовите кардиореаниматолога, диабазола пять в мышцу и перемерьте ЭКГ, скоро буду.
Глянула на часы и снова бровями в талмуд, а мне так скучно, что, кажется, не спасла бы меня упряжка сибирских хаски, умчав на северное сияние.
Я бы врос в пол, наверное, но внутри
ёкнуло, я узнаю этот сигнал "SOS», значит, где-то нужен мой мой авантюризм – и срочно несусь в палату, на ходу бросаю белой вонючке с лайкровыми ногами: "ваш в изоляторе, оставьте запись!". Мне на неё плевать, и на точку над красной помадой и на пуговицы и глаза цвета коньяка, плевать, хочу горячего чаю, (чёрт, на чай её глаза тоже похожи!) и в тёплую ординаторскую, и спать, ужас как хочу. И кто она вообще такая чтоб лезть в мой уют, в мою ординаторскую с чаем. Никто! Дерьмовый невропатолог! Пошла она! Выхожу, взмокший, до седьмого пота, сидит, скунц, вонючка, всю реанимацию провоняла. И что совсем уж обидно, девочки мои вокруг неё так и вьются, все такие хорошенькие сделались, лыбятся бесстыжие, шепчутся. Ведьма проклятая всем своего конька разлила и молочный шоколад на закуску! Что она сделала с моими бледными солдатами, куда их дела? Злюсь так, что кажется даже зубы скрипнули.
– Смотрели? И что?
В глазах пустыня, ни капли конька, ни кусочка шоколада: "ствол, отёк".
– Да что вы говорите, не знал! – я чайник со свистком, начинаю закипать.
– А вы мочегонные не даете – и даже
родинки не видно, только голос, как совиное гуканье.
– Как вы меня достали, кафедралы-теоретики! – Пусть, обезвожен, дайте белки, жидкость . – Слушайте, вы! – колпачок от чайника отлетел и вода брызжет прямо на газ, мне вообще кажется, что я её заплевал, чего бы это она эмский свой треугольник терла. – Я свое образование уже закончил! – Надо полагать с большим трудом, – перебивает весёлой плетью, руанская дева и откуда не возьмись снова точка над месивом, коньяк, молочный шоколад, а у меня жила, желудок, жар. – При таком брадипноэ, надо переводить на ИВЛ. – А между строк "сто баксов ковбой и ты, забудешь как тебя зовут. Такая ничтожная сумма, стоит ли торговаться?! – Хотите утром к отёку ствола ещё вентиляционную пневмонию получить? – Я ломаюсь, чего это я, действительно, всего то сто баксов!
– До утра ещё далеко, а пока гипоксия способствует отёку, вот вам кома 2, давайте разорвём порочный круг вместе, – предлагает руанская дева, – что вам стоит?! Иначе я не вижу смысла записывать свою консультацию. А завтра вас спросят, почему вы не вызвали дерьмого невропатолога и не спросили, что делать с больным. И снова руанская дева, развратное припухшее месиво, родинка эта проклятая. Мои девочки стояли в рядочек и чуть ли не подпрыгивали от сдерживаемых хохотушек.
– Я вызывал, между прочим, в семь. Вы
являетесь, час спустя и учтите меня жить. Чем вы занимались, когда он давление заваливал и судороги давал?
– Шлялась конечно, что же ещё! —
снова коньяк, молочный шоколад, месиво, руанская дева и добавка: прерия залитая солнцем. Дыхание свободы. А сама ручонками худосочными к моему фонендоскопу тянется, лопухи воротника поправляет, – ну же, дайте маннит, а я всё запишу.
– У меня белков нет, – сдаюсь я,
почувствовав себя совершенно обмякшим.
Снова сигнал "SOS", я несусь в камеру
смертников, о ней я тут же забыл.
… её зовут…
Её зовут Астинэль Ливиановна. Вот ведь
имя, – дурацкое! И сама она дура! Мы спасли энцефалит, парень будет жить, а она сидит, как ни в чем не бывало, как будто между нами не было бессонной ночи, как будто мы не вдохнули в него своей собственной жизненной энергии и не породнились. Восседает на конференции без колпака, а над треугольным лицом ржавые реки текут по плечам. Предупреждать же надо!!! И эта длинная трубная шея, и на ней тоже точка, не менее яркая, чем над губой, вселяет ещё большую тоску. А потом белоснежный халат с перламутровыми пуговицами и бесконечная вонь шанэля.
Я вспомнил: до вчерашнего, мы виделись, однажды у хирургов – зашёл к ним за сахаром. «Чёртовы глаза!» Редко, но бывают минуты дуракаваляния. Она была без халата, сразу не узнал. Да, наверное, и запоминать не стал, мало ли кто там у них. А Витька вокруг неё так вился! То ли больного сбагрить хотел, то ли ещё чего… Ыыы! Тьфу!.. Её зовут… Встала для отчёта, волосы откинула назад, а у меня чувство, что падаю в пропасть, но голос патологически бодрый, ловит меня и упасть не даёт.
Я дома, в постели. Сыт, тепло, тихо, можно спать. Верчусь, не нахожу места. Через полчаса злоба всклочила мои внутренности. Да ну! Слышу запись нейронов с её противным голосом и вдруг успокаиваюсь… Её зовут Астинэль.
…мраморная вся…
Я по кардиобиту. На мой вызов пришёл
зав. инсультного и её притащил. Посмотрели, собрались мыслишки свои скудные записывать. Обсуждают. Он ей стульчик.
– Пожалуйста, Астинэль Левиановна,
вы согласны, постреанимационная, да?! – Блеет, а копытами так и выплясывает, зеньки в кучу и искося. Машет деревянными обрубками, чтоб пылинки и мухи: ни-ни. – Ну вы запишите, а я пойду на обход, да?! Хотя нет, вы мне на обходе нужны, пойду тогда психбригаду вызову, мы же повешенного переводим, да? – И все так слащаво, а меня буравит, как бык на корриде.
– Смотрите тут не задерживайтесь.
Злюсь! Гаденыши! Как будто я виноват, что постгипоксическая. Злюсь, потому что не вижу её коньячных глаз, зараза такая сидит, строчит. Злюсь, не улавливая этот будоражущий запах шанэля, привык. И так мне хочется гадкое что-нибудь сказать.
А она… мраморная вся… памятник ровный без выступов. Пишет и молчит. Злость переходит в бешенство. Навис над ней как коршун, впился в стол, а в глазах темно, разноцветные круги одни. Треугольник бледный синий, красного месива нет. Ехидная мысль промелькнула, как скрежет: «Чем ты занималась ночью, девочка? Дежурила? Нет. Что тогда – рабочее место закрепляла?» От последней мысли мне делается совсем нехорошо.
