Читать книгу Мы мочим нечисть - - Страница 1

“Есть такая работа – нечисть мочить”

Глава 1.

ОХОТНИКИ: «ПАРФЮМ»

Опять ночь. Опять какая-то хуйня, а не работа. Меня, блять, как последнего лоха, дергают на другой конец города. Не «спасите, помогите, тут призрак жопу щиплет», а сухое сообщение: «Квартира 12, ул. Грушева, 16. Запах. Твой профиль».

«Запах». Ну конечно, запах. У всех этих охотников – стволы, клинки, руны ебучие. А я? А я, сука, нюхач. Депрессивный шаман с обонянием ипохондрика и социальными навыками затворника. Мой «дар» – чувствовать нечисть. Не видеть её, не слышать, а именно нюхать. Представьте, что у вас насморк, смешанный с похмельем, и вы чувствуете, как пахнет чужой страх. Вот это я. Ходячий детектор паранормального пердежа.

Подъезд, пахнущий котом и отчаянием. Лифт сраный сдох, пришлось топать на пятый этаж. По пути представлял, как какой-нибудь мужик-охотник в кожанке крутит у виска: «Ты кто такой, чтобы сюда приходить?». А я ему: «Я, дружок, специалист по вонючим привидениям. У тебя тут либо полтергейст, либо кто-то дохлую кошку в вентиляцию засунул. Пятьдесят на пятьдесят».

Дверь открыла женщина. Лицо серое, глаза в синяках. Классика жанра.

– Вам Анатолий звонил? – спрашиваю, стараясь не дышать носом. Воздух в квартире густой, сладковатый, с примесью старой пыли и чего-то… острого. Как перец, смешанный с гнилыми ягодами. Знакомый почерк. Сущность. Не призрак – те пахнут озоном и статикой. Это было что-то другое. Что-то, что гнездится.

– Да, да, проходите, – зашептала она. – Он в детской… Он не выходит три дня.

«Он». Всегда «он». Никогда «оно». Люди до последнего верят, что имеют дело с чем-то человеческим.

– Расслабьтесь, – бурчу я. – Скорее всего, сквозняк. Или с соседями разберитесь. Они, бывает, такие ароматы устраивают…

Пошел по запаху. Он вел меня по коридору, становясь гуще, навязчивее. В гостиной – вроде ничего. На кухне – пахло щами. А вот в конце коридора… Там вонь стояла такая, будто в компостной яме открыли портал в другое измерение. Дверь в детскую была приоткрыта. Из щели лился тусклый свет и этот мерзкий, сладкий смрад.

Толкнул дверь. Комната. Обои с машинками. Игрушки. И на кровати сидел… нет, не сидел. Находился паренек лет десяти. Бледный, трясущийся. А над ним клубилось ЭТО. Невидимое глазу, но для моего нюхаха – ярче неоновой вывески. Пахло от него страхом, потом, мочой и той самой гнилой сладостью – энергетическим вампиризмом в самой его отвратительной форме. Эта тварь питалась его ночными кошмарами, его детским ужасом.

– Ну здравствуй, говноед, – мысленно поздоровался я.

Парень поднял на меня глаза. Пустые. Выжженные.

У меня аж в животе перевернулось. Не от страха. От брезгливости. Вот ведь мразота, детей доедает.

Я достал свой «дипломат» – термос с «особым» чаем. На самом деле, это был отвар

из чертополоха, полыни и ещё кое-чего, о чём вам знать не надо. Пахло это варево, будто демон в аду протух. Но это был мой «распылитель». Мой «ароматический арбалет».

– Что вы делаете? – испуганно спросила мать с порога.

– Ароматерапию, – буркнул я, откручивая крышку. – Снимаем стресс. У вас тут, я смотрю, стресс концентрированный.

Я плеснул эту жижу на пол перед кроватью. Волна вони ударила в нос, перекрывая на секунду сладковатый смрад твари. Воздух в комнате дрогнул. Игрушки на полке закачались сами по себе. Парень застоил.

– Он злится… – простонал он.

– А я, блять, радуюсь! – огрызнулся я, выливая ещё немного отвара по периметру комнаты. – Пускай злится. Пускай идёт на хутор бабочек ловить. Детей тут доить – это не комильфо.

Тварь зашевелилась активнее. Холодок пробежал по спине. Она поняла, что я её вижу. Вернее, обоняю. И это её бесило. Обычно они думают, что невидимы. А тут какой-то вонючий мужик пришёл и портит им весь гештальт.

Из угла, где стоял плюшевый медведь, послышался тихий, скрежещущий звук. Не в ушах, а прямо в костях. Медведь упал. Его набивка потемнела, будто пропиталась чем-то. – Всё, дружок, твой санаторий закрывается, – объявил я, доставая последний аксессуар – обычную соль. Дешево и сердито. Рассыпал её плотной линией между миром и этой хуйнёй.

И тут оно проявилось. Ненадолго. Лицо. Вернее, подобие лица, сотканное из теней и отвратительного запаха. Пустые глазницы, безгубый рот, растянутый в немой гримасе. Оно было не злым. Оно было… голодным. И бесконечно одиноким. Но это не оправдание. Нельзя жрать детей. Таковы правила, блять.

– Пора на выход, Каспер, – сказал я и плюнул прямо в это лицо. Физически плевок прошёл сквозь пустоту, но энергетический посыл был ясен.

Раздался звук, похожий на лопнувший воздушный шар. Сладковатый запах рванул последней волной и стал быстро рассеиваться. В комнате пахло теперь только моим отваром, солью и страхом, который медленно превращался в облегчение.

Парёнок на кровати аж подрос на глазах. Цвет вернулся в щёки.

– Ушёл… – выдохнул он.

– Не «ушёл», а «его вынесли», – поправил я, закуривая у окна. – И скажи ему, если вернётся, дядя Толя снова придёт со своим волшебным чайничком.

Мать смотрела на меня как на бога. А я? А я чувствовал себя дерьмово. Потому что знал – этот «успех» временный. Таких «голодных» всё больше. Мир прохудился, и в щели лезут всякие ароматные уёбки. А я… я просто дворник. Уборщик. Специалист по дезинфекции помещений от паранормального биомусора.

Вышел на улицу. Вдохнул «свежий» городской воздух – выхлопы, пыль, чужой пот. Рай. Настоящий, честный запах жизни. Пусть и говённой.

Закурил, глядя на окно той самой квартиры. Ещё один день. Ещё один вонючий клиент. А завтра будет новый. Потому что ад – это не огонь и смола. Ад – это вечный, неперебиваемый запах чужой паники. И я, блять, работаю в его эпицентре. Делайте ваши ставки, господа.

Глава 2.

ОХОТНИКИ: “ПОЛОЗ”.

Меня зовут Полоз. Моя работа – приводить в негодность дорогостоящее имущество и душить всё, что шевелится. По отдельности или вместе. Мой дар – это умение делать из воздуха дубину или удавку. Не самый зрелищный инструмент, но чертовски практичный, когда нужно, например, придушить голыми руками тварь с клыками до полу.

Мне выпала «честь» разобраться с проблемой в «Гранд-Отеле». Не том пошлом пятизвездочном луксоре с консьержами и шампанским, а том самом, что помнит еще кареты и визиты царских особ. Теперь это было мрачное здание с позолотой, облупившейся как старая кожа, и швейцарами, у которых на лице застыло выражение хронического несварения. Проблема была в номерах люкс на четвертом этаже. Оттуда не возвращались постояльцы. Не уезжали – именно не возвращались. Оставляли вещи, недопитый коньяк, разбросанную одежду. Исчезали. И с каждым исчезновением в коридорах становилось тише. Тише до звенящей, давящей глухоты.