Читать книгу Трезубец - - Страница 1

В преддверии самой холодной поры года все деревья обнажаются. По утрам иногда стоит туман. Солнца уже практически вообще никогда не видно. На улице холодает всё больше и больше. Дни укорачиваются и становятся серыми. И вот в такую пору году, когда-то очень давно, далеко от города, в тихой деревушке, вышли на свой собственный участок работать сельские люди. Пока не ударили морозы и не затвердела земля, нужно было привести всё в порядок. Вооружившись острыми лопатами, они пошли на огород. Трудились и старые родители, и уже взрослые дети, как когда-то, здесь же, на этой самой земле работали и их предки – уже давно умершие дедушки и бабушки. Возможно, здесь же будут работать и их потомки, так как земля эта давно не продавалась, а переходила по наследству из рук в руки. Так бы всё и продолжалось, если бы не тот холодный серый день.

Дни в ту пору всегда, вне зависимости от времени суток, были тусклыми и бессолнечными, и напоминали тот период времени, когда на улице начинает темнеть. Солнце где-то там, за серым небосводом, оттого сыро и довольно прохладно. Даже деревья, скинув с себя всю листву, ожидая зиму, кажутся мёртвыми, высохшими грудами ветвей, которые скоро свалятся вниз и сгниют. Трава кажется гнилой, а земля чёрной и сырой-сырой. Наплывают чувства, будто бы на здешние края напала эпидемия: оттого-то солнце не светит, и небо сереет.

Лёгкий ветерок шепчет о приближающейся зиме. Без куртки за порог не выйдешь, но работать было довольно-таки тепло. Работа шла полным ходом, пока не наткнулась на него. Деревянный ящик.

«Откуда он здесь?!»

Лопаты остановились, работники собрались.

Все эти годы он был под землёй посреди огорода, а они и не знали!

Семья принялась увлечённо его окапывать, и, на удивление всем, выясняется… В холодной земле лежит не просто какой-то там ящик, а самый настоящий гроб!

Если до этого момента и были какие-то шутливые разговоры во время работы, то когда лопаты коснулись твёрдого как камень дерева, их стало значительно меньше, а теперь, увидев, что это не просто ящик, разговоры окончательно прекратились.

Тишина.

Состояние гроба хорошее, будто его закопали только пару дней назад, чего быть не могло. Определённо, пролежал он здесь очень долго, но за это время никакое земляное создание не посмело его осквернить. Таинственная неприступность защищала от внешних вредителей, словно внутри лежит древний фараон, не дозволяющий просто-напросто ПРИБЛИЗИТЬСЯ к его пожизненному дому, и этот дом не подвёл своего хозяина. Гроб даже не подвергся гниению в этой сырой, чёрной, кишащей червями земле.

Все остановились, собрались возле ямы и дружно замолчали. Не будь нужды капать яму здесь, лежал бы этот гроб и лежал под землёй. Двое самых молодых переглянулись. Рады, что нашли и вырыли этот гроб. Неизвестно, когда бы стал разлагаться этот ящик и находящийся в нём житель, и какие корни их огородного плода проткнули бы ему плоть.

Солнце не пожелало взглянуть в яму вместе со всеми. Скучающие по улетевшим на юг птицам облака не растаяли. Тусклый серый день не просветлел, но закипел интересом, и безудержным страхом тайны, скрывающейся там. Что там, в этом деревянном гробу? Там высохший труп, впитавший в себя все гадости земли за это время, или что-то другое? У многих стоящих по кругу ямы крестьян, пролетала мысль в голове о бесценных сокровищах.

Самый старый член семьи взял штыковую лопату и кинул в крышку гроба. Крышка оказалась очень крепка. Гроб можно доставать, и даже можно рискнуть открыть. По идеи там должен быть гниющий труп, но что-то им всем как одному подсказывает, что нет.

***

Сон, этот ужасный сон снова не дал выспаться Максиму. Он просыпается в одном из заброшенных домов под сплющенной картонной коробкой из-под холодильника. На улице зима, холод, но снега нет, хоть и конец декабря. Завтра большой праздник: наступит новый год, но Максиму на это наплевать.

До города Гомель осталось немного. Сегодня он заночует там, а завтра двинется дальше. И ни вкусная еда, ни даже бесплатный уют – ничто не оставит его в этом мирном несуетливом городе. Он живёт одним днём: не тревожась за своё будущее, странствуя из города в город, без длительных остановок, словно боится пустить где-то корни и от этого скончаться. Существует на этой земле лишь для одной цели, и она мотает его из города в город и никогда не оставит в покое.

Впереди Гомель. Есть более-менее чистые вещи – их Максим и наденет. Сегодня в планах провести ночь в компании. Круглая дата на календаре будет сопутствовать этому плану, ведь застолий и пьяных будет много, как ни в какой другой день. Осталось только придумать, как быть с грузом на плечах.

Максим посмотрел в сторону стены, где внизу, под простынёй, на сдавленном картоне находилось то, с чем его даже в паршивый бар могут не впустить, но и оставить ЭТО здесь он не может. Это и есть его цель, которая мотает его из города в город. С ЭТИМ он разделяет этот долгий, длинный путь, мотаясь из города в город, и с ЭТИМ он обойдёт вокруг земли три раза и пойдёт дальше, пока не найдёт то, что ищет. А то, что он ищет, найдётся само по себе. Логичному человеку эта формула может показаться бредовой, но только она и работает, когда ищешь то, что не ищут другие.

Уже примерно часа два-три дня, и на улице пошёл мелкий снег. Давно пора. В этих краях всегда, начиная с ноября, начинает сыпать снег, который уже является предвестником новогоднего настроения. Но Максу всё равно. Его день от этого не станет лучше. Белой холодной трухе с неба радуются все, но только не он. Ему нужно идти, а хлопья снега будут только мешать.

Спустя четверть часа Максим идёт по трассе, чувствуя, как на его тело падает снег. Макс снова идёт, он снова в пути. Нет ни друзей, ни близких. Тот, кто с ним хоть как-то знаком, может сказать, что это весёлый, бесцельный человек, в голове которого никаких забот. Человек, который просто куда-то идёт, а если вдруг чего-то захочет – всегда добивается. Одиночка, бродяга, юморист и смельчак – это всё он один, Максим Гольгомерзов. Планы на сегодняшний вечер – провести время среди людей, может даже навязаться кому-нибудь в гости, что для него всегда было проще простого. Он умел вызывать у людей к себе жалость, которая не один раз его неплохо прокармливала. Макс – отличный актёр и одновременно бесшабашный идиот. Сколько так можно жить? Насколько хватит человека, если он живёт такой вот бродяжной жизнью? Максим не задаёт себе такие вопросы, потому что они не для него: он сильнее обычного бродяги, он выносливее обычного человека.

Максим уже много лет странствует по этому свету. Прошёл столько, сколько не прошёл ни один человек, и скорее всего потому, что он ещё пока не бывал в одном и том же месте дважды. Те участки земли, где ступала его нога, он обходит на большие километры.

Человек из неизвестной никому страны, без будущего, и, наверное, прошлого. Из воспоминаний далёкого прошлого, – когда он не путешествовал, а был закреплён к одному дому, – у него осталось в памяти немногое. Самые яркие из них, не дают выспаться посей день.

«Талантливый человек – талантлив во всём!» – вспомнил когда-то слова ректор, узнав Максима поближе. Он был единственный, кто так долго общался с Максимом за последние годы. Ведя с ним очередную беседу в одном скучном ресторане, он решил, что Максим бродит по свету в поисках своей смерти. По-другому расценить образ жизни Максима ректор университета не смог. Но с другой стороны Максим ни о чём не жалеет. По нему не видно, что он о чём-то беспокоится, сожалеет или скучает. Беззаботный человек. А насчёт таланта ректор не ошибся: Максим действительно необычный человек. Он мог проявить себя в любой деятельности. В овладении каких-то двигательных навыков ему вообще не было никаких равных: он усваивал и запоминал всё очень быстро.

Ростом Максим не высокого, примерно метр шестьдесят пять. Слегка сгорбленный, с небольшими морщинами на лице и ужасно тощий. На плечах висел рюкзак весьма больших размеров. Он был больше, чем сам путник, и когда Максим шел, то рюкзак чуть ли не касался земли. Можно было предположить, что в рюкзаке лежит что-то прямоугольной фигуры типа ящика. Глупо надрывать себя лишний раз, таская за собой такую штуковину, но расставаться с ней Максим не желал. Это было единственное, что составляло для него какую-то ценность.

Через несколько минут, он встретит одного совершенно обычного человека. Когда Максим ещё спал в нежилом доме под картонной коробкой из-под холодильника, этот человек зашёл в первую попавшуюся на глаза незнакомую забегаловку. На мысль «напиться заранее до начала праздника», навлёк этого человека один очень печальный факт: он опять потерял работу. Это была не первая работа, с которой погнали, и что-то ему подсказывало, что и не последняя. В принципе-то он не сожалел о произошедшем, а даже наоборот: это был ещё один прекрасный повод напиться.

Его звали Марк. Это был молодой человек лет тридцати, симпатичный, стройный, обычного телосложения и среднего роста. Не женат, и об этом даже и не задумывался, да и какие девушки смотрят на парня, который в молодые годы уже пьет без ума, как опустившаяся на самое дно пьянь. Живет Марк дома с отцом Василием Ивановичем и сестрой Мелиссой. Также у Марка есть родной брат Павел, который полностью посвятил себя богослужению. Павел в своих делах был абсолютной противоположностью своему брату. Он вёл правильный образ жизни, служил Богу и такие места, в которые любит захаживать Марк, обходил стороной. Так вот, этот Марк, напившись в баре, начал приставать ко всем находящимся там девушкам. Естественно, кому-то это не понравилось.

Такие истории заканчиваются большими побоями, и эта оказалась далеко не исключением: развязалась драка, в которой, к счастью, Марк физически не пострадал, хоть на его защиту никто и не пришёл. Его культурно скрутили и вывели, а могли бы хорошенько побить.

Через полтора часа он оказался в участке милиции в наручниках на стуле перед дежурным.

– Зачем вы привезли его сюда? – глухо заговорили между собой лейтенанты на коридоре. – Сегодня нужно было только смотреть за порядком на улицах. Сейчас вот сиди с ним, разбирайся…

– Это с «Золотого Петушка» привезли.

– А-а-а… это там где погром устроили?

– Про погром это они преувеличили.

– Передавали про серьёзные побои, а виновник оказался целый. Или вы снова забрали абы кого?

– Ну… нет. Забрали именно того… виновника. Другие оказались трезвыми и лояльными… к его лицу.

– Понятно.

«Золотой петушок» – Марк вспоминает буквы названия этого заведения, перед входом которого он совсем недавно стоял, и ручку двери вспоминает, за которую он взялся, перед тем как зайти внутрь. Дверная ручка – это последнее, что он так отчётливо помнил.

«Нужно бежать отсюда» – ещё одна идиотская мысль за сегодняшний день, которая навлекла на Марка ещё больше проблем. Ему нужно было обождать всего лишь час, и его отпустили бы, но Марк не верил, что так легко отделается, и решился на побег, который, к сожалению, оказался неудачным.

Эта выходка затронула личное достоинство служителей закона. Теперь, так просто он не отделается.

В коридоре стоит вонь. Марка ведут в камеру мимо железных дверей с маленькими круглыми окошками. Навстречу идут три озлобленных милиционера, которые ведут разбушевавшегося человека. Вернее не ведут, а тащат, как бродячего котёнка. Марк проходит дальше и позади себя слышит, как этот неугомонный буйный беспредельщик, с которым борются милиционеры, начинает громко материться.

– Куда вы его? – высокий толстый подполковник останавливает сержанта и лейтенанта, сопровождающих Марка.

– В карцер.

– Мы этого хотели в карцер, – указывает на этого неадекватного паренька, который не переставал бросаться на ветер бранными словами. – А с этим что? – указывает на Марка.

– Это тот пьяный, что бежать пытался.

– А-а-а. Пускай в летней посидит.

– Да вы что! А вдруг заболеет.

– А ты его туда ненадолго. На минуток так десять. Пускай посидит, померзнет. Глядишь и перевоспитается. Тем более пьяный никогда не заболеет.

– Хорошо, – ответил сопровождающий Марка сержант.

Заржавевшая скрипучая дверь говорила о редком использовании данного помещения. А когда Марк зашёл внутрь и остановился посреди камеры, то убедился, что она вообще не пригодна для содержания заключенных, тем более в зимний период: ветер гуляет в помещении как на улице.

Марку в камере было несладко. Холодно также как и на улице, не на градус выше. Вместо окон установлены металлические решетки, которые выходили на тротуар. Марк начал задумываться о своих поступках и даже стал мечтать о вонючей, но теплой камере. От этого холода он протрезвел, и на обиженных глазах появились слезы. Марк смотрел в маленькое окно и видел лишь только обувь. Это были люди, которые торопились домой. Звук топота был постоянно. Иногда его перебивал звон бутылок в магазинных пакетах и затухающий счастливый смех. Все люди готовились к новогодней встрече, кроме, конечно же, Марка. Сидит в самой убогой, последней камере коридора. Даже если закричит, его никто не услышит. Прошло больше десяти минут. Они забыли, что здесь вообще кто-то есть. Марк это понял, когда пару минут назад где-то в коридоре захлопнулась дверь и погас свет. Теперь там темнота и абсолютная тишина, в которой никого нет.

В надежде хоть капельку согреться, Марк сел подальше от окна в один из сухих углов. Оттуда он смотрел в сторону окна, которое являлось единственным источником света в камере. Марк смотрел через него на ноги прохожих, которые пересекали часть тротуара, поддающуюся обзору. Он был как загнанная в нору крыса, которая среди людей быть не может, и это окошко, как щель из его норы.

Наблюдая, как перед его крысиной норой маленьких бегающих ножек становилось всё меньше и меньше, Марк стал смиряться с мыслью, что придётся встречать новый год здесь. Сейчас он действительно пожалел обо всём что сделал, как ни как он мог быть дома, с семьёй, за накрытым столом возле праздничной ёлки и телевизором, а не здесь, в этой холодной камере.

Настала тишина. Тротуар за окном опустел. Уже минут двадцать мимо его норы никто не проходил. Люди разбежались по своим тёплым домам встречать новый год. Марку тоже есть куда идти, но он не может. Он заперт здесь, в холодной камере, абсолютно один.

Свернувшись в калачик, уловил тепло. Сидя на полу в такой вот позе, он здорово согревался, что его приятно расслабляло. Вскоре, Марк засыпает.

Забытый блюстителями закона человек заснул в холодной камере, прирастая к полу и стенам, становясь с камерой одним целым.

На улице тишина, в коридоре за дверью тоже. Заныл ветерок, проходя через решётки окна, гудя унылой нотой, но и она не будила незнакомого постояльца в камере.

Снаружи камеры, на улице, появляется один на всём тротуаре незнакомец. Он никуда не торопится в отличие от остальных, и появился он здесь, когда уже все разбежались по домам. Спокойной походкой, сгорбленный, в длинном плаще и рюкзаком на спине, он шёл по пустым улицам города. Марк услышал его медленные шаги. Нарушитель тишины был уже очень близко. Марк поторопился выглянуть в окно и увидел, как по белому снегу ступает чья-то чёрная обувь. Ботинки изношенные и огромные. По дырявой обуви было понятно, что это уличный бродяга, но иногда даже они бывают полезны.

Это был тот самый путешественник по имени Максим. Марк не упустил момента заговорить с незнакомцем, тем более, уже последним человеком на этой улице.

– Эй! У тебя это… – Марк задумался, что бы это спросить, чтобы завести беседу – закурить есть? – придумав, сказал сиплым, как после сна, голосом.

Максим остановился, обернулся и увидел несчастного замёрзшего человека, который смотрел на него из клетки снизу вверх глазами брошенного котёнка. Передав Марку сигарету, Максим аккуратно, не спеша достал спичку и щёлкнул пальцами, после чего спичка загорелась. Фокуснически подожжённую спичку Макс преподнёс к сигарете.

Марк стал кашлять.

– Я знаю этот кашель, – спокойно промолвил Максим, – ты никогда в жизни не курил.

– Верно, – ответил Марк, – но чтобы хоть чуточку согреться, приходится идти на жертвы. А ты давно куришь?

– Я вообще не курю. Папиросы в кармане для развлечения… окружающих. Блефовать перед дураками – это так весело!

– Перед дураками? Хм. Высокомерно.

– Что есть, то есть.

– Блеф – это здорово. Главное чтоб одураченные люди того заслуживали.

– Они того заслуживают.

– Хм, – улыбаясь, ухмыльнулся Марк.

– Каждый получает ровно столько, сколько заслуживает.

– А если человек хороший?

– Тогда я его просто повеселю. Блеф – это здорово и весело не только для меня.

– Ну-у… тогда… ладно.

Максим смотрел сверху вниз и щурился, будто сканировал голову Марка. Он явно о чем-то размышлял. Потом обратил внимание на камеру, в которой сидел Марк, окинул взглядом здание, в котором находилась камера.

– Как эти дураки посмели тебя сюда посадить? Камера же без окон.

– Да. Сам в шоке. Не понимаю вообще, куда все подевались. Как они могли забыть меня здесь?! Я так точно заболею и сдохну.

Максим приспустился на корточки, дабы быть ближе к Марку. Марк неуверенно докуривал сигарету, осматривая безлюдную округу снаружи камеры, не поднимая глаза на Максима. Максим смотрел на него.

– Не повезло.

– Что? – не расслышав, спросил Марк.

– Говорю, не повезло очутиться здесь в новогоднюю ночь.

– Это да.

– Семья есть?

– Конечно. У кого её нет.

– Ну… В принципе да, – ответил Максим, сдержав тоскливый тон голоса.

– Может, поможешь выбраться?

– Ну и зачем мне это надо? Моё холодное, благородное сердце дрожит, что я могу навлечь на себя серьёзные проблемы с законом.

– Глупости.

– Какие же это глупости? Помочь бежать заключённому – это серьёзное обвинение.

На самом деле, Максим ни капельки не боялся того, что для многих считается проблемой с законом. Для него вообще проблем в этом мире не существует.

– Хотя, – добавил Максим, – если сделать натуральный обмен…

– У меня денег нет – моментально сказал Марк, на что Максим улыбнулся.

– Я помогу тебе, а ты поможешь мне.

– Я не понимаю. Так… а что тебе надо? Украшения?

– Ты меня вообще недооценил, как я посмотрю. Неужто я кажусь таким алчным, а? – Марк закрыл приоткрытый рот. – Я нуждаюсь лишь только в еде и уюте.

– А разве за деньги это получить нельзя? – как бы со стёбом спросил Марк.

– Нет. Я хочу искреннего семейного тепла и уюта, а не купленного за деньги. – Максим поднялся с корточек. – Любовь тоже, по сути, нельзя купить за деньги. Верно?

Странное заявление, – подумал Марк. – Ему не нужны деньги – ему нужен уют! Этот парень определённо хочет сегодня попасть в чужой дом. Чем же ему интересно не угодили гостиничные номера? Как бы там ни было, этот чудак может помочь выбраться, и всё равно, какие там у него мотивы на этот счёт.

– Знаешь, мне это на данный момент тоже необходимо. Я уже думал схватить прохожую девушку за ногу, чтобы та закричала.

– Зачем?

Марк скривил рот перед ответом:

– Может… тогда обо мне вспомнят и выпустят?

Максим ухмыльнулся.

– Ты действительно думаешь, что это была бы хорошая идея?

– На самом деле, тогда бы я, наверное, вообще отправился за высокий неприступный забор, и ещё очень долго заставлял бы грустить мою семью, – Максим улыбался. – Если ты придумаешь, как меня вытащить, то я смог бы пообещать… попытаться согреть твоё благородное сердце.

– Договорились! – не успел проговорить Марк последнее своё слово, как Максим перебил его выкриком, точно ждал, когда же поступит такое предложение, и, как только оно было озвучено, не стал дожидаться сомнительности Марка в своих сказанных словах, а быстренько упал на колени, обхватил решётки лапами и приложил усилия.

– Что ты делаешь? – с удивлением спросил Марк. – ТАКИМ способом ты решил спасти меня?

Решётка понемногу стала гнуться. Чудо! Откуда столько сил?! Максим остановился, сделал глубокий вздох и ещё разок приложился. Решётка согнулась ещё больше. Марк засветился надеждой. Через полминуты, оживлённый свободой и наполненный тревогой за порчу государственного имущества, он быстренько выбрался наверх и бросился в бегство, а Максим за ним.

Тем часом, в дежурной, блюстители порядков вспоминают о заключённом в летней камере. Праздник и так был испорчен рабочей сменой, а если что случится с заключённым в холодной камере, то этот день может вообще стать для них чёрным.

Посадили человека в камеру, не соответствующую нормам для содержания, и плюс ещё не оставили дежурного коридора – за эти провинности подполковник мог лишиться не только своих погон.

Второпях подполковник с подчинёнными залетает в камеру. По дороге он уже обдумывал, как ему поступить. Представлял, как они найдут там замёрзшего заключённого, отогреют его, может даже накормят и от греха подальше отпустят домой. Но, забежав в камеру, там они никого не находят.

– Вы его куда-нибудь переводили? – находясь в пустом пространстве камеры, спросил подполковник, на что услышал от своих подчинённых:

– Нет.

Подполковник увидел согнутую решётку, и ему всё стало ясно: его проблема сама же от него и убежала.

Чувство страха в крови заставляет бежать быстрее и дольше, и хотя оно было только у Марка, он всё же устал быстрее. Максим, по внешним признакам, словно вообще не устал, хотя у него в придачу был ещё и груз на плечах.

– Подожди, – говорит запыхавшийся Марк, – можно сбавить шаг. – Увидев телефонную будку: – Мне нужно позвонить домой.

Заходит в телефонную будку, закрывается, набирает номер. Ожидая ответа в трубку, Марк наблюдает за своим новым другом, и, становится свидетелем необычного явления. На пустой улице, где они только вдвоём, появляется дворняжка. Странность была в том, что Максим, не совершая абсолютно никаких телодвижений, привлёк её внимание, притом нездоровое. Уличная дворняжка, с того ни с сего, стала скалиться на него. Потом появилась ещё одна, а за ней ещё две и потом ещё три, и все они останавливались около Максима, смотрели на него, показывали свои большие клыки и рычали. Истощённые, измотанные бродяжной жизнью собаки находили в себе энергию для злости. Им что-то не нравилось в Максиме. Марк, ещё полностью не отдышавшись от бега, дышал в стекло телефонной будки и наблюдал за этой стычкой собак и горбатого проходимца с прямоугольным портфелем на спине. Будка потела, и Марк протирал стекло ладонью, чтобы ничего не пропустить.

– Алло. Это я. Всё в порядке. Скоро буду. Телефон где-то потерял. Звоню из автомата, – говорил Марк по телефону, одновременно наблюдая за Максимом и его хвостатыми недоброжелателями.

Расстояние между собаками и Максимом понемногу сокращалось. Они вот-вот накинутся на него. Какая-то невероятная отрицательная энергия Максима, будила в этих истощённых псах злость, превратив их в диких гепардов. Голод хоть и может превратить любую тварь на земле в бесстрашного хищника, но всё же, этих собак, движет далеко не голод. Этих дворняг даже смертельным голодом не толкнёшь напасть на человека, но сейчас они нападают! Что же тогда движет ими? Что может быть выше душащего голода?!

Марк вешает трубку телефона и возвращается к Максиму.

– А зверюшки-то к тебе не равнодушны, – посмеиваясь, сказал Марк, выходя из телефонной будки.

Большая часть собак стала разбегаться после внедрения Марка в их с Максимом окружение.

– Это заключение или предположение?

– Это шутка.

– А-а-а… шутка. Ясно. Сарказм.

– Именно.

– Ты прав. Вся природа идёт против меня, – сказал Максим, с широко открытыми глазами, не моргая. – Собаки чувствуют опасность на их территории.

– А у тебя с юмором я смотрю туговато, – уже не улыбаясь, добавил Марк.

– Это не шутка.

– Опасность? Чего это вдруг, и почему именно к тебе? Может они чувствуют опасность к твоему саквояжу на спине?! Что там внутри? Динамит?

– Ничего особенного. Там то, что должно быть, – спокойно ответил Максим, а после, как дикая кошка, зарычал на оставшихся рядом псов. Бездомные собаки разбежались в разные стороны как напуганные котята, поджав под себя облезлые хвосты, при этом поражённо скуля.

– Хороший подход к животным. Дрессировщик что ли?

– Наверное… в прошлой жизни был, – уже с улыбкой на лице ответил Максим.

Животные исчезли в тёмных подворотнях, и округу снова поглотила тишина.

– Что ж, до нового года осталось менее четырёх часов. Нужно идти.

– Хорошо. Куда?

– Мммм, – подумал Марк, озирая округу, будто находится здесь, в родных краях, первый раз. – Туда! – указал на длинную улицу вдоль частных домов. – Кстати, как тебя зовут?

– Максим, Гольгомерзов Максим.

– Гольгомерзов? Хм. Крутая фамилия. Меня зовут Марк.

У Марка и Максима завязался длинный разговор. Как знакомые издавна друг другу люди, они шли по пустым предновогодним улицам и много говорили. Тема для разговора находилась сама по себе. Максим оказался позитивным, умным, понимающим, умеющим слушать, в общем отличным собеседником.

Улица с частными домами была длинная, безлюдная. Некоторые дома украшены огнями, некоторые нет. Не все любят тратиться на украшения для дома, но зато все дома усыпаны белым снегом, а это почти украшение для данного праздника. Почти во всех домах горел свет, и там можно было разглядеть тени людей готовящихся к празднику. В некоторых просто темнота, которую наполняла яркие огни новогодней ели. В других же домах, их меньше всего, был лишь только непроглядный мрак. Марк шёл с Максимом посередине дороги, дружественно беседовал, как это может показаться со стороны, и заглядывал в каждое окно дома, проходящего мимо их по обе стороны дороги. У него поднималось праздничное настроение, которому мешал лишь только Максим. Как ни крути, а он оставался чужим человеком, которого Марк не хотел вот так вот сразу вести в свою семью. Максим интересный, общительный, весёлый, но далеко не простой, и он точно человек низших слоёв общества. Даже если он не относится к бомжам, то к нищим – точно; к ним его можно легко приписать. Его внешний вид никаким другим словом не опишешь как «нищета» и «убогость». Марк привык, что все бродяги вроде Максима обычно несут ему всякий бессмысленно-пустой, корыстный, завуалированный под доброту бред, словно это говорят не они, а их надрессированные языки, работающие сами по себе, без команды центральной нервной системы. Оттого Марк смотрел на таких людей как на уличных псов, которые вьются вокруг ноги в надежде, что ты что-то дашь в ответ на их банальность. Максим был другим. Это первый случай в жизни, когда Марк встретил умного оборванца. Как бы это смешно не звучало, но это так. С Максимом можно было говорить на абсолютно любые темы, но это всё равно не придавало ему авторитета в глазах Марка. Марк всегда ставил себя выше других, а таких как Максим, вообще не считал за людей. Делая вид внимательного собеседника, про себя думал: «…у этого бездомного есть мозги, в отличие от других ему подобных. Как это мило», и самую малость улыбался.

Марку приходилось и раньше общаться с уличными бездомными, и все они казались ему тупыми отбросами общества, не заслуживающими ничего хорошего от жизни. Они были в его глазах как ленивые, глупые трутни, организмы без силы воли, но вольные, которые жили как собаки, и мыслили соответственно. Люди, которым, по его соображению, было очень далеко до него во всех смыслах этого слова. А сейчас у Марка дилемма: если Максим не такой, то почему же он бездомный, или он просто-напросто настолько не любящий постоянное место жительство и чистоту гражданин?

Беседа между Максимом и Марком продолжалась на протяжении всего пути, от самой телефонной будки. Мгновений неловкого молчания, это когда они не знали что сказать друг другу, пауз с молчаливым про себя размышлением, о чём бы ещё поговорить, не было. Максим был интересным и разговор с ним лился сам по себе. Марк с ним так забалтывался, что и не замечал за собой как рассказывал слишком многое. Максим казался любопытным человеком, которому якобы была интересна жизнь Марка – человека, с которым он только что познакомился.

– Улица Пугачёва, – ответил Марк, когда Максим спросил про улицу, на какую они направляются.

«О, чёрт, – подумал Марк. – Зачем я сказал, где я живу. Теперь точно придётся вести его домой».

В Марке боролось два дьявола. Один призирал бездомного Максима – как и всех ему подобных – и трактовал Марку, что он понапрасну возится с отбросом, что связи с людьми, на которых судьба забила большой болт, ведут к неудачам. Другой же дьявол – созданный его отцом, который воспитал Марка – перечил первому, и не допустил Марку до сих пор неблагодарно бросить человека, не сдержав своего обещания.

С самого начала Марк не рассчитывал вести на семейный порог незнакомца. Пускай это было бы и милосердно с его стороны, но не безопасно. Да и как отреагирует на это отец?

Отца Марк уважал. А отец, он же Василий Иванович, принял бы незнакомца в эту праздничную ночь. Таков он, Василий Иванович: отзывчивый, понимающий, добрейшей души человек. Людей как он, всегда ждут в гости, с радостью принимают в весёлых компаниях и в узких семейных застольях. Вряд ли он позволил бы мёрзнуть на улице человеку, тем более тому, кому многим обязан Марк. Долг Марка, это был также долг и Василия Ивановича. К сожалению, жизнь этого благородного человека сложилась незаслуженно плохо. Когда-то, когда Василий был молод, и у него не было тех усов что сейчас, жизнь повернулась к нему боком. Так сложилось, что он остался без жены. Это травмировало его душу, и боль, может быть, была бы не настолько сильна, если бы его любимая женщина не была в тот момент беременна. Время, оно ещё как-то могло бы спасти счастье Василия, но его не было: смерть не подождала, забрала её и прихватила с собой ещё и долгожданного не родившегося сына. Спустя годы Василий взял из приюта троих детей. Теперь они выросли. Умная, работящая, улыбчивая красавица дочь Мелисса – гордость Василия Ивановича. Девушки, как она, в девках долго не засиживаются, и никогда, как правило, не пропадают. Таким всегда сулит отличное будущее, даже если удача отказывается помогать. Павел, сын Василия Ивановича, он же брат Марка и Мелиссы, работает в церкви. Вся его жизнь заключается в служении Богу. Ни друзей, ни подруг, ни баров, ни ресторанов, и даже каких-либо кружков, будь они творческие или спортивные. Павел живёт только церковью. Даже дома редко появляется. Как и многие священнослужители, он носит аккуратную бородку. Лицо умное, не отталкивающее. Его можно отнести к тому классу людей, которых называют «располагающими к себе». Человек, с которым всегда приятно вести беседу, и вообще находится рядом с ним. Ну а Марк – безработный алкоголик и дебошир. Большое пятно в семье, которое Василий Иванович всё равно не перестаёт любить, как бы сильно Марк его не расстраивал. Любит его так, как любил бы своего родного сына. С такой же любовью относятся к нему и дети, которые никогда не называли его отчимом – только папой. И вот привести в семью, в этот святой дом незнакомца с улицы, то есть Максима, которого он сам не знает и даже не догадывается, что может оказаться на уме и в кармане у него, казалось Марку далеко не хорошей идеей.

Продолжая идти по тихим новогодним улицам, Марк понимал, что дом №81 с каждым шагом становится всё ближе и ближе. Нужно было что-то делать, но что? Марк пока не придумал.

Скоро впереди будет безнадзорный, старый, полуразваленный пустой дом. Если пробежать по его двору, а потом перепрыгнуть через забор в соседний, да незаметно проскочить мимо сторожевого пса, то можно попасть на улицу Пугачёва, на которой стоит родной дом №81. Дом, который когда-то строил отец для своей семьи, и в котором теперь, спустя много лет, накрывает праздничный стол его приёмная дочь Мелисса.

Марк посмотрел вдаль, на крышу заброшенного дома, потом перевёл взгляд на соседний дом, по земле которого ему нужно будет пробежать галопом. Марк знает эти два дома, и знает, что чаще всего сторожевой пёс во дворе жилого дома оказывается на цепи. Есть надежда, что и сегодня тоже он будет прикован.

Провернуть такой побег будет нелегко, но всё же, чтобы избавиться от бродяги, он решил рискнуть, ибо один из демонов в нём одержал победу.

– Мне надо отлучиться.

– Куда? – поинтересовался Максим.

– В туалет.

– Отлично. Я тоже не прочь сходить.

– Только после меня! – остановил Марк.

– Хорошо, – ответил Максим, и как только Марк сделал два шага в сторону заброшенного дома, добавил: – Только не бросай меня здесь.

Марк остановился. Его одолела неловкость, из-за которой он не знал, что ему делать дальше. Максим ему абсолютно чужой человек, которого прямо сейчас в принципе-то он мог легко отправить куда подальше, но не смог. Непонятно откуда возникшее чувство стеснения и отчасти страха повергли Марка в ступор. Он медленно повернулся к нему лицом.

– … надолго, – дополнил Максим и улыбнулся. И эта улыбка, это лицо было наполнено такой злостью, что у Марка даже стал пульс чуть выше прежнего.

Какое-то время они смотрели друг на друга, пока Марк не развернулся и не пошёл дальше в сторону ветхого дома. Максим остался на дороге.

Скрывшись за тенью забора, Марк поторопился в заброшенный дом, откуда через окно незаметно проверил, на месте ли остался Максим.

– Кто ты такой? – задавался вопросом Марк.

Максиму удалось поставить Марка в ступор и даже сделать так, чтобы по нему пробежала лёгкая дрожь. Это был какой-то оборотень, запертый внутри Максима, наконец-то показавший своё лицо: появившийся едкий взгляд таил беспощадную хитрость, а улыбка, скопированная с лица гениального психопата, дополняла общую картину скрытой личности бездомного. Марк увидел другого Максима, от которого можно было ожидать чего угодно и от которого НУЖНО было держаться подальше.

Таков был его взгляд, его улыбка и слова, в которых каждый услышал бы насмешку. Но для чего нужно было играть, делать из себя такого человека? Или же он играл всё это время, а сейчас был самим собой.

Максим знает, как завоевать уважение к себе, при этом не предпринимая никаких действий. Марк чувствовал, как превосходство Максима на протяжении всего их пути взбиралось вверх, и сейчас оно уверенно уселось на самой вершине. Он почувствовал себя никем рядом с ним. Шкура глупого мальчишки, который не знает ничего об этом мире и боится хмурых бровей злых дядь, снова была на плечах Марка, как и много лет тому назад. Есть компании, в которых мы чувствуем себя смелыми, самыми привлекательными или умными. Так и с людьми, с которыми мы общаемся: с кем-то мы чувствуем себя глупцами, а с кем-то наша гордость за самих себя цветёт. С Максимом Марк как-то быстро утратил свой задор и смелость, что стало поводом задуматься, не ставит ли он на подсознательном уровне Максима выше себя? А ведь то, что Максим так красиво преподнёс себя, не значит, что он на самом деле таковым является. Это может быть психолог и отличный актёр, который своей игрой сбил Марка с толку. Но даже если это и так, Марк всё равно не желает видеть таких актёров у себя дома.

Слова, сказанные Максимом с тоном издёвки, точно потешались над детской хитростью Марка. Именно они в первую очередь стали вводить Марка в состояние окаменелости, вызванное какой-то долей стыда. В душе Марка имелось место для совести: как-никак Василий Иванович старался сделать из него хорошего человека. Заметил ли Максим неловкость в лице Марка или что ему стало не по себе от его злорадного вида – неясно. Максим не пошёл проверять, обманул ли его Марк. А если не пошёл проверять, значит, не подозревает, что Марк собирается бросить его на дороге перед старым заброшенным домом в эту холодную новогоднюю ночь.

Убедившись, что Максим остался там же где и стоял, Марк побежал к забору, перелез через него и попал на соседний двор. Там, незамедлительно направился в сторону калитки на улицу. Пролетая между домом и забором, справа мелькнуло окно гостиной комнаты, в котором люди сидели за праздничным столом. Через пару метров ещё одно окно, намного меньше предыдущего, где принимала душ обнажённая леди. Марк остановился бы рассмотреть её, если бы сзади не послышался лай пробудившейся собаки. Это дало повод бежать быстрее. Впереди остаётся пара метров по газону, низкий заборчик с такой же невысокой калиткой, а после Марк выбежит на улицу, где увидит свой родной дом №81. Сзади нагоняют тяжелые быстрые лапы. Пёс не на цепи, и это был откормленный взрослый ротвейлер. От испуга Марк быстрой кошкой взбирается на калитку, перелазит через неё и оказывается на улице имени Пугачёва. Ротвейлер останавливается перед калиткой: дальше ему бежать было нельзя.

Ослеплённый желанием отделаться от человека, вызывающего подозрение на психическую ненормальность, совсем забыл проверить, привязан ли пёс.

Шерсть дыбом. Из пасти пена со слюной. Злость ротвейлера была неистовая. Перепуганный Марк смотрит на него в упор и одновременно отходит спиной к дороге подальше от бешеной собаки.

Через четверть минуты Марка обливает холодок неожиданности. Оказывается, ротвейлер гавкал не только на него одного. Приостановившись и наклонившись отдохнуть, Марк услышал рядом с собой звуки. Это был Максим. Он стоял к нему спиной и справлял свою нужду под орех.

– О-о-о прости Марк, не сдержался.

Марк был шокирован.

Как Максим мог оказаться здесь?! Обогнать было невозможно, если только не пролететь над головой, как птица, или пробежать ещё быстрее по крышам соседних домов, если это возможно.

Застегнув ширинку, Максим подошёл к Марку.

– Я думал, что потерял тебя, – с каменным лицом и жгучим не моргающим взглядом, сказал Максим. – С тобой всё в порядке?

Марк не промолвил ни слова.

– Ладно, пошли, – внезапно с чего-то повеселев, сказал Максим и дружественно ударил по плечу Марка.

Марку было совсем не до веселья.

– Как… Какого чёрта?!

– Пожалуйста, – с улыбкой на лице вернулся Максим, – не трогай… или как бы это сказать… не упоминай в своей некультурной речи такое создание, как чёрт. Оно здесь ни при чём, к тому же в твоих словах это звучит как замена матерному слову. Прямо обидно как-то. Кстати, до нового года осталось не так уж и много: надо бы нам поторопиться.

Ротвейлер не умолкал. Пришлось пройтись вперед, чтобы исчезнуть с глаз сторожевого пса, пока в отклик ему не проснулись и не развопились все остальные дворовые собаки улицы.

– Я не могу удовлетворить твоё желание, – сказал Марк таким тоном, будто выдавливал эти слова против своей воли. Потом остановился, и Максиму пришлось остановиться тоже.

– Но я же удовлетворил твою просьбу, так и ты удовлетвори мою, по величине одинаковую твоему желанию, – Марк молчал. – Ты не хочешь? Но это же ведь зло, не отвечать людям взаимностью на добро. Это зло!

– А может я предводитель зла.

Максима сначала смутили, а потом вроде как обрадовали эти слова, будто он только что встретил своего настоящего друга.

– Ха! – задорно воскликнул Максим. – Вот оно что. А я-то думаю, почему мне с тобой так легко. Оказывается, ты такой же подлец, как и я! Или нет?

Затем подплыл плавными шагами ближе к Марку, накренился в его сторону и серьёзным тихим голосом спросил:

– Это была шутка? Или нет? Я не понял.

– Послушай. Не понимаю, что ты несёшь, но… Я понимаю, что тебе больше идти некуда, но мой отец… он очень агрессивный человек. Он тебя не впустит, пойми. Я живу не один. Я не самостоятельный. У меня нет своего дома, в который я бы мог приводить кого угодно.

Всё на самом деле было наоборот, и Максим понимал это, от чего начал говорить так, будто хорошо знал отца Марка.

– Кто? Твой отец?! Неужели тот человек, что вырастил тебя, настолько злой? Не может быть! Его дом – это твой дом. Бро-о-ось. Он поймет тебя. Пошли, – и хлопнул Марка по плечу. – А я-то подумал, что это твоё нежелание остановило нас здесь. Оказывается, виною стал страх перед отцом. Сейчас ты увидишь, как я ловко войду в его доверие, и через пару минут мы уже будем болтать как старые друзья.

Марк не торопился следовать за Максимом, который уже шёл впереди, будто ОН ведёт Марка в гости.

– Отчимом, – в полголоса сказал Марк.

– Что?

– Это отчим, а не отец – Василий Иванович.

– А… да. Я знаю.

– Откуда?

– Откуда?! – продублировал вопрос Марка и задумался, но не успел ответить.

– Ты что знаешь моего отца? – с укором спросил Марк.

Марк отказывался вести Максима домой. Это было видно.

Максим скривился, размышляя над будущими словами, и сказал:

– Я знаю его с детских времён.

– Что?!

Максим ляпнул глупость, и своё расстройство – с чувством угрозы срыва новогоднего праздника – попытался спрятать за довольной маской на лице. Ему нужно было именно сейчас придумать слова, которые бы сгладили напряжение между ним и Марком, и потом попробовать начать беседу заново.

– Не хотел тебя расстраивать, но меня послал именно он, чтобы я проследил за тобой.

– Зачем?

– Кажется, для того, чтобы ты не влез в какую-нибудь передрягу. Я не должен был тебе это говорить, но проболтался. Ты же ведь меня не выдашь, правда? – Марк молчал. – Ладно, сделаем так. Не хочу упасть в его глазах… Сделаем вид, будто я ничего тебе не говорил. Будем в сговоре с тобой! Я вижу, ты хороший парень. Твой отец… То есть твой отчим, он просто не доверяет тебе. Но теперь я буду говорить ему о тебе всё только хорошее. Я прокололся – что тут сделаешь. Теперь мы оба заинтересованы, чтобы всё было хорошо. Пошли, сделаем вид, будто ты привёл меня домой в гости. Я думаю, таким образом ты покажешь себя с хорошей стороны.

После первого разговора Максим оставил впечатление простака: обычного спокойного гражданина. Потом Марк увидел в нём лидера: опасного, смелого, расчетливого человека, рядом с которым он мог бы быть максимум его правой рукой, но никак не наравне с ним. Сейчас Марк разглядел в нём горбатого сплетника и шестёрку.

– Чушь! Чёртовская чушь! – повышенным тоном выпалил Марк, что Максиму определённо не понравилось. – Так… хватит. Всё!

Максим замолк. Быстро ответить что-то вразумительное Марку у него не получилось: борьба с внутренним недовольством сыграла роль сбивающего фактора.

Он умолк, уставившись в Марка. А Марка не молчал:

– Что ж… если вы такие друзья с моим… отцом, то зайдешь в дом сам. Будем считать, что я тебя ни разу не видел.

«Это нехороший план», – направив указательный палец вверх, хотел сказать Максим, но был тут же перебит:

– Это отличный план!

Максим нелегко задышал, будто в груди его загорелось жгучее пламя мести за нанесённую обиду. Он не двигался с места. Марк прошёл вперёд, остановился, и, развернувшись в пол-оборота, продолжил говорить с Максимом, который опустил руки и злобно осунулся.

– Сделаем Василию Ивановичу так называемый сюрприз. Короче, ты за мной следил, я был хорошим мальчиком, и я тебя не знаю! – и направился в сторону своего дома.

Было бы логично пройти мимо дома, дождаться, пока бродяга отстанет, и только потом вернуться – на всякий случай, чтобы он не знал дом Марка, – но хмурый взгляд буквально околдовал. Страх заковал сердце, из-за чего Марк хотел быстрее вернуться домой и запереться там как следует. Ему было не по себе, хотя он всеми силами старался выглядеть смелым и наглым.

Превосходство Максима было свалено вниз. Чувство долга и ответственности перед ним тоже. Опаска, что он может выдать всё что угодно, в том числе достать из кармана нож и всунуть в пах – осталось. Его злорадный вид показывал это. Его не то что приводить в дом, находится с ним рядом было тревожно.

Дом был близко. Марк взлетел по ступенькам крыльца, ступил за порог дома и сразу же закрыл за собой дверь. Разуваться не торопился. Посмотрел в тонкую щель между шторой окна и стеной, в которой заметить его было практически невозможно, но Максим всё же заметил. Он стоял сгорбленно в пол-оборота, с приспущенной головой и нахмуренными бровями смотрел именно в эту область, будто знал, что Марк посмотрит именно через это место.

Ночь. Яркий фонарный свет очертил силуэт сгорбленного низкорослого бездомного с ящиком на спине на абсолютно безлюдной улице.

Марк видел, как Максим злобно смотрит на него.

– Брат! – прыгает на спину сестра. – Ты где был?

– Да я вот… задержался.

Дрогнув от внезапного налёта сестры, почти улыбчиво отвечает Марк. Снова смотрит через ту же самую щель в сторону Максима, который до этого стоял неподвижно, будто застыл от холода и превратился в ледяную статую, но там его уже нет.

– Что за чёрт, – хрипло произнёс Марк.

Открыл дверь, вышел на улицу и посмотрел по сторонам. Бродяги Максима нигде нет.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила сестра Мелисса.

– Да ничего… Всё нормально, – и зашёл обратно в дом, закрыв за собой дверь.

Появляется Василий Иванович. Надет в любимый коричневый джемпер и чёрные брюки, но всё равно был не как обычно: без своей милой улыбочки, и на это были причины.

– Где ты был? – поинтересовался внезапно появившийся отец, Василий Иванович. – И почему звонили с твоей работы? – Марк с ответом не торопился. – Ты опять не пришёл вовремя?

– Да нет, все отлично. Были кое-какие вопросы, но уже разобрались, – идя в комнату, соврал Марк отцу.

– Чуть не забыл, – на полпути в комнату остановился Марк: – Ты не помнишь своего друга? – Марк жестикулировал, будто пытался вспомнить, – Максимом его звали.

Василий Иванович свёл брови и сжал губы в тонкую линию. Марк добавил:

– За жизнь ты, наверное, многих Максимов повидал, но я никак не могу вспомнить его фамилию…

– Хоть и склероз у меня пока ещё не наблюдался, – прервал отец приёмного сына, – но, как ни странно, ни друзей, ни знакомых по имени Максим я не припомню.

– Вспомнил! Гольгомерзов его фамилия.

– Что это за фамилия такая странная? Нет. Точно не знаю. Я бы запомнил.

– Отлично! – обрадовался Марк.

– А что случилось?

– Ничего. Я искренне надеюсь, что таких друзей у тебя и не будет.

Повесив куртку на крючок, Марк удалился к себе в комнату. С задумчивым видом Василий Иванович на четверть минутки задержался на месте.

До начала следующего года оставалось два часа и тридцать минут. Брата Павла ещё не было. Мелисса, отказавшись от отцовской помощи, одна доделывала последнее блюдо на кухне. Василий Иванович, как обычно, под новый год смотрел по телевизору праздничный концерт Голубого огонька. Марк, запершись в комнате, валялся на кровати и смотрел в окно. На улице была вьюга. Представлял, где бы он сейчас был, если бы не странный прохожий, который вызволил его из камеры. Вспоминал, как не так давно он мечтал встретить новый год дома в семье, и чтобы на улице была как раз такая вот погода. И вот… Бинго! Всё случилось так, как и хотел, и это благодаря Максиму. «Интересно, где он сейчас?» – подумал Марк, и на этот вопрос ответил стук в дверь дома. Василий Иванович тут же встал с кресла и поторопился открыть. И кого же он там увидел? Максима! Руки Максима дрожали, глаза были мокрые, а улыбка… Максим натянул улыбку, да так, чтобы было видно Василию Ивановичу, что Максиму её естественно изобразить не выходит. Это наводило жалость на старого вдовца.

– Простите… а Вы кто будете? – спокойно поинтересовался Василий Иванович.

Максим передал листок бумаги Василию Ивановичу и прослезился ещё больше, тем самым давая понять, будто он еле сдерживает себя, чтобы не разрыдаться на всю округу.

– Простите, пожалуйста, Василий Иванович. Этот проклятый холод лишил меня последних капель стыда и позора. Когда холодно, пойти можно на многое, – шмыгая носом, изрёк бродяга Максим и уронил на пол груз с плеч, кренивший его спину.

Василий Иванович пригласил путника зайти, и, закрыв за ним дверь, стал читать записку. Максим, стоя возле него, вытягивал шею вперёд и рассматривал вкусные блюда на столе. На листке бумаги Василий Иванович увидел свой домашний адрес. Читая дальше, понял, что это было приглашение на Новый год с пометкой от Марка, и его каллиграфической подписью в конце, которую подделать практически невозможно. Отец знает эту редкую роспись, которую он когда-то давно показывал своим друзьям на работе. Почерк у Марка, как говорят, от Бога, и на него как раз таки и купился Василий Иванович.

– А чего ж вы такого постыдного сделали, из-за чего решили, что потеряли совесть?

– Прийти сюда, – мило ответил Максим.

– Пока что ничего постыдного в этом не вижу.

Василий Иванович помог Максиму раздеться и убрал с порога его рюкзак. Мельком заметил ящик внутри рюкзака. Он показался ему очень древним саквояжем, и оставить без внимания такую вещь Василия Ивановича заставила только воспитанность.

– Никак не мог решиться принять приглашение Марка. Я понимаю, что вторгаться в вашу семью – это неправильно: новый год нужно встречать исключительно в кругу семьи… в кругу любимых. Сначала я отказался от его предложения, но тот факт, что я буду встречать эту ночь в полном одиночестве, терзал меня так сильно, что я не смог себе отказать в возможности прийти сюда, заявиться к вам в качестве гостя.

– Ну… Поскольку вас приглашал Марк, значит… вы уже заявлены.

Короткая история Максима о том, что ему придётся в новогоднюю ночь сидеть одному, Василию Ивановичу не понравилась, и он был искренне рад, что его сын пригласил этого одинокого человека в гости.

Василий Иванович разбирается в людях, и ему показалось, что от Максима веет добротой.

– Мы должны были встретиться с Марком возле цирка, но его всё не было и не было. Я три часа простоял на ужасном морозе. Я себе, наверное, что-то отморозил. Чувствую, как моё здоровье ухудшилось, – и покашлял. – Надеюсь, моя жизнь сегодня сильно не сократилась.

– Хм. Прям чувствуете, как она ухудшилось? Интересно. Вы невероятно чувствительны, раз уж чувствуете, насколько ухудшилось состояние Вашего здоровья, – чуть ли не смеясь и одновременно немного испытывая стыд за свойственный для Марка поступок, говорил Василий Иванович.

Марк мог не прийти на встречу – это в его духе, и Василию Ивановичу уже не терпелось поговорить с ним по этому поводу. Также, почему он не предупредил о том, что пригласил друга? Василий Иванович не против гостей, а даже наоборот: любит, когда приходят люди – дом тогда оживает ещё больше, но Марк должен был пусть если не просить разрешения, то хотя бы поставить в известность.

Василий Иванович всегда старался думать о хорошем, и сейчас в том числе: варианты мотивов действий Марка сами по себе появлялись у него в голове, но они всё равно не оправдывали его. «Может он передумал приводить друга в дом, поэтому не сказал, но… Почему он не сказал ему о своём решении, а просто не пришёл на встречу, и человек чуть не отморозил себе ноги», – думал Василий Иванович. «Марка срочно нужно менять. Пускай это делать уже поздно, но лучше поздно, чем никогда. С ним определённо нужно провести воспитательную беседу!» – решил для себя Василий Иванович и уже сам захотел, чтобы гость остался с ними на эту ночь. Василий Иванович всегда делал так, как хотят его дети. Сейчас он решил сделать Марку назло и оставить этого человека здесь, так сказать, проучить. «Хочет он видеть это человека здесь или нет – не важно. Мало того что обидел друга – этого несчастного человека – так ещё, похоже, и на работе проблемы». Звонки утром насторожили и дали повод задуматься, что у Марка на работе не так всё хорошо, как он об этом говорит.

Василий Иванович ответственный человек. Разочарование в сыне из-за его поступков стало причиной возникновение стыда, которое на подсознательном уровне поднимало Максима вверх в его глазах. Вина что так всё некрасиво получилось, провоцировало чувство долга, будто Василий Иванович теперь что-то должен Максиму за то, что Марк с ним так плохо обошёлся. Смотря на его не соответствующий зиме наряд, это чувство набирало оборот. Плюс ещё подливало масло в огонь подозрение сына во лжи, что будило сердитость и нежелание видеть Марка какое-то время.

Василий Иванович усадил гостя в своё кресло возле горящего камина, отправил Мелиссу за горячей водой, а сам побежал в спальню за какой-нибудь сухой одеждой. Хлопоты по уходу за гостем и злость на сына лишили Василия главной мысли, которая обязательно должна была всплыть в его голове в подобной ситуации: Василий Иванович даже и не размышлял о том, что Максим может быть самозванцем.

– Как это он так… – ухаживая за гостем, в полголоса ворчал Василий Иванович. – Сказал бы мне, я бы встретил гостя.

– Он предупредил, что у него там были какие-то… то ли планы, то ли проблемы… Надо было не стоять, а сразу идти сюда.

– Ну конечно! Не хватало, чтобы ещё заболели. Вы лучше расскажите, с Марком давно знакомы?

– С самого приюта, – с короткой паузой сказал Максим, гоняя между словами сопли в носу.

– А может, и Мелиссу помните?

Василий Иванович указал в сторону кухни, где работала Мелисса.

– Не-е. Не помню. Знал только Марка. Он тогда от меня не отступал ни на шаг.

Всё, что так убедительно плёл Максим Василию Ивановичу, что даже тот не смел усомниться в правоте сказанных им слов, естественно было полным враньём. В приюте у Марка был всего один друг, звали его не Максим, и он уже давно умер под железнодорожным мостом.

Слушая историю Максима, Василий Иванович только восторженно ухмылялся и поддакивал. Обычно Василий Иванович очень осторожный человек. Наивный – это не про него, но сейчас – с обидою в сердце на ответ сына, когда он спросил его про работу – его подозрительность и настороженность спала крепким сном. Так вот получилось: немного погрустневшему Василию Ивановичу, как специально, для его утешения, попадается Максим, который на случай оказывается отличным собеседником. О нём не хотелось плохо думать.

Василий Иванович всегда знал, что кто-то из того же приюта может заявиться на его порог, кто-то из знакомых его детей, возможно бездомный. По словам детей, много кто из приюта не нашёл себя, стали пропащими людьми. И вот он, Максим, один из тех людей, который оказался на первый взгляд неплохим парнем. У Василия Ивановича с ним так хорошо завязался разговор, что он совсем забыл о времени. Максим точно был создан для общения с ним, или же он знал, как себя повести, чтобы понравиться старому вдовцу.

Далеко за этим домом, в толпе верующих людей, среди ярких горящих свечей и благоухания горячего воска был чем-то непонятным обеспокоен брат Павел. То ли интуиция, то ли ещё что-то наводили на него тревожно чувство, будто дома творится что-то неладное. И это на самом деле было так, ведь в семью проник чужак, и может случиться так, что он скоро пустит там хорошие корни. Сейчас там только корешки, но и те пущены нечестиво, через ложь, оттого, наверное, и появилось это тревожное чувство. Благодаря лжи, чужак по имени Максим добился хорошего отношения к себе, и пока что Василий Иванович даже не задумался над этим.

– Кто это? – поинтересовалась Мелисса у отца, когда он зашёл к ней на кухню.

– Это друг Марка, – ответил Василий Иванович, насыпая листья зелёного чая в чёрную чашку.

Мелисса подошла к отцу поближе, чтобы говорить на полтона ниже.

– Я что-то тебя совсем не узнаю.

– В смысле?

– Раньше ты был бы зол, что Марк без твоего ведома кого-то пригласил.

– Я и сейчас не в восторге. Я с ним позже поговорю по этому поводу.

– А этот парень, он тебя не смущает?

– Смущает?! – шутя, спрашивает Василий Иванович. Его настроение значительно улучшилось, после того как пришёл Максим.

– Я его не узнаю. Плюс ты посмотри на него – он может быть Марку другом?

– О-о-о с нашим Марком я таких кадров видел что… лучше бы не видел.

– Я не шучу.

– Значится, я старею… Часть людей к старости становятся замкнутыми и злыми, другие добрыми и наивными, – без капли серьёзности, ответил Василий Иванович.

– Не смешно, папа. Я рада, что у тебя поднялось настроение, но ты как-то слишком просто впустил его и усадил в кресло. Ты хотя бы спросил у Марка, приглашал ли он кого?

«Добрыми и наивными!» – Василий Иванович сам так сказал про удел стариков, и если с первой чертой характера ещё можно жить, то со второй, возможно только накликать на себя и, самое главное, на своих БЛИЗКИХ беду.

– Ты что, думаешь, он не является тем, кем представился? – Мелисса остро посмотрела отцу в глаза, потом наклонилась проверить, на месте ли гость. Она выглянула на пол-лица и от того, что увидела, немножко встрепенулась.

Нет, Максим был на месте, только вот в этот момент он сидел в пол оборота и голодно и злобно смотрел в сторону Мелиссы. Его взгляд говорил, что он хочет убить её. Взгляд маньяка – таков он был в тот момент. Тени на его лице говорили ей, что ему очень не нравится, что Василий Иванович задержался на кухне.

Мелисса отвернулась обратно.

– Ты не помнишь этого человека? – говоря шёпотом ей на ухо, спросил Василий Иванович.

– Да нет… наверное. Может это и есть тот друг Марка, с которым он когда-то давно водился? Я, если честно, не помню… Мы были детьми, и я тогда была только с Пашей и никуда более. Марк тогда был: то сам по себе, то со своим дружком – и редко когда с нами. А как тогда выглядел его этот дружок, и уж тем более как он выглядит сейчас, я не представляю.

– Ну ладно, – сказал Василий Иванович, взял чашку с чаем и пошёл к Максиму.

Мелисса отвлеклась от дел и стала наблюдать за отцом и этим чудаком в кресле. Василий Иванович наклонился к нему, и они о чём-то стали разговаривать.

Почему Мелисса чувствует какую-то опасность, когда этот человек в доме, она даже сама себе толком не смогла бы объяснить. Бедные и бездомные ей никогда не были противны, и, может, только чуточку они казались ей небезопасными личностями, а этот Максим целиком и полностью входил в категорию потенциально опасных.

Василий Иванович сходил на кухню, взял жёлтенький тазик, чайник с кипятком и вернулся обратно. Подойдя к Максиму, поставил около его ног этот тазик и налил туда кипятка.

– Осторожнее, кипяток. Пусть немного остынет. Или подождите, я сейчас схожу за холодной, и мы разбавим немного.

– Ничего, пойдёт, – смело ответил Максим и поставил свои волосатые грязные ноги в воду.

Максим всего лишь спокойно и блаженно застонал. Василий Иванович округлил глаза от увиденного. Температура воды была такой высокой, что без ожогов ног здесь не должно было обойтись. Максим, наверное, человек не той физиологии, и, в отличие от обычных людей, страшится других законов физики, или же второй вариант, более правдоподобный и плачевный – он отморозил себе ноги!

– Не горячо?!

– Что? – переспросил Максим, шлёпая в тазике ногами.

– Да нет… ничего, – ответил Василий Иванович, смотря на нормально работающие ноги. – Видимо не горячо… – удаляясь от Максима, добавил сам себе.

Отмороженные ноги так не работают, да и ожогами там не пахнет. Тогда что это было?

Оставаясь удивлённым после увиденного, Василий Иванович покинул Максима и в этом состоянии, не зная зачем, пошёл к двери. Там он увидел дырявую обувь Максима.

Обувь не зимняя, изношенная и довольно-таки старая. В ней не то что зимой, весной да осенью ходить нельзя.

Василий Иванович, решив, что она больше не понадобится хозяину, взял её в руки и вышел на улицу, пока от неё разъедающий кожу в носу запах не заполонил весь дом.

На улице было прохладно, свежо и красиво, но даже там обувь в руках воняла. Василию Ивановичу пришлось перебивать этот ужасный запах. Достав сигарету из кармана, он с удовольствием втянул в свои лёгкие запах намного приятнее, чем тот, что исходил от обуви в руках.

Появляется рыжий пёс. Он садится перед Василием Ивановичем на снег и весёленько виляет хвостом, смотря на него так, будто он держит в руках не вонючие ботинки, а аппетитную колбаску.

– Эй, пёсик, – Василий Иванович подозвал животное к себе и почесал у него за ухом.

Пёсик свесил ушки, стал лощиться к добряку, которому сегодня не он один напрашивался в дом: Максим опередил; вот только Василий Иванович не всех готов забрать к себе, а очень хотелось бы. Было бы здорово, чтобы у каждого был дом, но на эту ночь Василий Иванович уже приютил одного бездомного.

Пёс зарычал. «На что?» – спросил у самого себя Василий Иванович, обернулся и увидел, что плохо закрыл за собой дверь. Потоки ветра приоткрыли её, а там, за открытой дверью, находился Максим, который сидел в кресле и тёр себе ноги хозяйственным грубым мылом. Василий Иванович поторопился закрыть дверь, чтобы не запустить холод в дом. После спустился вниз, подошёл к мусорному бачку, открыл его и опустил в него вонючую обувь Максима. Вроде бы вонь ушла. Оглянувшись по сторонам Василий Иванович увидел, что вместе с ней и пёс тоже куда-то пропал. Видимо, решил, что не дождется он сегодня своего халявного пайка и рванул дальше. «Интересно, где он будет сегодня встречать новогоднюю ночь?» – думал Василий Иванович, докуривая сигарету.

Холод прогонял домой. Глава семьи посмотрел на луну, изредка выглядывавшую из облаков, глубоко вздохнул, и, возвращаясь в дом, услышал шум. Это был тот самый пёс, и ему определённо хотелось заполучить вонючую обувь, ибо в полупустом бачке, где он рылся, кроме этих ботинок больше ничего не было. И что самое интересное, не ему одному нужны были эти драные ботинки. Заходя в дом и медленно закрывая за собой дверь, Василий Иванович замечает, как у рыжего пса появились конкуренты.

– Ну надо же, – прошептал себе под нос Василий Иванович, наблюдая из окна дома, как собаки не могут поделить обувь Максима.

«Что же в них такого ценного? – думал Василий Иванович. – Съесть ботинки нельзя, погрызть разве что можно, но вряд ли собакам нужна эта обувь, чтобы просто поточить об неё свои зубы».

Пёс достаёт ботинки и убегает от мусорного бачка. Все остальные находящиеся рядом блохастые псины, побежали за ним.

Интерес Василия Ивановича заставляет выйти его обратно на улицу и посмотреть на эту непонятную гонку. Он никогда прежде не видел, чтобы собаки так за что-то дрались.

Вдалеке он видел, как псы рвали на части дырявые смердящие ботинки Марка, как беспомощного вкусного кролика. Откуда же у них нашлось столько энтузиазма? У этих собак необыкновенно ярая злость к этим ботинкам, будто эта обувь – причина того, что они сейчас голодны и никому на свете не нужны. Но даже если это было бы так, вряд ли животные вытворяли бы такое: мстить как люди – они на это не способны.

– Невероятно… – прошептал Василий Иванович, смотря на это зрелище.

Вроде бы от обуви мясом не пахло, да и не похоже было по поведению собак, что им интересна эта обувь из-за её какого-то вкусного запаха. Эта обувь будила в них злость. Вероятнее, что им просто беспричинно нужно было уничтожить эти ботинки, и всё!

Когда взбешенные непонятно чем псы порвали обувь на мелкие клочки, они разбежались в разные стороны.

– Невероятно, – повторил Василий Иванович, после чего сзади послышался голос Мелиссы:

– Ещё кипяточка?

Мелисса, единственная женщина-хозяюшка в доме, предложила гостю добавить в тазик горячей воды.

– Нет, спасибо, – поблагодарил Максим, сидя в кресле уже в жёлтеньком халатике и попивая горячий кофеёк.

Василий Иванович поднялся по ступенькам, вошёл обратно в дом и поторопился закрыть распахнутую лёгким ветром дверь. Мелисса уже вовсю болтала с Максимом, и если она не играет, а она никогда так не делает, то ей эта беседа была по душе.

Василий Иванович ещё раз взглянул в окно.

– Что там такое, пап? – встревожилась беспокойством отца Мелисса, на что он ответил:

– Да нет… ничего.

Мелисса хмыкнула, подумав про себя: «ну ладно…», и ушла.

– Удивительно, не так ли? – заговорил Максим с Василием Ивановичем, заметив, что глава семьи в замешательстве из-за странного поведения уличных собак.

– Вы это видели? – Максим не среагировал на вопрос. – Не пойму, это наши бездомные собачки вас так любят? Или иначе?

– Иначе, – сказал в такой манере, словно это происходит постоянно, и это уже изрядно ему надоело. – Да и… не только ваши, вообще… – задумался, а после ответил: – Меня в этой жизни никто никогда не любил и не принимал так, как вы, – поднял глаза на Василия Ивановича: – Я всюду изгнанник.

– Не говорите так. Здесь Вам рады, – перебивая поток грустных слов, мягко сказал Василий Иванович и тут же вспомнил о Марке и о его постыдном поступке по отношению к Максиму. Договориться о встрече и не прийти – это больше чем не правильно.

Максим улыбнулся, увидев во взгляде Василия Ивановича некую смущённость и одновременно злость. Максим знал, что причиной появления озадаченной мимики на лице у Василия Ивановича является его сын, и это как раз то, что нужно. Настроить отца против сына удалось, по крайней мере, на эту ночь, а значит, шансы остаться здесь НА ЭТУ НОЧЬ удвоились.

– Пойду-ка я посмотрю, чем там Марк занимается. Пускай к нам спускается! – завертелся Василий Иванович.

– Не стоит, пускай отдыхает. У него сегодня, наверное, был тяжёлый день. По-другому не объяснишь, почему он не пришёл.

– Пускай лучше спит? – задержавшись на лестнице, спросил Василий Иванович.

– Конечно. Пускай отдохнёт, а потом мы все вместе встретим новый год.

– Ну, пускай… и вправду поспит, – улыбнулся Василий Иванович, словно почувствовал, как от слов Максима в доме стало теплее и уютнее. Нельзя сказать, что Максим уже прям таки стал родным, но он не так уж был и далек уже от этого статуса.

У Марка никогда не было надёжных друзей, на которых можно было бы положиться. Сейчас Василий Иванович стал разглядывать в Максиме хорошего друга своему сыну, с которым, возможно, он бы спокойнее мог отпускать его. Оттого Василию Ивановичу было ещё приятнее общество Максима. А та смута, которую нагнала Мелисса на кухне, так и не смогла завладеть в должной мерее Василием Ивановичем, после того как Максим сказал:

– Ему и так сегодня досталось. Пусть побудет один.

В этих словах можно увидеть добрую заботу и коварную подлость одновременно. Всё зависит от того, насколько известна предыстория отношений Максима и Марка. Тот, кто ничего не знает – в данном примере это Василий Иванович – увидит только добрую заботу друга, которого ни в чём не хочется подозревать.

Василий Иванович посмотрел на Максима озадаченным взглядом, означающим, что он понятия не имеет о чём идёт речь, а именно: как, где и почему ему сегодня досталось?

У главы семьи Василия погрустнели морщинистые глаза.

– Ну… то, что Марка сегодня выгнали с работы… Вы что, забыли? Или Марк вам не говорил?

– Ах, да… да, – поддакивал Василий Иванович, будто знает, о чём Максим сейчас говорит. Потом он опустил глаза и присел на диван. – Ай, работа эта… глупости. Найдёт другую, – неуверенно добавил огорчённый отец и отвернулся в заснеженное окно.

Всё-таки Марк соврал отцу. Слова Максима служили подтверждением.

Василию Ивановичу стало грустно и обидно. Марк ему ничего не сказал. Но почему? За что он заслужил такое отношение к себе? Почему сын отворачивается от него, и почему Марка опять выгнали с работы, причём с той, на которую устроить его было очень не просто? Почему Марк так халатно отнёсся к услуге своего отца, ведь пришлось не раз прийти на поклон старому знакомому, чтобы его сына, Марка, взяли к себе? Не ценит того, что делает отец – вот и всё.

Огорчённый новыми вестями Василий Иванович снова пошёл на улицу покурить. После последней сигареты прошло мало времени, чтобы закурить новую, тем более он не заядлый курильщик, но он всё же вышел.

Как же Василию Ивановичу хотелось, чтобы его сын был чуточку другим. Как и любой другой родитель, он будет любить Марка таким, какой он есть, но хотелось бы, чтобы он был пускай и не успешным дипломатом, но хотя бы просто порядочным человеком, а не двуликой скотиной, которая не держит слово: ни перед другом, ни перед отцом.

Василий Иванович стоял на крыльце, теребил пальцами фильтр сигареты и осматривал округу. Соседские дома полны жизнью как никогда: горел свет, играла музыка, а судя по теням на оконных шторах, у всех гости. Казалось, что звон их бокалов был слышен даже на улице. А где-то вдалеке, на соседних улицах, эхом раздавался детский смех и хохот взрослых людей в уличной стрельбе праздничных петард и салютов.

Сейчас поздно, но взрослые и дети не спали, им всем было весело, но вот Василию Ивановичу было как-то не до веселья. Сын испортил отцу настроение. Как и любому другому семейному мужчине, ему хотелось больше хороших новостей и как можно меньше негатива. Понимал, что хорошего сына из Марка не вышло. Надеялся, что ещё не поздно его перевоспитать, что он может измениться в лучшую сторону.

– Всё будет хорошо… – успокаивал себя седовласый старик.

Василий Иванович выкинул неиспользованную сигарету, развернулся и зашёл обратно в дом. Внутри свет был выключен. Максим сидел в кресле, и если бы не камин, от которого шёл свет огня, то его не было бы видно. Василий Иванович подошёл к Максиму ближе. Внешний вид спящего в кресле Максима вызывал жалость. Усталость взяла над ним верх, над измученным, обделённым судьбой путником. Кто там знает, за что на самом деле с ним так поступила судьба. И тут Василий Иванович подумал: а может, всё потому, что приютил у себя дома не его, а Марка? Пускай он и старше Марка – неважно. Даже если Максим был бы намного старше Марка и в сыновья Василию Ивановичу не годился бы, всё равно старый вдовец мог бы круто изменить его судьбу. Чтобы помочь встать на ноги Василий Иванович приютил бы и ровесника, главное, чтобы он оказался хорошим человеком. Такого хорошего человека он и разглядел в Максиме. И что же получается: они оба, Максим и Марк, с одного детдома, и Василий Иванович мог бы тогда, давно, взять не Марка, а Максима вместо него, и тогда бы Максим не был бы так изношен и худ, как сейчас. Кто знает, может, если бы тогда, давно, он взял из приюта Максима, а не Марка, то Максим бы, в отличие от Марка, хорошо учился, женился, нашёл отличную работу и сидел бы он сейчас в своей собственной поглаженной чистой рубашке с маленькими детьми на руках.

«Сколько же ему лет?» – задавал себе вопрос Василий Иванович. Выглядит старее Марка: неухоженные, торчащие в разные стороны, как у старика, густые брови, рябая кожа, на щеках морщины, но седины нет. Может ему просто нужно отдохнуть пару месяцев, нормально питаться, высыпаться, привести себя в порядок как следует, а там бы и стал выглядеть лучше. Первое впечатление было будто это какой-то бездомный старик: грязный, сгорбленный, хмурый, неухоженный. Сейчас, в другой одежде, он как будто бы помолодел, а когда месяц отдохнёт, откормится, вообще будет красавчик.

Василий Иванович с печальным видом смотрел на Максима. Почувствовал долю своей вины за то, что Максим не имеет дома. И он решил: Максим останется на какое-то время здесь, а там видно будет.

– Моя фамилия Гольгомерзов, – серьёзным голосом сказал Максим, неожиданно открыв глаза, а затем с улыбкой на лице дополнил: – Максим Гольгомерзов.

Василий Иванович улыбнулся и сказал:

– Хорошо, Гольгомерзов Максим. Ты…

– Мне ничего не надо, – резко перебивает Максим, догадываясь, что Василий Иванович хочет ему что-то предложить. – Лишь только прошу о компании на эту единственную в году святую ночь, а после я уйду.

– Нет проблем, Максим, оставайся. Не думай, что я хочу, чтобы ты ушёл. Я уже давно решил, что ты будешь трапезничать сегодня вместе с нами, – Максим улыбнулся, и Василий Иванович тоже. – Я думал, ты спишь.

Максим убрал улыбку с лица и сказал:

– С этим у меня проблемы. Мне не спится, и настоящие сны мне не снятся. То состояние отдыха, в котором я нахожусь, трудно назвать сном.

– Настоящие сны не снятся? А какие тогда сны к тебе приходят?

– То, что я вижу, сном назвать нельзя.

– И что же это?

– Прошлое. Моё прошлое. В моей голове осталось мало воспоминаний. Они понемногу уходят.

– Мелкие воспоминания у всех куда-то со временем уходят.

– У меня все!

– Болеешь?

– Хм. Да. Болезнью, существующей в единственном экземпляре на всей Земле, – в шутливой форме ответил Максим, на что Василий Иванович улыбнулся и сказал:

– Тогда отдыхай, Максим.

Максим закрыл глаза. Дабы не смущать гостя, Василий Иванович развернулся и пошёл наверх в комнату Марка. С ним нужно было поговорить. Услышав фамилию Гольгомерзов, Василий Иванович вспомнил, что про неё спрашивал Марк, вернувшись домой.

Марк, тем временем, лениво лежал на кровати и смотрел в окно, пока не зашёл Василий Иванович и своим непривычно колючим взглядом не посмотрел на него. В его глазах он прочитал, что отец взбунтован, и это есть не хорошо. После сегодняшних событий, первое, что пришло Марку на ум, так это то, что его вычислила милиция.

– Милиция приехала?

Такого вопроса отец от сына не ожидал.

– Что?! – прищурившись, в полголоса прошипел Василий и стал медленно подходить к сыну, который тут же испуганно начал с такой же скоростью отходить.

– А при чём здесь милиция? – спросил отец сына, который тут же смекнув, что к чему, ответил:

– Совсем не при чём.

За дверью послышался разговор двух людей: один из голосов принадлежал Мелиссе, второй Максиму. Мелисса разбудила его. Марк узнал голос Максима, остановился, вследствие чего был остановлен и отец, который, также услышав голос гостя, решил, что ссора при людях не совсем хорошая идея, и лучше повременить с наездом на сына. Марк же, услышав голос Максима, испугался, допуская мысль о том, что он мог многое о нём рассказать отцу.

– Кто это там с Мелиссой хохочет? Неужели Павел всё-таки решил справить Новый год с нами?

– Нет, это не Павел.

– А кто?

– Это Максим.

«Всё-таки это он!» – Марк не ошибся в голосе.

– Тот бомж Максим?

– Бомж?! – возмутился Василий Иванович такому жаргону сына в сторону друга и ещё больше разозлился: – Ага. Значит, вот как ты его называешь?

Напряжение росло. Марк не знал что говорить.

– Ты с ним некрасиво поступил! – отец закипел, не сдержался, и начал громкое нравоучение, в ответ на которое Марк хотел бы что-нибудь сказать, да ничего в свою защиту в голову не приходило. – Как ты мог оставить его на холоде?! А если он заболеет? Чем ты думал?! – Марк не знал, что на это всё сказать, а если и пытался, то отец его тут же перебивал. Василий Иванович был очень зол.

Максим, сидя в кресле у камина и попивая тёпленький чаёк, слышал всё это и наслаждался, в отличие от Мелиссы. Её эта ссора вгоняла в краску.

Не выдавая своего стыда и делая вид, будто ничего не происходит, Мелисса подошла к Максиму и завязала с ним разговор.

– Что это там у нас за крики такие?

– Я думаю ничего особенного. Всего лишь кто-то не поделил бутылку водки.

Это немного развеселило Мелиссу.

Максим, одним глотком, допил чай и поставил пустую чашку. Там их стояло уже четыре.

– Мы-то с вами, надеюсь, не будем втянуты в эту ссору? – улыбаясь, говорил ей Максим.

– Нет, конечно! Только вот когда начинать праздновать? Вот-вот начнут бить часы.

– И вправду. Как же летит время, – смотря на настенные часы, которые показывают без семи двенадцать. – Ну что ж. Видимо, мне придётся встречать новый год один на один с прелестной леди.

– Похоже на то, – улыбаясь, ответила Мелисса. – Тет-а-тет.

– Точно!

Ёлка горит яркими, разноцветными огнями. В камине пылает огонь. Телевизор транслирует весёлую новогоднюю передачу. Стол накрыт праздничными блюдами. Довольный Максим сидит возле камина и срывает фольгу с бутылки шампанского. Остаётся около минуты, и Мелисса зовёт отца и брата за стол.

Ещё полминуты, и они спускаются.

– Наконец-то. Вся семья в сборе, – излучая хорошее настроение, изрекает Максим.

На самом-то деле, не вся: Павла не было, но его и не ждали. Он ничего не обещал, как обычно. Мелисса могла бы настоятельно попросить, и тогда бы он был, но она этого не сделала. Когда у Павла есть время, он с семьёй, а так он обычно всегда с людьми, которые, по его мнению, нуждаются в помощи. Если он не пришёл, значит, кому-то помогает. Есть несчастные, одинокие, и он им нужен. Павел – настоящий священник, пример истинного служителя Бога, и его отсутствие хоть и печалит семью, но не расстраивает её в корень.

Пока Максим пожимал руку Марку, они демонстративно обменялись фразами дружеского общения:

– Маааарк, – злорадной улыбкой пропел Максим.

– Максим.

– Рад тебя видеть, снова.

Часы пробили двенадцать. Марк без желания отнёсся к открытию шампанского, и тогда эту миссию взял на себя Максим. Он открыл бутылку красиво, профессионально, практически без пены, а та, которая была, слетела Марку на ногу. Как только все выпили, стали приниматься за еду, как тут же встаёт Василий Иванович и быстренько бежит на кухню за солью – ему всегда всё кажется недосоленным.

– Мало соли, везде. Мелисса, где соль? – кричал Василий Иванович из кухни.

– Как я могла забыть, – ринулась к отцу на помощь дочь. Она забыла поставить на стол солонку. – По-моему на холодильнике. Подожди, её только нужно пополнить.

На это коротенькое время Максим с Марком остались одни.

– Ну что? – улыбаясь, произнёс Максим.

– Что?

– Я здесь, как ты видишь.

Да, Максим сидел за семейным столом и Марк не понимал: каким образом он здесь, за столом, в чистой рубашке. Неужто он и вправду знакомый отца – задавался вопросом Марк, так как толком ничего не понял из слов рассерженного отца, кроме одних нравоучений и обвинений.

– Я думал, ты лжёшь, что знаешь моего отца.

Максим лукаво улыбнулся и шёпотом предупредил Марка:

– Он не знает, что ты был в милиции.

– Ну, спасибо, – выдавил сарказм Марк, но ни он, ни его недовольное лицо не портили весёлое настроение Максима.

Позитив Максима зажигал весельем в доме всех, кроме Марка. Марк мало говорил и часто из-подо лба смотрел на весельчака Максима.

Так начался Новый год. Максим легко находил темы для разговора. Знал, какие шутки применять, чтобы развеселить Василия Ивановича и Мелиссу. Марку было не так весело, но он не покидал стола, словно не хотел оставлять Максима со своей семьёй. Марк побаивался Максима, особенно когда он брал в руку нож.

– Максим, передай-ка ножик, пожалуйста, – попросил Василий Иванович.

– О, без проблем. Внимание! – воскликнул Максим, чтобы все обратили свой взгляд на его руки. Максим подкинул нож вверх. В этот миг дыхание у всех сидящих за столом затаилось. Нож долетел практически до потолка, а затем начал падать вниз и впился лезвием в жареного цыплёнка, лежавшего на столе по правую руку хозяина дома. Это произвело впечатление на всех.

– Ничего себе! – удивился Василий Иванович.

– Вау! – восторженно произнесла Мелисса.

Марк промолчал. После этого трюка на его лице остался только страх.

– Когда-то давно учился их метать, – сказал Максим, подкинул нож вверх и потянулся за следующим.

– О нет, не надо, Максим, – встревожился Василий Иванович.

– Не волнуйтесь. Нож в моей руке безобидней Вашей вилки.

Максим ловко жонглировал приборами. Потом он взял вилку около пустой тарелки, видимо, приготовленной для Павла, и кинул её в мишень дартса. Дартс висел далеко, и вилка уверенно вошла прямо в середину цели. Такая способность насторожила Марка, сделав Максима в его глазах ещё более талантливо-опасной личностью. Других, это тока повеселило. Дальше, всё было ещё интереснее, потому что Максим в представлениях не останавливался: жонглировал бокалами, ловил нож зубами, проглатывал целиком целую ножку курицы. Максим производил впечатление на всех, кроме Марка.

Семейный ужин за столом, где всем есть о чём поговорить, кроме Марка.

– Вот мой любимый писатель Манн Дутье, – гордо заявляет Мелисса.

– Не слышал о таком, – задумывается Максим.

– И я что-то не припомню, – с задумчивым видом добавляет Василий Иванович, смотря в потолок. – А о чём он писал?

– О насилии.

Если кто шуршал или хоть как ни будь шумел, то после этого, все чуточку приутихли.

– Он всегда испытывает страх за родных, близких, свою любовь, в конце концов, если она конечно у него есть, и описывает это от лица главных действующих лиц: как боится за них, что им где-то там могут причинить физическую боль, оставить душевную травму, и всё такое. Так необычно, правдоподобно, и тем самым понятливо описывает, будто с ним это произошло. На самом же деле, этот страх генерирует та мизерная вероятность, что это ЯКОБЫ может произойти! Вы понимаете, какой это абсурд? Это как не летать на самолёте лишь потому, что есть ноль целых и семь миллиардная тысячная вероятность того, что ты можешь разбиться. И вот, этот самый страх, его просто переполняет, он его чуть ли не сводит с ума. С помощью этого острого чувства, он смог писать интересные истории, в которых очень точно передавал читателям жуткую атмосферу и переживания главных героев, ставших жертвами жестокого насилия. Короче, человек психически не здоров.

– Ну почему, может просто у человека такие вот страхи. Не стоит сразу судить и так жестоко умозаключать.

– Нет, – перебивает Мелисса отца. – Рекламные агенты делали акцент на психическое отклонение, и это как раз таки и привлекло в большей мере читателей.

– Может у него душевная травма?

– Выдуманная травма.

– Хм. Интересно, – и потянулся к бутербродам.

– От него долгое время уже не выходило ни одной книги, – продолжила Мелисса.

– Творческий кризис? – с бутербродом во рту, еле выговаривает Василий Иванович.

– Да нет. Творческим кризисом это не назовёшь. Кто-то писал, что он влюбился, то ли женился и детей завёл… В общем, теперь не хочет возвращаться в мир тьмы и ужаса, о котором писал. Другие толкали свою версию, типа он просто изменил своё абсурдное мышление. Мол, Манн понял, что любимые его люди могут быть убиты везде, всегда: где бы они ни были, в любую секунду – везде есть свой процент вероятности умереть.

– Вряд ли, как ты говоришь, изменил своё мышление и исцелился, – разламывая куриную грудку, излагает свою версию на этот счёт Максим. – Однозначно, этот писатель болен, и он никогда не излечится, а перестал писать потому, что вероятно стал бояться отдачи.

– Какой?

– Что найдутся такие слабоумные люди, которым захочется сделать дорогим ему людям то, о чём он так красноречиво писал в своих книгах.

– Не знаю, может быть. Я же говорю, для пиара или нет, о нём писали как о психически нездоровом человеке, страдающего такими фобиями как виргинитифобия.

– Виргинитифобия свойственно больше женскому полу. И как я понимаю, тут идёт речь о страхе не столько как о себе, а как о своих близких.

– Ну да.

– А что это за такое – вергинитифобия? – с трудом выговорил Василий Иванович.

– Это боязнь насилия, или изнасилования… что-то в этом роде, – подхватил Максим. – Он не столько боится смерти дорогих ему людей, сколько насилия над ними. Вполне вероятно он представляет как его любовь, его девушку, схватят, свяжут, будут над ней издеваться, и это побуждает его писать. Его муза – это ужас, смерть, насилие. Страх, есть двигатель его творчества. Как мне кажется, он стал осознавать, что кто-то, начитавшись его книжек, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО захочет сделать с ним что-то подобное, о чём он писал. Поэтому писатель и прекратил свою творческую деятельность.

– Ну не знаю, – с сомнением в голосе, говорит Мелисса. – Его книги показывают людям страх. То есть… открывает людям ужас насилия, этот кошмар. После его книг хочется видеть мир добрым и хорошим. В его книжках всё: педофилия, однополые насильственные злодеяния…

– И этот страх, – подхватывает Максим, – который возникает при чтении, как бы строит в людях агрессию на тех, кто обижает кого-то.

– Именно! – указывая пальцем вверх, ещё больше увлекается беседой Мелисса. – Люди, начитавшись этой ереси, мечтают видеть в мире добро, насытившись вдоволь кошмаром из книг. Они начинают видеть мир ярким, добрым, вспоминая и сравнивая с тем миром из книг. Люди понимают, что они не далеки от того ужасного мира из книг. То, что творится в вымышленном городе Манна Дутье, на самом деле далеко не фантастика. Люди, понимая это, начинают бояться, а когда боятся то меньше хамят, грубят, вступают в драки. Случаи агрессии в отношениях между людьми значительно сокращались, благодаря литературе Манна Дутье.

– Хм. Это интересно, – заинтересовался даже Василий Иванович.

– Конечно, интересно! Такова была политика Манна Дутье о его книгах. Главная цель – это настроить людей против насилия, возненавидеть тех, кто несёт в этот мир непосредственно само насилие.

Марк, тем часом, абсолютно молчал. Он один не был вовлечён в беседу.

– Ему получилось донести эту идею до читателей, только вот не сразу: его долго не печатали, – продолжала с восхищение говорить Мелисса о своём любимом писателе.

– Интересно почему? – поинтересовался Василий Иванович.

– Писал с ошибками, иногда в рифму – короче абы как: не как настоящий писатель, но он нёс в книгах отличную идею! Его очень долго никто не желал выпускать… ну… то есть печатать. Благо, эту идею всё-таки подхватили и продвинули одни редакторы.

– Интересно. Надо почитать, – опёршись подбородком на ладошку и локтём на стол, задумчиво вымолвил Василий Иванович, переваривая дочкины слова. – Я думаю, его не выпускали ещё в связи с тяжёлой темой. «Книга, которая наталкивает людей думать по-другому, благодаря насильственной тематики» – в это не легко поверить. Очень сложная тема… очень сложная.

Максим улыбнулся. То, что сейчас рассказала Мелисса про писателя, о его идеи помочь миру через чёрное творчество – смешило Максима. Он сейчас думал о том, какой же писатель идиот, и Мелисса тоже, раз уж верят в это.

– Манн Дутье, – задумчиво промолвил Максим. – Интересная фамилия. Имя Манн мне понятно, а вот Дутье?

– А это, по-моему, если не ошибаюсь, выдуманный им псевдоним, – резко выдает Мелисса, словно абсолютно всё знает о нём, кроме одного:

– Теперь вот Манн Дутье не пишет. Оставил свой творческий путь, и никто не знает, что там на самом деле у него произошло. Может психиатры запретили писать, чтобы вообще с катушек не сошёл, или в дурдом попал – никто не знает. Интервью он никогда не давал, да и близких его никто не знает.

Осторожно, чтобы Максим не заметил, Марк искоса поглядывает на Максима. Максим, хмуря брови, злобно улыбается.

Максим знает, что Марку неприятно его присутствие здесь, и это его очевидно бодрит.

– Пап, а когда Ты уже начнёшь? – в отличном настроении, никак не умолкает Мелисса.

Василий Иванович скрестил руки и посмотрел в потолок.

– Что начнёт? – спросил Максим.

– Свой творческий путь! – подсказала Мелисса.

– Вы пишите? – обратившись к Василию Ивановичу.

– Когда-то писал, – гордо отвечает Василий Иванович, – теперь нет. Муза ко мне больше не приходит.

– Нужно вернуть её! – предложил Максим.

– И Манну Дутье тоже, – добавляет Василий Иванович.

– Хорошие же строки получались, – сказала Мелисса.

– А вы Мелисса, где работаете? – обратился Максим к Мелиссе.

– В школе, преподавателем русского языка, – отвечает она.

– А до этого была главным помощником редактора центрального республиканского издательства, – подсказывает отец.

– Уго! – удивился Максим. – Однако вы грамотный человек, как я полагаю.

– Ещё какой, – загордился Василий Иванович. – Она раскусила не одного графомана, так что необразованного бумагомарателя она видит сразу.

– Пап, – вылила Мелисса, – не преувеличивай. Я работала помощником редактора, – повернувшись лицом к Максиму. – Потом захотела работу поинтереснее, повеселее. С детьми всегда всё веселее. Утренники, выпускные вечера, постоянный смех из коридора. Школа – это место непрекращающегося позитива. Я там работаю с улыбкой на лице, и это главное. А что так интересует моё место работы?

– Ну, раз уж ты заговорила об отце как о писателе, и ты оказываешься учителем русского языка и плюс ещё бывшим редактором издательства, значится, говоришь действительно ДЕЛО. Творчество отца, по-видимому, не бездарное. Ваши слова миледи, это не пустой лепет! – улыбаясь Мелиссе, говорил Максим.

Между Мелиссой и Максимом становился уж больно милый разговор. Марк хотел разорвать эту цепочку, но отец перебил, и не из-за того, что он это тоже заметил:

– Мелисса! А я и не знал, что ты читаешь такие страшные книги? – переводит на другую тему Василий Иванович, дабы чтоб больше не говорили о его неудачном творческом пути.

– Да. Так и не скажешь, что эта девушка могла читать такую ужасную литературу, – подхватывает Максим.

– Вот если бы я была унылой, мрачной, с большими синяками – тогда бы подумал?

– Может быть, – отвечает Максим.

Такие вот беседы велись за праздничным столом, за которым молчал один лишь только безыскусный Марк. Никто не реагировал на его неучастие в разговоре, оттого ещё больше гневался он. За столом его уже заменили, а как будет, интересно, в остальном?

Марк искоса посматривает на Максима, потом на отца.

– Пап, – окликнул Марк отца. – Сколько времени ты знаешь Максима?

– А что такое? – не понимая к чему этот вопрос, спрашивает Василий Иванович сына, так как вроде бы Марк должен догадываться, сколько времени они знакомы. – Часа два-три наверно.

Ответ от папы Марк услышал разоблачающий: Максим никакой не знакомый Василию Ивановичу! Марк понял, что Максим владеет правом находиться за столом исключительно за счёт того, что он его друг. Ну что тут скажешь – молодец! На язык он оказался подвешен, раз уж трапезничает с отцом, к которому, похоже, вошёл в доверье.

– А как вы познакомились? Расскажите, – предложил хорошую идею Василий Иванович, на которую, Марку стало как-то не хорошо, а Максиму, судя по его выражению лица – наоборот.

Два якобы друга, Марк и Максим, обменялись совершенно разными взглядами. И тут, в этот миг, стучатся гости в дверь. Дом наполняется соседями, возгласами приветствиями, и бурными разговорами. К счастью, история знакомства Максима и Марка останется ещё на какое-то время тайной.

Разговоры, смех, звон рюмок тут и там в уютном, тёплом доме. Этих гостей не надо было развлекать: они сами развлекались и развлекали хозяев. Все были в общении и радости, кроме двоих. За столом сидят четверо: двое из них какие-то старые знакомые Василия Ивановича, двое других – Марк и Максим, который всё ни как не мог наесться. Марк сидит и смотрит, как Максим, точно с голодного края, жадно лишает куриную кость мяса. Смотрит и думает, как же легко ему удалось проникнуть в дом. Максим владеет очень опасной информацией. Нельзя чтобы она дошла до Василия Ивановича, а то иначе будет плохо.

Максим поднимает глаза и улыбается. Знает, что Марк боится, как бы Василий Иванович кое-что о нём не узнал. Начинает противно кривляться Марку в лицо, одновременно жадно пожирая пищу заработанную его не молодым отцом. Мелисса это заметила.

– Интересно. Вы любите друг другу кривляться, или просто на спор противную водку пьёте? – поинтересовалась весёлая Мелисса.

– Прямо в точку, красавица! – ответил громко Максим, так как в доме было довольно-таки шумно.

Мелисса подсела к Максиму, и они стали болтать. Она рассказывала про гостей, мол, у них в доме так каждый год, и скорее всего через пару минут они все двинутся в следующий дом.

Марк стал дико ревновать. Они так мило беседовали, что хотелось подбежать и ударить Максима бутылкой по голове, чтоб он забыл этот дом и кто в нём живёт. Но максимум что он смог сделать, это удалится из-за стола, чтобы не видеть Максима и Мелиссу вместе.

В туалете Марк несколько раз умылся. Вспомнил тот момент, когда Максим в одиночку смог разогнуть решетку тюремной камеры, как странным образом появился за спиной на дороге, когда Марк пытался от него убежать, и вспомнил взгляд Максима, когда оставил его на улице, а сам уходил в дом. Подобный взгляд Максим кидал на Марка когда они сидели за столом.

Марк испытывал отвращение к Максиму, и злость на Василия Ивановича за то, что он не прогнал Максима. Марк чувствует опасность. Максим кажется странной и непредсказуемой личностью. Большая проблема в том, что такие ощущения испытывает только он, остальные – нет. Василий Иванович и Мелисса, кажется даже очень рады, что с ними Максим, хотя всегда по семейной традиции они встречают новый год исключительно в узком семейном кругу: никаких других родственников, и естественно друзей, даже очень близких. Максим невероятно болтлив, и это здорово ему помогает, пока что. Это не может быть на долго. Каким бы хорошим и приятным парнем он не был, Марк на сто процентов уверен, что скоро Максиму придётся уйти, в крайнем случае на рассвете.

Когда Марк вышел из туалета, настроение его ещё больше испортилось. Не из-за того что гости ещё не ушли, а потому что всё внимание находящихся здесь людей было сосредоточено на Максиме. Он травил очень смешные шутки, которые никто не желал прерывать. Настоящий комик!

Физические навыки Максима, дали Марку задуматься: не из цирка ли он сбежал? Будущее, то есть сейчас, открыло занавесу и показало, что это были не последние таланты Максима. Марку стоило было давно догадаться, что Максим актёрская личность. Так убедительно рассказывать истории, быть мастером убеждения, и ловко подбрасывать ножи, может только воистину талантливый человек. Интересно было бы посмотреть, о чём они с Василием Ивановичам говорили, когда его не было рядом, и самое главное КАК он ему что-то там рассказывал. Не хочется Марку признавать, но отличную актёрскую игру Максима было интересно смотреть и слушать. Максим нравился всем.

Спустя ещё какое-то время, гости стали покидать дом Василия Ивановича. Василий Иванович отказался присоединиться к походу друзей, а остался дома. У него отличное настроение. Максим всех здесь здорово повеселил, особенно хозяина дома.

Марк подкидывает дрова в камин, оглядывается на Мелиссу и Василия Ивановича. Ему стало интересно: Максиму, как он понимает, они доверяют, а вот ему? Они так с ним любезничают, у них столько стало общего, что у Марка начинает возникать такое чувство, будто всё это ведёт к тому, что ему придётся ещё попотеть, дабы заполучить уважение и внимание от отца больше, чем оно уже есть к Максиму. Марк начинает корить себя, что плохо относился к отцу и не уделял должного внимания сестре, что был плохим братом и сыном, стал жалеть и понимать многое, приревновав бродягу Максима к семье. Что-то стало подсказывать, что если Василий Иванович станет перед серьёзным выбором между ним и Максимом, то он серьёзно задумается. Марку становится страшно, что какой-то бродяга пускает корни в его семью, и неизвестно, что у него там на уме. Возможно, страх сгенерирован ревностью. Марк стал чувствовать себя здесь лишним. На него совсем не обращают внимания, будто его здесь и не существует вовсе. С такими негативными ощущениями сидеть и помалкивать дальше, он больше не мог. Марк встаёт и медленно направляется в сторону кухни, ожидая, когда хоть кто не будь, спросит: «куда же ты?», но никто не спросил, будто про себя думают: «ай, пускай идёт куда хочет…».

Максим… как же тебе удалось внедриться в семью, заслужить уважение Василия Ивановича и чем-то угодить Мелиссе? Как же тебе удалось проникнуть в этот узкий круг доверия?

Ещё с самого начала Марк задавался вопросом: почему у него ничего не спрашивают про Максима, к примеру: что он за человек, как он относится к нему, и можно ли ему доверять? Нет – абсолютно ничего не спрашивали, словно что-то хорошее прочитали на лице Максима и полюбили его за это. Чем же он всем так угодил? Может потому что он отлично понимает людей?

С того момента как Максим вызволил его из камеры, Марку стала казаться, что он разделяет все мысли с ним, будто всё что приходит ему в голову, уже есть у Максима. Непонятно как, но также он найдёт подход к каждому, и даже к Василию Ивановичу, у которого всегда был страх перед людьми, которые суют нос в его дом и его семью. Василий Иванович относился к своим взрослым детям как к младшим школьникам. Боялся, что кто-то дурно на них повлияет или навредит им. Василий Иванович всегда твердил, что у нас есть семья, и только семья, и все сплетни должны ходить исключительно вокруг неё: в семье никто не сплетничает, и никто не наговаривает друг на друга, иначе это уже не семья. С Марком, никто не захотел пошушукаться насчёт Максима, дабы лучше узнать этого человека, а значит, он уже в семье.

Шампанское путало мысли Марка. Мелисса всего лишь из вежливости уделяла должное внимание гостю, но Марку казалось, что она смотрит на него как на брата, или… как на кого-то ещё!

Мелисса?! Может он нравится ей?! Только не это!!! – кричал внутренний голос Марка.

«Не стоит впадать в панику. На рассвете он уйдёт» – говорил себе Марк, желая это все сердцем.

Марк повернулся и ещё раз посмотрел в сторону хохота, где за праздничным столом сидели и сверкали улыбками дорогие ему люди, кроме одного. Опустил глаза вниз и увидел под окном, за шторой, на полу, лежали тряпки, которые когда-то были надеты на Максиме. Денег в карманах этих вещей быть по идеи не может, а бриллианта или иного драгоценного камня так точно. Отец дал Максиму своих вещей, и немного, конечно, вещей своего непослушного сынка, то есть Марка. Значится, эти лохмотья можно выбросить – решил Марк, и стал сгребать все вещи в кучу, кроме рюкзака. Марк только собрался уносить их из дома на мусорку, как тут подскакивает Максим и предлагает, для пользы дела, занести ещё его странный рюкзачок, и не на мусорку, а в комнату наверх. Марк не собирался, но видимо придётся, поскольку Василий Иванович ничего не сказал, улыбчиво наблюдая за ним и Максимом.

Максим возвращается к столу. Пока Марк тащит его рюкзак и вещи, они сидят за столом и что-то шутливо обсуждают и смеются, что было достаточно таки очень неприятно. Добравшись до комнаты, Марк заходит внутрь. Не включая свет, ногой захлопывает за собой дверь. За спиной, за закрытой дверью, где-то там внизу слышит смех.

Марк тяжело вздохнул.

В комнате темновато. За окном снегопад. Он здесь один и так даже лучше.

– Куда же это все сгрузить? – думал вслух Марк, окидывал взглядом углы комнаты, которые были куда чище, чем эта одежда. И тут он услышал, как Василий Иванович, его любящий отец, слегка пьяным голосом предложил Максиму остаться:

– Хороший ты человек, Гольгомерзов. А слушай, оставайся-ка ты у нас!

– В принципе-то можно, – без колебаний, ответил Максим.

Услышав это, вещи из рук сами кинулись на пол, а рюкзак на ногу. Марк запрыгал от боли. Боль спровоцировала злость, и Марк ударяет по рюкзаку ногой.

Боль удвоилась.

– Небось, специально так крикнул, чтоб я услышал, – говорил с пустотой Марк.

От бесполезного удара по рюкзаку ногой, из него выглянул край того самого твёрдого предмета, от чего рюкзак был такой тяжёлый, квадратный и твёрдый. Марк заинтересовался. На что бездомному бродяги таскать на себе такой не компактный саквояж? Марк присел, пальцами потрогал то, что выглянула из сумки. На ощупь оказалось дерево.

– Что за чёрт? – недоумевая, прохрипел Марк. Понемногу стал стягивать рюкзак и доставать в свет его нутро.

«Пиратский сундук? – да нет… хотя, пока что немного похож» – доставая деревянный предмет, размышлял Марк. – «Что за вещь, и зачем она ему?».

Максим для Марка становится человеком ещё более загадочным. Личные вещи, верней одна единственная и большая, делает его ещё более подозрительной личностью.

Освобождая ЭТО от рюкзака, перед Марком возникает деревянный, слегка погнивший ящик. От грязи и времени он приобрёл тёмно-серый цвет, что также поднимало у Марка интерес. Этому саквояжу лет сто, а то и больше.

Марка начинала терзать таинство нутра. Что же там, внутри? – вопрос очень хороший.

Поднялся пульс. Марк принялся освобождать дальше. Стянул полностью всю лишнюю ткань, поднялся на ноги и увидел у себя в ногах самый настоящий, старый гроб!

– Большой, тяжёлый рюкзак…

Вот почему рюкзак Максима имел такую странную форму – из-за гробика внутри.

Дабы не привлечь излишнее внимание, Максим натянул на гроб рюкзак, запихнул в него ещё каких-то тряпок, дабы немного изменить внешнюю форму рюкзака, и вот так вот странствует по свету, но зачем? Зачем таскать такое большое хранилище для вещей, если их можно просто кинуть в рюкзак без этого гроба, или хотя бы взять пластиковую коробку, дабы хоть немного избавиться от лишней нагрузки – гроб не лёгкий.

Медленно, будто может быть горячий, Марк притрагивается ладошкой и ведёт по нему. «Интересно, что за дерево? Что за оно?» – задаётся вопросом Марк, не в состоянии определить ни классификацию, ни род, словно не совсем из дерева сделан гроб, а даже если и из него, то точно не из обычного: редкого дерева, какое будет храниться под землёй веками, и никогда там полностью не прогниёт. Дерево, которое будто было когда-то давным-давно выращено самим графом дьяволом!

Максим, тем временем, внизу, за столом, развлекал фокусами одних из самых добрых в этом городе людей. Через дверь Марку был хорошо слышен их восторженный смех. Они выпивали и смеялись. Максим показывал им один из самых интересных и простых для него фокусов – поедание тарелок и стальных вилок. Потом он плавно перешёл к еде, демонстрируя, как может заглатывать жареную курицу чуть ли не целиком, и выпивать бутылку водки залпам, и что неудивительно, фокусы с едой и выпивкой у Максима получаются гораздо лучше.

– Невероятно! – смеялась и одновременно восхищалась Мелисса.

– Ничего удивительнее я не видел! – удивлённым голосом лепетал Василий Иванович.

– Я ещё и гадать умею, – хвалился Максим, на что улыбающийся отец и дочь примолкли. – Некоторые говорили, что мои гадания сбываются.

– Некоторые – это меньшая или большая масса? – точно с подколкой, поинтересовался Василий Иванович.

– Те, которые во второй раз попадались мне на глаза в этой жизни.

– Интересно… – поглаживая подбородок, сказал Василий Иванович. – Не любите сидеть на месте?

– Терпеть не могу. Верней… пока не научился.

Василий Иванович покачал головой, мол «понятно».

– Так что… кому погадать? – предложил Максим.

Мелисса посмотрела на отца.

– Нет-нет-нет… Паше это бы не понравилось, – поднялся со стола и пошёл к телевизору. Мелисса и Максим остались наедине.

– Вот и наш тет-а-тет? – напомнил Максим, подсаживаясь к ней поближе. Она, посмотрев в сторону отца, который сидел в пару метрах от них перед телевизорам, под-хи-хи-кивая ответила, подсаживаясь к нему поближе:

– Почти, – и протянула руку.

Красивая, нежненькая ручка папиной дочки. Максим не сразу взял её в свои грубые лапы, а когда взял, то очень долго рассматривал, будто уже видит будущее, но на самом деле, он пока что просто любовался женской красотой. Мелисса, смотрела на его руки: волосатые, грязные, с обгрызенными ногтями. Руки работяги, у которого нет дома. Руки человека, которого здорового помотала жизнь по белому свету.

Максим смотрел на беленькую, нежненькую кожу Мелиссы, и не удержался от соблазна поцеловать её в кисть. После отпустил.

– Извини, – с печалью в голосе произнёс он.

– За что?

– Твоё будущее я сказать не могу.

– Ничего не видишь?

– Не вижу… ничего. Темнота.

Мелисса поняла, что у Максима ничего не вышло с гаданиями, но на самом деле у него проколов не бывает.

В этот момент к их столу подходит Василий Иванович.

– Ну что там с будущим, господа?

– Оттого оно и будущее, что будет… в будущем, – без задора произносит Максим.

– Тогда выпьем. За будущее! – поднимает над столом полную рюмку водки глава семьи.

– За будущее, – подхватил Максим, а за ним повторила Мелисса.

Максим не просто гадает по руке, разглядывая линии как все, он просто-напросто смотрит в руку – и видит. Сейчас, он не видел на руке Мелиссы ничего, и он знал, что значит, когда у человека не видно будущего. Знал, но не хотел портить праздник себе и заодно окружающим, расстраивая единственную барышню в доме.

Марк, тем временем, занимался довольно интересными, но не приличными вещами. Лазить в чужой собственности всегда любопытно, ну а сейчас, перед такой загадочной вещицей, которая принадлежит такому подозрительному лицу – это был вообще завораживающий соблазн, который ну ни как не в состоянии удержать внутри себя.

Гроб, он кажется очень старым. Похож на тот, который находят пираты на необитаемом острове. Что же там внутри чёрт подери? Что за тайна хранится внутри гроба, который ещё не под землёй? Или может он УЖЕ не под землёй?!

На помощь диким мыслям приходит логика: человеческого трупа быть не может – Марк не занёс бы его сюда один, если конечно исключить тот вариант, что гробу несколько столетий и тело внутри высушено до неузнаваемости. Это конечно ничего не меняет, но скорее всего так и есть. Может там труп животного? Интересно, не занимается ли Максим такими вещами как жертва приношение? Кто знает… А вообще, зачем гадать – проще поднять крышку и взглянуть внутрь.

Руки приблизились до крышки и там же остановились. Странные чувства внутри появились: тревога, лёгкая тошнота, головокружение, и что-то ещё, горячее и тёплое в груди, в области сердца, которое колотится сейчас, словно перед смертью, и голова в придачу как-то странно и непонятно где-то там внутри зудит. Руки слегка дрожат, но почему? Адреналин? Наверно – да. Марк чувствует себя жертвой фильма ужаса, где есть ящик, размерами и формами похожий на гроб, и неудачник, то есть он, который, по сути, всегда был смельчаком, а сейчас трусит как девчонка, и, наверное, как это обычно бывает в фильмах ужаса, скоро умрёт. Необычайно непривычно ощущать себя щенком перед этой деревянной коробкой. Этот гроб, и его внешний вид, невероятно смущает и привлекает одновременно. Сейчас такой на складе ритуальных услуг не найдёшь. Подобный гроб если и сделают под заказ, то за очень большие деньги, да и кому он такой нужен, если только для кино. Марк видел немного похожий гроб в фильме про дикий запад. Этот, кажется ещё более древним. Откуда же он у Максима? Неужто действительно отрыл в земле? Кое-где засохшая на нём давняя грязь, и в общем внешний вид говорит – да, он был опущен на дно ямы, ещё в девятнадцатом веке.

То, что этот гроб не для обыкновенных вещей – это точно. В крайнем случае, там должен храниться пулемёт – сделал умозаключение Марк.

Ещё одна грязная мысль родилась в голове обеспокоенного Марка: что если этот гроб был выполнен по заказу какому-то знатному богачу? То есть, Максим, отрыв его хочет шантажировать богатых наследников, чтоб те хорошо заплатили ему за останки их любимого родственничка!

Если это действительно гроб, а не ящик похожий на него, то внутрь, скорее всего, опустили худощавого, невысокого человека.

Воображение рисует ужасные вещи в голове Марка: сырое помещение с каменными стенами, похожий на подвал, тусклый свет, много людей в одеянии девятнадцатого века; посередине помещения этот гроб, а в нём, лежит худенькая девочка в белом платье.

Представлять такое лучше не стоит. Марк зажмуривает глаза, потом открывает. Поднялся пульс, на спине образовался пот, и это есть страх. Сильное желание посмотреть что внутри – раздирает тело изнутри. Медлить нельзя. В комнате находится человеческий труп! Или то, что осталось от трупа – не важно. Эти факты пыль по сравнению с тем, что тот самый псих, который отрыл его в земле, сейчас трапезничает с семьёй внизу!

Вандализм, шантаж, или тут история куда серьёзнее – будет известно, когда крышка гроба откроется.

Собравшись с духом, Марк попробовал поднять крышку.

Не поддалась. Просто так она не открывается: где-то должны быть маленькие затворчики или шпингалетки. Марк постарался отыскать что-то похожее пальцами на краях снизу крышки. Нащупал маленькие, слегка ржавые крючочки. Попытался их подёргать в разные стороны, потом провернуть. Поддались только после небольшого усилия. Марк попробовал поднять крышку снова. Она шевельнулась, и это значит, что он может отворить и посмотреть тайну Максима, прямо здесь и сейчас, пока Максим не вспомнил, почему так долго нет Марка и не примчался сюда. Несомненно, Мелисса сейчас его отвлекает: он очарован её светло-русой красотой.

Марк наострил уши, и если они не подводят, то за дверью никого нет. Можно продолжать.

Аккуратно, словно хрусталь, стал поднимать крышку этой исторической вещи. Образовался скрипучий звук, из-за чего замедлился, но останавливаться не стал. Спустя четверть минуты, крышка была полностью откинута назад.

Гроб открыт!

Шквал пыли, как не странно, изнутри не хлынул, хотя гроб, всем своим внешним видом на это намекал. Марк замирает, увидев внутри старого гроба не человеческую материю или то, что от неё осталось, а библиотеку книг, издание которых наверняка было очень старое. Там их лежало много: потёртых, истрёпанных, выцветших временем. Первые попались на глаза книги знаменитого писателя Франца Кафки. Далее, Марк достаёт какую-то порванную книгу. Обложки на ней нет. На первой странице сплошной текст, вверху жирно написано «введение». Пролистывает дальше. Это оказывается какой-то роман. В конце изложена частичная биография писателя с портретом. Когда-то в школе Марк видел уже это лицо с моноклем в правом глазу, а когда под портретом увидел имя, то тут же вспомнил – Михаил Булгаков. В таком же переплёте лежали ещё книги, того же автора. Около них, Марк заметил книгу Николая Гоголя с его портретом на обложке. Взял её в руки, полистал. Возникло ощущение, что она вообще была не из редакции: буквы не печатанные, а рисованные. Затем рассмотрел переплёт и понял, что эти страницы собственноручно собирались в кучу и подшивались, а это означает, что книгу полностью делали руки, а не печатные машины.

Подобных самодельных книг тут было много. Некоторые, казались изрядно старыми, точно им было пару сотен лет: листы жёлтые, рябые, не ровные, вшитые нитками в твёрдую, толстую обложку. Если они были не из музея, то им только там и место, а не здесь: в старом, сером гробу.

Внешне, Марку эти книги нравились: время их сделало изысканными. Это вызывало интерес к книге. Хотелось взять и почитать только за счёт того, что они были очень старыми.

Одну за другой, Марк доставал и разглядывал, пока на самом дне не нашёл то, чего уж точно не ожидал тут найти. Всё что угодно, но только не это.

На дне гроба, под старыми книгами, среди паутины и пыли, был утаен стальной трезубец!

У Марка перевелось дыханье. Дух захватывало, смотря на него. Не для книжек, а для трезубца стального, нужен был Максиму этот небольшой гроб. Трезубец, точно оторванный из рук морского бога Посейдона, лежал здесь, в гробу, на самом дне. До сих пор концы его острые, хотя однозначно, время большое прошло, когда легла его могущественная сталь на дно этого гроба, от чего он стал толи немного ржавый, толи просто серый.

Марк его ещё не взял в руки, но, какой-то силой, какой-то таинственной мощью от него несло.

Маленькие с длинными лапками паучки, бегающие по трезубцу как по древней мачте затонувшего корабля, наплели здесь кучи паутины и нанесли немало пыли. Трезубец большой, толстый, по внешнему виду скажешь наверно что тяжёлый, но не поймёшь, пока не оторвёшь его от деревянного гроба.

Марк склонился, наклонился, и подул на него. Паутина, пыль, а вместе с этой массой и маленькие паучки, стали разлетаться в стороны. Очам открылся истинный вид трезубца, не маскирующийся под годовыми частицами пыли и паутины. Неокрашенный, не полированный, не хромированный, но чем-то стойким обработанный. Кое-где покрыт лёгкой, еле заметной бороздой ржавчины. Ко дну ящика прикреплён двумя маленькими проволочками. Марку захотелось подержать его в своих руках. Трезубец казался не какой-то там детской игрушкой или заводской поделкой, он был изготовлен чем-то непростым, кем-то талантливым, и для кого-то плохого. Злом несло от этого господствующего посоха, и был изготовлен для зла, и ждёт он, зла. Марк чувствовал это. Попутно с этим чувством, разгоралось желание. Непонятно для чего, Марк всем сердцем хотел заполучить трезубец. Он перестал слышать свой разум. Соблазн велел любой ценой забрать эту вещь у его хозяина. Наверняка Максим просто так не расстанется с этой вещицей. Наверняка он дорожит им, НО, по-видимому, не сегодня. Позабыв как надо думать, Максим валялся на диване с полным животом еды и тупо пялился в телевизор с новогодними передачами, при этом, старался зубочисткой что-то достать у себя из зубов. Плохо получалось, но он старался. Глаза смотрели в экран, но мозг не хотел понимать то, что там в нём происходило. Алкоголь растворил силы. Глупый был фокус показывать всем, как он может выпить бутылку водки залпом за один заход, тем более, когда до этого им было поглощено шампанское и вино. Теперь, в его желудке адская смесь, которая выведет из строя самого стойкого. Максима, пока что просто повалило на диван, и, в каком-то смысле, отключило ему мозг. Тем временем, на втором этаже, Марк, приближался к ледяному металлу трезубца. От трезубца веяло холодком, словно внутри его жила смерть. Марк медленно потянулся до него, но за грань остановился, подумал, и отступил.

– Кто же на самом деле этот парень?

Взор падает на высеченные буквы внутри ящика. Немного потерев, стала видна запись, прочитать которую он не мог.

– Латынь… – узнал язык Марк. В детстве, школьный предмет, который более-менее ещё как-то его привлекал, была история. У него до сих остались книги по фашизму, древнему Риму и парочку словарей, один из которых латинского языка.

Листок бумаги, ручка, и словарь латинского языка. Много времени это не отняло. Интерес бурлил в жилах Марка как никогда. Он набросал слова и перевёл: «Да станешь отныне ты вечным».

Марк прищурился, читая фразу, и хрипло произнёс:

– Твою мать… Откуда этот гроб?

Любопытство рвало на части: откуда у Максима этот гроб, и что за история с ним связана?

Марк не стал притрагиваться к железяки. Закрыл крышку гроба, поднялся и вышел за дверь в самую большую комнату дома.

Тишина и темнота.

Впереди лестница, внизу праздничный стол. Комнату освещает только красный свет от камина, в котором горело берёзовое бревно. Тишину нарушает потрескивание дерева в огне. Максима не видно. Марк не торопится вниз, а стоит и высматривает всех остальных. В свете огня замечает, как Мелисса и Василий Иванович лежат на диване. Пламя в камине бросает свет на их спящие лица. Их грудные клетки не вздымаются вверх. Они лежат, будто мёртвые! Встревожено Марк спускается вниз и бежит к телефону. Он оказывается не рабочим. Это прибавило ему паники. Второпях накидывает куртку, быстро обувается и бежит на улицу в поисках помощи, но за порогом останавливается. Там находится Максим.

– Далеко собрался? – Марк остолбенел. Максим, смотря ему в глаза, злостно улыбался. – Пошли, пройдёмся по улице.

Дверь открыта настежь. В этот миг, позади его, в доме, Мелисса во сне переваливается на другой бок. Она жива.

Максим предлагает пройтись по новогодним ночным улицам? С чего бы это! Соскучился по дороге? Не может более трёх часов сидеть дома, или его кто-то выгнал? Поссорился с Василием Ивановичам – вряд ли, с Мелиссой – тоже маловероятно, если только он не стал к ней приставать.

Марк попросил Максима подождать его снаружи. Закрывает дверь изнутри, подходит к дивану, приближается к сестре и папе. Они лежат, как трупы. То, что они дышат, так легко и не заметишь.

– Не буди их, – послышался голос из-за угла между кухней и лестницей наверх.

Марк отступил от спящих, поднялся и увидел, как в тени кто-то стоял.

Кто это – не видно. Единственное что, этот человек с бородой и длинным волосом. У Марка в мозгу возник старый, уже позабытый им образ, его страшных детских представлений.

Таинственная история трезубца пошатнула нервы Марка. Теперь, страху было легко одолеть и завладеть его самоконтролем. Алкоголь помутнил взор. Всё это привело к тому, что мистический образ, нарисованный ему воображением ещё в детстве, напугал своим внезапным появлением и сейчас. Образ старославянского грозного мужика с длинными волосами, чёрной бородой и едкими глазами. Этот образ, воображение Марка частично переняло с портрета Григория Ефимовича Распутина, дорисовав зловещую хмурость и горящие, как от тусклого света луны глаза.

Славянский демон прибыл в явь из царства мёртвых только в мозгу и глазах Марка. Когда бородатого человека, благодаря свету, стало видно лучше, Марк всмотрелся и узнал в нём своего брата Павла. Церковное длинное одеяние, одухотворённое лицо с аккуратной бородкой. Павел вышел из тени на свет огня. Его чело было мокрое: толи он так торопился домой что вспотел, толи это растаявший снег ещё не сбежал с его кожи.

Марк увидел брата и успокоился. Не стал будить сестру и отца, как он и попросил. В других обстоятельствах, просьба Павла, как обычно разозлила бы Марка, но не сейчас. Марку всегда кажется, что Павел командует.

– Пошли, отойдём, поговорим, – предложил Павел.

– Мне надо идти.

Вдвоём посмотрели в окно, за которым медленно спускался вниз по лестнице Максим.

– Кто этот господин? – поинтересовался Павел.

– Знакомый.

– Знакомый?

Павел смотрел в сторону Максима, и вода на его лбу исчезала, будто испарялась о тревожной мысли в голове. Глаза Павла были полны тревоги. Смотря в них, Марка осенила мысль, что это Павел прогнал Максима, но почему и как? Представить, как Павел кого-то гонит, или хотя бы просит уйти из дома – как-то не представляется. Может быть, дело в том, что Павел священник, а Макс атеист и еретик – вот почему Максу не сидится дома: его гонит сам тот факт, что в доме присутствует верующий?

– О чём вы с ним говорили? – спросил Марк.

– Ни о чём.

– Не о чём? – удивился Марк.

Павел замолчал, смотря туда же, в окно. В его глазах читалась тревога, и ответ на Марка вопрос:

– Я подошёл к нему, представился, но он меня проигнорировал. Спросил про его здоровье, но он всё равно молчал. Улыбнулся мне в лицо и повернулся спиной. Может, он пьян?

– Вряд ли.

– И не сумасшедший – это видно.

– Почему это тебя так зацепило?

– Он подал мне знак, под предлогом: мы поняли друг друга без слов, и ему здесь не место, невзирая на то, что Я такого и ДУМАТЬ себе не позволял.

Павел сам на себя не похож. Как ни странно, Максим пришёлся ему очень даже не по нраву, хотя Павел видел хороших людей абсолютно во всех.

– Может я был неприветлив.

– Что значит, неприветлив?! – с удивлением спросил Марк. – Когда это ты был неприветлив?!

– Не знаю… Ничего не знаю. Мысли путаются. Что-то… мне… нехорошо.

Павел присел. Марк принёс ему воды.

– Остаться с тобой? – проявляя заботу, спросил Марк и посмотрел через окно на улицу, где его ждал Максим. Павел посмотрел туда же. – Я же не могу просто прогнать его, закрыть за ним дверь.

Павел покачал головой, соглашаясь с братом.

– Я пойду? – ради приличия спросил разрешение Марк.

– Будь аккуратнее, – эти слова остановили Марка. В глазах Павла читалась всё та же тревога.

– Что с тобой такое?! – не узнавая брата, спросил Марк. – Такое чувство, что ты демона увидел.

– Всё в порядке, брат мой. Я, наверное, сегодня сам не свой. Прошу, не обращай внимания. Ступай. Проведи товарища и возвращайся.

Обычно Павел весёлый, улыбчивый человек, но сегодня его обдало кипятком уныния. Что с ним стало, чем он так встревожен – Марк пытать у Павла не стал. Желал поторопиться провести фокусника-проглота, пока тот не решил вернуться обратно, но тут, сзади послышались шаги. Это был папа. Чтоб не потревожить дочурку, он аккуратно встал с дивана и отправился на кухню к сыновьям.

– Пап, – обратился Марк к отцу. – Прости меня, – склонил голову, точно от стыда.

– За что? – спросил отец.

– За то, что обманул тебя.

– Когда?

– Когда сказал… – замешкался Марк, перед тем как изложить правду, но потом осмелился и рассказал: – Меня вышибли из работы. А ещё я сидел в тюремной камере. Максим помог мне.

Марку далеко не пять лет, но выглядел он сейчас именно на столько. Василий Иванович напряг улыбкой щетину на лице. Стал горд за сына, за его откровение.

Позабыл Василий Иванович вовсе это, когда говорят открыто, так как есть. Его сын, он же Марк, никогда прощенья не просил, и он рад, что настал тот день. Обнял его прилюдно, по-отцовски поцеловал, и сказал:

– Всё в порядке.

Павел улыбнулся.

Как же это здорово, когда в доме настоящая семья.

– Стоит быть благодарным Богу за такие тёплые слова, – сказал мягким голосом Василий Иванович.

– Но я же ведь ничего толком не сказал?

– Сказал… Сказал то, чего я ждал от тебя всю жизнь.

Отец улыбнулся сыну. Приятно на него подействовали эти слова. Наконец-то Марк облагоразумил. Может, это наконец-то пришедшая в него запоздалая взрослая пора? – подумал Василий Иванович, и крепко обнял любимого сына.

– Ты мой сын! Я люблю тебя, какой ты есть. Никто тебя мне не заменит.

Если можно было бы услышать тот незримый груз, который спал с Маркова сердца сейчас, после этих финальных слов отца, то наверно можно было бы услышать грохот, будто легендарный лайнер Титаник упал с небес на вершину Эвереста и покатился вниз. Марку стало значительно легче. Понял, что откровение – это довольно-таки «хорошо».

Павел улыбнулся и подошёл к ним ближе.

Пришёл Павел из церкви, а с ним и семейный очаг. Весь дом, опять как раньше, зацвёл былым семейным уютом. Никто не держат зла – все любят друг друга.

– Максим? – спросил Павел.

– Да, – откликнулся Марк.

– Он помог тебе?

– Да.

– Ясно… – затухающим тоном ответил брат.

– Так что на самом деле между вами произошло? – попытал у Павла, заметив, как он пребывал в расстроенных чувствах, хоть и старался не показывать этого.

– Я всё рассказал Марк. Я… Просто увидел в его лице, как моё общество ему показалось КРАЙНЕ неприятным, – сказал, опустив голову.

– Это вы про кого, про Максима? – спросил отец.

– Да, пап, – ответил Марк.

– Будь аккуратнее, Марк, – говорит Павел Марку. – Правильно выбирай себе друзей. Не водись, с кем попало. Прошу тебя.

Отец смутился на слова Павла.

– Да-да-да. Хорошо, я буду аккуратен, – ответил брат брату. – Я пойду? – спросил у отца.

– Давай, – дал позволение добрый пьяноватый папа и поцеловал сына.

Марк ушёл, и в доме тише без него стало. Павел медленно подошёл к отцу:

– Не нравится мне его друг.

– Чем же он тебе так не угодил? – с переменным тоном в голосе, отец у Павла спросил.

– Да я вот тоже не понимаю, но чем-то он мне не по душе.

– Не по душе? Что с тобой такое?! Я тебя не узнаю! – спросил с тревогой в голосе отец, так как такого он ещё не слышал от Павла.

– Я себя тоже… после того, как встретился с ним. Он непростой… наверно человек, – сказал с остановкой перед словом «человек», акцентируя на этом вниманье, будто сомневается Павел в нём, что он может быть и не человек вовсе.

Абсолютно чистую, без осадков, воздушную атмосферу, сегодня заполняют яркие, красочные салюты, и тревожат громкие, дружные, людские ликования. Если бы очи могли разглядеть звуковые волны, то сегодня они увидели бы не прозрачное небо и яркие звёзды, а поднимающиеся и затухающие в поднебесье кривые и ломаные линии звуковых волн. Если бы ночь могла противиться и реагировать на то, что люди не спят, а гуляют, то посмотрев вверх, сегодня можно было бы увидеть мерцание и зыбь потревоженного ночного, воздушного пространства.

Вся планета сегодня ликует, а кто-то тихонечко в сторонке ждёт, когда закончится это безумье, когда этот народ, в конце-то концов, стихнет да домой спать уйдёт – такие строки мог написать одинокий, всеми изгнанный, ожесточившийся старикашка, живший на улице Пугачёва в этот день. В день такого праздника, как Новый год, все на этой улице гуляют и пьют. Соседи вышли из домов, их детишки бегают кругами. Новогодняя ночь – отличное время для прогулки, но только не для Марка. Его раздражительность также как и снег, сейчас плачет проигравшими слезами. На улице не холодно. Снег посмел немного подтаять. Асфальт стал чистый, без снежных покровов, оттого, наверное, и ботинки Максима так громко стучат, шагая рядом с Марком.

«Так громко идти, это ещё надо уметь» – думал Марк, предполагая, что Максим, шагая рядом, стучит ими специально. Мол, Максим знает, что эти грёбанные ботинки должны были достаться от отца Марку.

В общем, отойдя ещё тока от дома, Марку уже не нравилась эта прогулка.

– Обычный бродяга? Это же ведь не так? – Максим держал молчанку. – Расскажи мне о себе: кто ты на самом деле?

– Кто я такой? – якобы смутился Максим. – Я не понимаю, что я должен рассказывать.

– О себе. Расскажи о себе.

– Эх… – нелегко вздохнул Максим, но всё равно, скромненькую улыбочку, но держал на своём морщинистом лице. – Я уже мало помню о себе, что такого было со мной в детстве.

– Я не про детство спрашиваю… – резко замолчал, потом передумал и сказал: – Хотя нет, расскажи о себе всё.

– Всё? – переспросил Максим.

– Всё.

– Ну, на самом деле кое-что я помню: это как ни с кем не дружил, как попадал в неловкие ситуации, как по вине других наказывался воспитательницами, как избивался старшими… – умолк, а позже продолжил, будто разумом ушёл в прошлое: – И ждал, в ночи ночной, когда все уже сладко спали, когда придут за мной, и жизнь моя существовать перестанет.

– Что за бред?

– Бред?! Отнюдь нет! – возразил Максим. Марк примолк. – Э-эх. Как вспомню… Чего я только гадкого не вытворял в ответ на то зло, что причиняли мне.

И что на всё это нужно было Марку сказать? Как реагировать?

За время их знакомства Максим практически всегда шутил. На лице висела устоявшаяся, злобная, хоть и не скалящая на всё лицо улыбочка. Серьёзности в его речи было мало. Манера говорить казалось не серьёзной, подразумевала сарказм, будто в конце слов стоит ожидать издёвку. Сейчас, всё иначе. Максим не пьян, но алкоголь видимо всё же толкнул на грусть, и может быть на откровенность.

– Ну а что-нибудь хорошее тебе запомнилось? – спросил Марк.

– Нет. Моё детство было так давно, что я практически уже всё забыл, кроме самого плохого.

Максим поставил в своём одеянии воротник столбом и продолжил:

– Гадкие и постыдные для меня воспоминания оказались самые фундаментальные.

– Всем людям запоминаются гадости.

– Да.

Тишина. Они вышли на дорогу, где нет ни одной машины, ни одного пешехода. Новый год, все гуляют, и за руль, слава Богу, никто не спешит. Они шли практически посередине, где всегда, и даже ночью, ездят туда-сюда, а сегодня, праздничной ночью, пустошь и фактически тишина.

Новый год, все гуляют, но только двум эта ночь пока что не весела. Вдвоём, на всей длинной дороге, идут как старые друзья, но на самом деле это не так: Марк не считает Максима своим другом, и даже больше – желает, чтобы Максим ушёл из его жизни навсегда. И вот сейчас, далеко как не друзья, идут они молча, и эта неловкая между ними тишина первого из них довела Максима. Он не смог больше молчать:

– Я путешествую по миру, без какой либо бессмысленной остановки, типа как «встретить новый год». А этим утром, как-то было всё наоборот. Меня тянуло зайти к кому-нибудь в гости.

– Полагаешь, что это желание возникло не просто так?

Максим повернулся лицом к Марку и ответил на его вопрос:

– Отнюдь, встречи не всегда случайны. Иногда силы свыше тебя с кем-то сталкивают специально. В такие встречи всегда завязываются отношения. Проигнорировать и пойти дальше не получится: твоё желание и на тот момент настрой этого попросту не допустят.

– То есть, ты считаешь, что ты меня встретил не случайно?

– Ты у меня попросил сигарету, и я не напрасно остановился тебе помочь, – и перевёл взгляд обратно на дорогу. – Что-то мне подсказало, что этому… надо помочь. Я обернулся и увидел внизу тебя. Тебе тогда ЯВНО было холодно. Стоишь, держишься за два решёточных железных прута и смотришь на меня щенячьими глазёнками.

– Я был похож на узника?

– О, да, – улыбчиво ответил Максим, затем подскочил к Марку поближе, и, повысив тон голоса, проговорил: – На самого настоящего, загнанного за решётку зэка!

– На самом деле?

– Нет, – и отошёл на расстояние, и заулыбался ещё шире. – Больше на заласканного, отловленного домашнего котёнка, которого первый раз посадили в холодную клетку.

– Ясно, – безразлично и обиженно сказал Марк, и Максим хорошо это услышал.

– А что, хочешь казаться серьёзным, грубым и страшным? Не хватает мужских гормонов?

– На самом деле мне плевать.

– Хорошо, значит плевать. Твоё местоположение на тот момент мне так и говорило, что тебе плевать, что там о тебе говорят люди.

Марк умолк, и Максим тоже. Спустя пару шагов Максим вспомнил оборванную нить мыслей:

– Я помог тебе, и это не просто так. Я услышал своё шестое чувство.

– Шестое чувство? И часто оно тебе там… что нить подобное говорит?

– Никогда! В том то и дело. И это не то, что вы называете интуицией.

«Вы? Хм. Он считает себя каким-то особенным? Кем-то лучше, чем человеком?» – подумал про себя Марк.

Марк перестал воспринимать разговор всерьёз, в то время как в голосе Максима стояла откровенная речь.

– И если это оно, – продолжал Максим, – то моим деянием будет объяснение.

Марк смутился.

– Я никогда никому просто так не помогаю, – пояснил Максим.

«Я так и понял» – подумал про себя Марк и сказал:

– Объяснения? Хм. Интересно, какое будет у нас?

– Позже узнаешь. Сейчас не знаю даже Я.

– Ты остановился, и уже тогда строил козни как бы переночевать у меня.

– Может быть. Мне ж надо было быть к тебе поближе.

– Зачем?

– Мне что-то подсказало, что надо тебе помочь… что надо быть к тебе какое-то время ближе…

– Нет, – прервал Марк. – Тебе было скучно, тебе надо было с кем-то поболтать. Тебе нужен был уют.

– И?

– Вот почему ты мне помог.

– Откуда мне было знать, что у тебя есть дом?

– А вот это уже хороший вопрос, – заинтересованно сказал Марк. – Так откуда ты всё знаешь? – Максим молчал. – Чего молчишь? Мой папа тебя не подсылал: вы с ним абсолютно не знакомы.

И тут Марка осенило, вернее, так подумал он, но самом деле, Марк просто придумал себе глупость и поверил в неё:

– Это был такой вот твой ход. Такой план, – Максим не показывал изумленье, а шёл дальше, как и шёл. – Ты следил за мной всё-это время.

– Какое?

– Всё! От дома, до работы, и после неё! Ты выяснил кто мой папа, где я живу, а потом вот… тебе вот как-то так повезло, и ты уже у меня дома! – Максим молчал. – Ты строил козни, как попасть в семью и остаться с ней. Всё так? – возбуждённо Марк вёл допрос, а Максим не отвечал, будто ждал, чего ещё такого интересного он выдаст. – Может у тебя хобби такое: первому попавшему на глаза внедряться в доверие и добиваться приглашения в гости? Если так, то ты уже стал профи.

Пока лилась эта бессмысленная речь из уст Марка, впереди, всё ближе подкрадывалась дорожная забегаловка «Семь чудес», и сейчас она уже была совсем близко.

Марка тревожило много вопросов. Один из них, это: как же Максим так ловко и легко вошёл в отцовское доверие? Ответ на это он не получит.

Максим увиливал от ответов, либо отвечал на них молчанием. Разговор получался сухим и фальшивым.

– Ты читаешь мысли?

– Конечно, и сейчас я вижу, как ты дико хочешь угостить меня в этом кабаке мохито или мартини, – насмешливо ответил Максим.

«Нет, не хочу» – сказать Марк не торопился, а действительно пригласил Максима зайти в этот мини-бар. Они зашли, и внутри заведения, ещё на пороге, у Марка тут же в голове прозвучали слова: «Здесь? Мохито?! Да никогда! А вот стопарик дешёвой водочки – это уж наверняка!». На самом та деле Максим не искушался дорогими выпивками никогда: из алкоголя его интересовала лишь только водка – чистая и крепкая. А в этой стране водка как раз таки что надо!

Какие у него ещё есть развлечение – лучше не знать! – думал Марк, желая избавится от него поскорее, и кажется уже видел, с чего нужно было начинать.

– Неплохо бы опустошить бачок. Где у вас тут туалет?

– Вон там, слева, – отвечает бармен Максиму.

– Что будете сегодня пить?

– Водки! Очень много водки! – отвечает Марк бармену, смотря на ассортимент.

– Без ничего? Это будет нелегко.

– Ну, мы же ведь мужчины.

– Отлично. Вот и посмотрим, насколько вы с этим парнем хороши.

Марк улыбнулся работающему бармену, который протирал бокал.

– А ты умеешь завлечь, – похвалил Марк бармена.

– Это моя работа, – серьёзно ответил бармен.

«Чёрт возьми, да он не шутит» – пробудились в голове у Марка слова.

Завлечь клиента, напоить, заставить выложить добровольно всё на барную стойку – вот что надо делать настоящему бармену, и он, этот парень, который протирает стаканы, видимо именно такой. Марк обдумал его слава. Понял, что зашёл туда куда надо. Пододвинулся к бармену ближе, дабы не кричать, а он, догадавшись, что Марк хочет, приблизился к нему. Обменялись словами. Марк подкинул денег бармену, ну а после, тихо-мирно, как ни в чём не бывало, разошлись. Тут подходит с боку парень. Не высокий, прилично одетый и худой. Его внешность и лицо напоминала Марку сутенёра из одного интересного французского кинофильма, или предприимчивого парня, продавца: короткая стрижка, лёгкая курточка и кроссовки. Руки его не работали тяжело: они ухожены и нежны. Это был человек лёгкой наживы.

– Мне два по два, а потом ещё раз, – вырисовывая в воздухе овальный круг, говорит он и садится рядом.

Всё понятно – пьяный.

– Эй! – крикнул он на Марка. – Привет!

– Здорова, – безразлично отвечает Марк.

– Как дела?

– Отлично.

И тут он начал, этот парень, какую-то белиберду ему нести:

– Сейчас встретил старую знакомую. Решил к ней красиво подкатить. Думаю, что сказать мне такого, чтоб её как-то соблазнить. И начал я издалека, мол, видел её фотки у своей сестры, а моя сестра, с нею очень близка. Она мне игриво заулыбалась, и тут я подумал, как сказать: что она фотогеничная, но при этом в жизни значит она никак, или наоборот, что на фотографиях не красивая, но в жизни невероятно хороша, а? – в конце рассказа, для чего-то, он шлёпнул ладошкой по стойке.

Марку стало тошно на этом стуле сидеть. «Вот же говорун привязался» – подумал Марк, и обнадёживающе посмотрел в сторону туалета. Максима нет. Этот парень не умолкает, даже когда к нему поворачиваешься задом. Странный. Наверное, жаждет сегодня с кем-то поболтать. Это хорошо. Сейчас придёт Максим, он та с ним и поговорит. Нужно подкинуть бармену деньжат: того что заплатил, на двоих с этим парнем, Максиму может не хватить. А Максиму надо сегодня надраться, ведь как ещё чёрт подери от него отвязаться.

– К чему ты всё это мне говоришь? – поворачивается Марк к парню.

– Завязать разговор. А что такое?

– Да ничего.

Пока Максима нет, Марк полез в карман, дабы добавить денег бармену, но становится поздно: Максим возвращается. Марк тут же со стула встаёт.

– Что такое, ты куда? – спрашивает Максим.

– Пойду, проветрюсь. Мне тут не нравится.

Марк выходит на улицу, и тока Максим собирается пойти за ним, как:

– Не желаете бесплатно выпить? – предлагает бармен.

– Выпить? Бесплатно?! – переспрашивает Максим, думая, что ему наверно это показалось.

– Да, выпить. Чего хотите?

– Вы мне?

– Да, вам.

Парень рядом наблюдает за ними, уповая на то, что может быть и ему тоже поступит подобное предложение бесплатно выпить.

– Мне показалось вы за этим пришли.

– Верно. Но…

– За счёт заведения, – предполагая, что Максим хочет сообщить об отсутствии в кармане денег, бармен его тут обрадовал, на что Максим молниеносно среагировал:

– Мартини!

Если наливать одно мартини, то тех денег что дали, напоить не хватит, а бармену нужно напоить, ведь такой была просьба щедрого господина подкинувшего ему хорошую сумму денег.

– Водка с шампанским подойдёт, – выкручивается бармен.

Максим подошёл к стойке бара ближе.

– А потом я предпочитаю запить всё холодным пивом.

Бармен такого не ожидал. Люди рады, когда им хотя бы скидку на стакан пива делаешь, а этот наглеет, даже когда наливаешь просто так забесплатно.

Поднял глаза на Максима. Ледяным взглядом, секунды три, смотрел на него.

– Водка с хлебом сойдёт, – холодно отвечает, наклоняясь за бутылкой.

Но на этом Максим не остановился:

– А-а-а… ещё, хочу мохито, – заикаясь от такой нагрянувшей к нему халявы, увеличивает свой бесплатный заказ Максим, на что бармен ещё холодней ему отвечает:

– Хорошо, – презрительно смотря ему в глаза. – Пойду, поищу-ка я мяты. Водку с этой травой, мы и назовём мохито, – ещё не доброжелательней, отвечает бармен, но Максиму, вроде как, было всё равно. Он знал, что перегибает палку.

Сидящий рядом парень поднял руку.

– Три пятьдесят! – твёрдо сказал бармен, тем самым дал понять, что бесплатная выпивка здесь только для одного. Этот парень замер, замолк, а потом медленно опустил руку обратно.

Марк стоит снаружи заведения у окна и смотрит, как внутри бармен побежал что-то искать. Марк договорился с ним, чтобы он напоил Максима, и он – умелый, честный бармен – сдержит своё слово.

Вот, Марк видит, как Максим подсел к этому говорливому мужчинке. У них завязался разговор. Отлично. Это должно быть надолго. Максим и не заметит, как Марк ушёл. Хороший собеседник, халявная выпивка – это всё его надолго задержит.

На небе опять натянуло тучи, посыпал снег, стало красиво, и ещё свежее.

«Отличная ночь» – подумал Марк, развернулся и быстренько пошёл домой. Бармен, тем часам, специально для Максима, готовил чистый спирт. Переливал его из лабораторной посудины в обычную банку и наблюдал, как Максим уже нашёл себе собеседника и увлеченно ему что-то рассказывал.

– Как думаешь, какая самая сильная на свете кара? – задаёт вопрос Максим.

– Смертная казнь? – переспрашивает тот самый, по виду предприимчивый парень по имени Дмитрий, который поначалу подсел к Марку, а сейчас уже сидит с Максимом.

– Нет, не казнь. Представь… ВОЛШЕБНИК! И он может, и ему НУЖНО, наказать поддонка самой необычной карой.

– То есть не самой жестокой, а необычной?

– Соедини два понятия: необычная и жестокая.

– Э-э… смотря, с каким исходом?

– Вплоть до летального!

– Даже не знаю. Может запугать его до смерти? – Максим безразлично посмотрел на него. – Мне вот всегда было интересно, может ли человек умереть, если ему будет сильно страшно?

– Фобия!

– Да, фобия.

– Какая не будь сильная.

– Или может несколько сразу?

– Да. Наделить его фобиями.

– Много всякими.

– Недавно как раз у меня заходил разговор об одной фобии, – говорит Максим, вспоминая о Манне Дутье.

– Если все фобии будут разом, в одном теле, то человеку будет страшно попросту существовать.

Максим смотрит куда-то в угол и прищуривается. Что-то вспоминает, а потом говорит:

– Есть такая фобия, когда боишься состариться.

– Это как?

– Это как раз таки тогда, когда наверно и боишься попросту существовать.

– Боже мой… – изрёк этот парень Дима и закурил.

– Зачем ты это сказал?

– Что?

– Боже мой.

– Просто так.

– А, ну… тогда ладно.

Максим и Дима курят за прилавком. Бармен приносит какую-то непонятную выпивку: стакан с напиханной в неё абы как травой, и всё это залито разведённой с шампанским якобы водкой.

– Может человек тогда разорвётся от страха? – после минутного молчания, заговаривает с Максимом Дима.

– Чего?! – не понял Максим.

– Если все фобии сразу будут у одного человека, – пояснил Дима.

– Да, на куски прямо, как от взрывчатки, – засмеялся Максим.

Дима и Максим сидели за барной стойкой, говорили обо всё и не о чём, и тушили скуренные бычки в белой пепельнице с красными буквами «Marlboro». Максим попивал подозрительное пойло бармена. Такое времяпрепровождение устраивало их обоих: нести всякую чушь, серьёзно задумываться по всему сказанному, пить и много курить. Зашедшая в заведение женщина сразу же положила на них глаз. По ним было видно, что эти ребята обсуждают какие-то серьёзные темы, а она как раз таки таких и искала: с кем можно было бы поболтать.

– Что тебя сегодня сюда привело? – спрашивает Максим, смотря куда-то вдаль, а Дима, также как и Максим, смотря куда-то в пространство – отвечает, потягивая в себя смок дешёвых сигарет:

– Боль.

Максим свёл брови, затянулся сигаретой посильней. Потянулся к пепельнице, но не успел: пепел изнасилованной Максимом сигареты упал на поверхность барной стойки.

– Да что ты знаешь о боли? – серьёзным голосом, словно ветеран боевых действий, говорит Максим.

Бармен взял тряпочку и поспешил всё стереть со стойки около Максима. Тем временем к стойке примкнула девушка.

– Подождите, я сейчас, – говорит бармен девушке, а Дима, услышав вопрос Максима, заикаясь, словно от смущения, спросил:

– А что… У тебя тоже в жизни что-то не то?

Максим отвернулся от него, посмотрел куда-то вдаль, затянулся ново-подожжённой сигареткой и начал свой рассказ:

– Боль… Боль – это знать, что твоя родная мать была конченой нимфоманкой, блуждающей по окраинам района города грехов, ищущая в грязных подворотнях гетто то, что её бы сегодня удовлетворило. То, что дало бы ей возможность спокойно спать.

– Спокойно спать? – прошептал тихонько Дима, думая, что же это может быть. – Что?

Максим повернулся лицом к Диме и ответил:

– Грязные компании. Кучка аморальных людей. – Дима замолчал, пристально смотря на Максима. – Вот это – боль!

Девушка, сидящая за барной стойкой на другом конце, услышала Максима.

– М-да. Очень интересно, – сказала она.

– Что именно? – поинтересовался бармен.

– Вы его слышали? – имея в виду Максима.

– Да.

– Что думаете?

– А чёрт его знает. Говорит убедительно.

– Это точно.

– Каких только людей я здесь не видел. Такие кадры тут сидели что, порой удивляешься, как их земля носит.

– Он пьян?

– Пока нет.

– Тогда может любитель комиксов.

– Комиксов?

– Фрэнка Миллера. Он писал о городе грехов.

Бармен ухмыльнулся, белым ручником удаляя пятна с бокала.

– Что не так? – спросила девушка в ответ на ухмылку бармена.

– Я не уверен, что этот парень интересуется комиксами, – сказал бармен, и, наклонился к девушке поближе, чтобы громко не говорить: – Я думаю, что он говорил о городе грехов, как о настоящем городе, а не как о литературной выдумке.

– Думаете…

– Не думаю, – перебил бармен, – что он знает, кто такой ваш этот Фрэнк Миллер. – Вернувшись к натиранию посуды ручником. – В этой стране и так практически никто не интересуется комиксами, а такие кадры как этот – тем более. Посмотрите на его морду.

– Либо зарисовщик, а они чаще всего являются шестёрками или мудаками, либо парень с чёрным прошлыми, которому есть что рассказать.

– На пустого выпендрёжника он как-то не смахивает.

– Хм, – улыбнулась девушка. – Вы подняли мой интерес. Пододвинусь, пожалуй, я к ним поближе.

– Погодите, – остановил её бармен, нашептал что-то на ухо и отошёл от неё.

Девушка посидела ещё короткое время, встала и пошла куда-то в бок. Потом ей крикнул бармен:

– Девушка. Вот, угощайтесь.

И поставил рюмку с алкоголем недалеко от Максима. Она возвращается к стойке и садится на том месте, где оставил бармен рюмку: через стул от Максима.

– Какой же щедрый сегодня бармен, – сказал куда-то в пустоту Максим, но, чтобы девушка услышала. Дима, опустил глаза и подмял под себя руки.

Максим натянул улыбку, потом постарался её сдержать, затянулся сигареткой, и, выпуская дым, повернулся к девушке лицом. Там он увидел её: стройную, красивую, кучерявую блондинку с пышными волосами, красными губами, и толстой сигарой в белоснежных, ровных зубах. Пухленькие, красные губки обволокли толстую сигару зажатую зубами. Её щёки втянулись, и кончик сигары засветился ярким, красным светом.

– Скажите, какой ваш любимый режиссёр? – всё с той же своей любимой еле заметной злой улыбкой, задал ей вопрос Максим.

– А что такое? – ответила она Максиму вопросом на вопрос, переведя на него глаза, и медленно выпуская через рот и ноздри серый дым. Максим улыбнулся шире.

– Просто, мне кажется, что вы фанатка Роберта Родригеса и Квентина Тарантино. И мне вот интересно – это так?

Она медленно поднесла сигару к пепельнице, струсила пепел и ответила:

– Скорее Алексея Балабанова.

Максим удивился.

– Слышал о таком.

– Если вы любитель стильных, криминальных фильмов, то посмотрите лучше что не будь из фильмографии Гая Ричи.

– О-у! Эти британцы… они тоже умеют фильмы клепать.

– Вы киноман?

– Вовсе нет. От телевизора я держусь подальше. Досуг я свой провожу исключительно только за книгами: они несут в себе больше, чем экран. Хотя нет, изредка я всё же смотрю телевизор, но, это бывает очень редко и ненадолго. А про этих режиссёров я узнал из одной газетки, – говорил Максим, вспоминая, как одной холодной ночью, лежа на стройке под холодным картоном, ему в руку попалась газета с одной содержательной статьёй про режиссёров. В этой большой статье описывался психологический анализ некоторых необычных, но тем самым популярных режиссёров, и их отснятых фильмов.

Максим, какой-то Дима и шикарная блондинка – оживляли своим говором полупустой бар. Разговор трёх незнакомых друг другу людей был интересен даже бармену, который стоял чуть дальше метра от них и делал вид, что протирает стаканы.

Марк, тем временем, быстрым шагом шёл домой, и уже практически был на пороге. На районе стало тише. Все уже разошлись по домам, но свет в их гостиных ещё не заснул. Люди всё ещё гуляют, правда, уже только сидя за столом. Марк пробегает мимо их домов. Он спешит к себе, в свой домой.

Сегодня в воздух взлетали праздничные огни. Они зажигали эту безветренную ночь, озаряя светом крыши. От этих залпов остался только мусор. Под ногами иногда попадаются чёрные, картонные гильзы праздничного снаряда, и кое-где ещё пятна чёрного снега – оттуда видимо запускался вверх салют. Такие вот последствия торжества, были каждый год на улице Пугачева. Видя это всё у себя на дороге, Марк сожалел, что пропустил то время, когда все знакомые ему соседи выходили на улицу, разговаривали, некоторые выпивали, а другие взрывали петарды да запускали всем на радость яркие, разноцветные салюты. Так было каждый год.

Подбегая к дому, Василий Иванович выходил из него, надевая на себя пальто:

– Куда это ты собрался? – спросил Марк.

– Гулять. Новогодняя ночь ещё не прошла, а я не хочу закончить её как Мелисса.

– А где она?

– Спит. Так что потише, не мешай. Может, ты со мной хочешь пойти?

Он хотел, но сказать этого не успел – вспомнил про Максима, а точнее то, что он оставил дома.

– Нет… может, попозже подойду.

– Подходи. Я чуть что у Филимоновых.

– Хорошо.

Василию Ивановичу едва перевалило за девятнадцать, когда он устроился работать на завод. Поработав не так много как должен, Василий Иванович получает землю на строительство дома в этом районе. Когда-то здесь было ровное поле, сейчас полно домов. Здесь живут все заводские, все друг друга знают: все получали здесь землю на строительство дома. Так что на улице Пугачёва живут все знакомые друг другу старые коллеги по заводскому цеху. Василию Ивановичу всегда есть к кому пойти, куда заглянуть, с кем поболтать да выпить. Марк с удовольствие пошёл бы с Василием Ивановичем, но остался, смотря ему в широкую спину, на которую падает крупный, белый снег.

На улице стало прохладней. Ватный снег стал падать чаще. Ну да ладно, Марк уже дома, ему всё ровно. Ему же не надо возвращаться откуда-то домой, а вот Максиму… Куда ему потом пойти из того бара? Домой к Марку, или куда не будь в другой дом, искать где-нибудь там уют? Максим пока об этом не думал, совсем позабыв где ОН, и с кем ОН сидит. То есть он совсем забыл, что Марка там нет. Он не вспоминает о нём, будто в жизни Максима его никогда и не было. Алкоголь и серый едкий дым сигарет совсем затуманил ему мозг. Общение с красавицей, уже даже с двумя, отвлекли его от дел и миссии, которой следует уже вот столько много лет. Позабыл о Марке, и самое главное о ГРОБЕ, оставленном в Марковом доме. Познакомился с двумя очаровательными девушками: одна кучерявая, стройная блондинка, другая пышногрудая брюнетка. Тот низкорослый Дима, похожий на торгаша, так устал, что уже крепко спал за спиной брюнетки, притом там же – за барной стойкой. Максим всё не ломался: развлекал двух девушек фокусами на картах, алкоголем и огнем. Бармен перестал одаривать его бесплатной выпивкой.

– Что за хрень? Он что железный? – говорил бармен сам с собой втихаря, наливая в стакан последнюю дозу водки. Стакан был почти полон, но Максим выдержал и его. А после, когда Максим понял, что бармен больше ему не нальёт, стал разводить его на выпивку ещё и ещё, демонстрируя свои фантастические фокусы.

Марк тем часом, не спеша вошел в свой дом, закрыл дверь, тихонечко разулся. В доме практически темно. Свет выключен, камин горит, от которого исходило светло и тепло. Какое-то время стоял на месте и смотрел в него, слушая щелчки сгорающих палок. Эти звуки и красное светло, они успокаивали его, и вели на шаловливо-мстительные мысли: спалить все вещички Максима. Его здесь больше быть не должно, и его вещей – тоже.

Так поступать не хорошо – конечно. Это жестоко – естественно. Это есть МЕСТЬ – о, да!

Марк действовал решительно и жестоко. Собрал все его книги, и, спустился вниз, желая не просто выкинуть их в окно, а окончательно расправится с ними. Бросил их на пол возле камина, присел, и, после, брал по одной книге в руки, быстро пролистывал, рвал, а потом швырял её части в огонь. Избавлялся от вещей Максима в прямом смысле этого слова. Пламя в камине поднималось, в комнате стало светлей. Красное пекло поглощало напечатанные и написанные рукой на старых листах слова, превращая их в пепел. Марк стал бросать и целые книги, наблюдая, как в огне исчезает нарисованный писателя портрет. Огонь всё поглотит без остатка, и даже старый крепкий переплёт. Затем Марк встаёт, и возвращается в комнату. Медленно заходит, уже совсем не так решительно как за книгами, ибо знает, что приступить теперь придётся к нему – гробу. Гроб посреди комнаты, закрытый. Марк не спеша откидывает крышку, и смотрит вниз, уже на полупустой гроб, в котором одиноко лежит он – трезубец. Стальной, по внешнему виду кажется что тяжёлый. Наверное, так и есть. Марка не масса пугает, а что-то другое. Приближаясь к нему, сердце в груди начинает колотиться сильнее. Оно страшится от того факта, что руки приближаются к нему – трезубцу. Как-то странно и непонятно, почему это происходит вдруг. Трезубец здесь, лежит в гробу, и цвет его ни чёрный и не серый, а какой-то другой, тёмный. В глазах всё посерело, наверное, тоже от страха. История трезубца должна быть необычна, раз уж Максим таскает его за собой. И, наверное, это одна из причин, почему Марк даже перед покойником в гробу так не трусил, как перед этим загадочным предметом. «Хотя… что за бред» – подумал Марк, и приступил он к ящику, но тут… до жути странные чувства поражают его плоть. В теле разгорелось пламя, сердце стало стучать всё громче и громче с каждым новым шагом. Приблизившись к нему ещё немного ближе, Марк стал ощущать напряжения в мышцах, сильное давление в голове. Пришлось отступить. От греха подальше, не рискуя получить инсульт или инфаркт, Марк сделал шаг назад, всё также пристально смотря на него, как на какое-то неизвестное сверхъестественное чудо.

Крики… Девичьи и женские крики доносились откуда-то от пола. Марк стал прислушиваться, и ему стало казаться, что исходят они от этого могущественного трезубца. Испугавшись, выбежал из комнаты вон спиной вперёд. Остановился, огляделся – вокруг темно, и как в зарытом гробу тихо. «Откуда исходят эти звуки, неужто от него?» – подумал Марк, и посмотрел вперёд, в свою комнату, где на полу лежал гроб. Пошатнулась дверь и стала плавно закрываться. Марк подскочил, взял за ручку, открыл, и медленно зашёл обратно. Он здесь один. За дверями тоже никого. Где-то там внизу Мелисса, но её не слышно, значится спит. Телевизор нигде не работает. Марк подошёл к гробу поближе, пока не увидел в нём его. Вроде бы это обычный, неодушевлённый предмет, но так много отрицательной энергии исходило от него, как от живого зла. Марк подошёл поближе, и тут опять нахлынули какие-то странные чувства. Что-то подсказывало, что этой вещью кого-то убивали, и ещё убьют не раз. Может Максим псих и маньяк, убивающий своих жертв исключительно вот этим предметом? В голове витает много версий, и все они почему-то вьются с чьей-то погибелью. Марк всем сердцем чует, что всё-таки Максим его не из музея украл.

Марк подошёл ещё ближе, потянулся к трезубцу рукой, и опять стал слышать эти крики.

Неужто это крики умерших людей? Или же это душа Марка страшится того, что он сейчас хочет сделать? Но почему?! Что здесь такого?!

Это напомнила Марку один давний момент, когда ему в детстве говорили:

– Не трогай, горячо! – восклицала какая-то там баба, что он уже и не помнит, когда маленький ребёнок Марк решил потрогать горячий утюг. Но, чёрт возьми, почему-то хотелось это сделать, и пока не потрогал, не понял, что это действительно больно. Что-то подобное было и сейчас: что-то внутри ему говорило отойти, не трогать, но Марк подошёл поближе и потянулся к трезубцу рукой. «Может на нём остались отпечатки убийцы, и может даже не одного?» – думал Марк, но всё равно не остановился. Уже лишь только сантиметр разделял его пальцы и ледяную, как лёд, сталь. Трезубец холодный, и это странно, ведь дома он находится уже довольно-таки давно, но и этот необъяснимый факт не остановил Марка. Он раскручивает проволочки, которые держат трезубец, и прикасается к нему. Затем берёт его в руки и медленно-медленно отрывает от днища гроба.

Трезубец в руках. Марк выпрямляется, на миг замирает, затем легко вздыхает. Трезубец холодный, по весу довольно-таки тяжелый.

Непонятно откуда, невидимым духом в глотку проникает какой-то волшебный газ, толи такой свежий и холодный воздух. Марк почувствовал это в лёгких и сердце, заработавшим после этого как-то чересчур легко. Мышцы заломило, в костях закололо, потом резко всё отпустило. Нахлынули необузданные чувства: всё как-то стало серо и безвкусно. Страха нет. Со щёк пропал красный румянец. Становилось на душе легко-легко. Ничего не беспокоит. Лёгкая усталость, колики в пятке не отпускавшие со вчерашнего утра, пожизненные ноющие боли в спине – всё вмиг пропало. Марк дышать стал так ровно и легко, что с виду посмотришь и подумаешь, что он и не дышит вовсе. «Откуда это всё здоровье, неужели от него?» – подумал про себя и посмотрел на него. Внезапно, над домом, откуда не возьмись, появилась чёрная, огромная на всё небо туча. Во дворе разразилась метель. Марк, стоя в комнате и держа трезубец в руках, чувствовал, как тысячи невидимых мурашек забегали у него под кожей. Нужно было бросить трезубец на пол, но он не бросил – не хотел. На это мгновение, Марк напрочь перестал думать. Распахнулись идущие во двор окна, и внутрь комнаты зашла метель. Ещё немного и она подняла бы его с ковра, или Марк УЖЕ висел в воздухе очень близко от потолка?! – он не понимал. Мозг думать ему в работе отказал. «Что здесь происходит, что со мной такое?» – такие вопросы, как ни странно, он себе уже не задавал.

А Максим, где был он, и что на тот момент было с ним? – ответ на этот вопрос скрывался в том самом грязном баре, где его не так давно бросил Марк. Попивая алкоголь и развлекая девушек, Максим совсем забыл о Марке, и о ТОМ САМОМ, что всю жизнь таскал за собой и остерегал как зеницу ока. Оставил ЭТО дома без присмотра, и совсем об этом позабыл! В компании двух очаровательных девиц, которые не ладили между собой – конкурируя за внимание Максима, – он злорадно улыбался и тихонечко хохотал, позабыв обо всём на свете: в каком городе, стране, как попал сюда и каков его удел. Но тут он вспомнил, как раз в тот момент, когда его настигли адские внутренние боли.

– Эй, с тобой всё в порядке? – спросила губастая блондинка.

– Максим, что с тобой? – с тревогой в голосе, после блондинки, спросила грудастая брюнетка.

На лбу Максима, под кожей, точно корни старого дуба, стали расти четыре большие вены. Затем его настигли боли во всём теле. Максим залился красным цветом, сжал в руке бокал и лопнул его. Бармен перепугался, ведь это он наливал ему сегодня алкоголь, и если Максиму не хорошо, то виновен будет исключительно он, а некто другой, поэтому, звонить в скорую помощь не торопился. Максим склонился, точно сейчас вырвет, и начал громко кричать. После этого, бармен ещё больше перепугался и побежал за аптечкой.

– Вызовите скорую! – прокричала брюнетка.

Дима проснулся:

– Что за херня здесь происходит? – спросил он спросонья, еле отрывая тело от барной стойки, так как был пьяный и мало чего соображал. Потёр глаза, попытался разглядеть, что творится здесь перед ним и барной стойкой, и увидел, как от его друга Максима разбегаются в стороны дамы. С Максимом что-то дикое стало происходить! Тут та Дмитрий и протрезвел, пускай и не полностью. Бармен в сухом стоке долго копошится, но когда вернулся, помочь Максиму уже не торопился. В состоянии безысходности он смотрел на Максима и не знал, как поступить дальше. Такой белой горячки, бармен ещё никогда не видел. Лицо Максима стало красное, руки дрожали, а одежда на нём, судя по его движениям, очень сильно ему мешала. Максим стучал и прыгал, пытаясь сдержать свою боль. Потом размахнулся всем телом, и сквозь окно выпрыгнул на улицу вон, разбивая стекло и вырывая целиком оконные металлические решётки.

В баре воцарилось абсолютное безмолвие. До этого никто ничего умного не был в состоянии сказать, но говорили практически все. Сейчас, после увиденного, никто не обмолвился даже словечком. Люди, хоть и пьяные, были напуганы.

Люди, которые были в баре, а вместе с ними и бармен, потянулись ближе к окну, дабы посмотреть, что дальше стало с Максимом. Толи оборотня, толи волка, изображал на улице он. Потом вроде как угомонился, сел на колени, сгорбился, опустил голову и руки. Но нет, опять что-то его взяло, от чего стал громко рычать (не кричать), разрывая на теле рубаху, а потом и всю остальную одежду. Толи мутация, толи проклятие, взяло на себя его плоть. Его судорожные движения говорили о боли в суставах и костях. Максим снова рычал, вставал на ноги, замирал, потом мёртво падал и бил кулаком в асфальт. Его валяло по асфальту, энергично бросало из стороны в сторону, словно невидимый дух взял его тело в руки и месил. Никто из свидетелей не комментировал происходящее сумасшествие: это зрелище отняло дар речи у всех. Они стояли в заведении и смотрели на улицу, через окно, как в метрах семнадцати от них происходило это.

Что с этим парнем? Кто он такой? – эти вопросы зададут они себе позже, а пока, ошеломлённый народ, не понимая, что здесь происходит, стоит смирно и просто смотрит. Максим рвал на теле одежду, и в итоге, не оставил на себе не одной одёжки. Чтобы облегчить боль, он свернулся в калачик, а потом, стал погружаться в какой-то тёмный, кучерявый мешок. Это его кожа покрывалась чёрной дрянью. Когда боль усилилась – он вскочил, подпрыгнул как от укола, выпрямился, поднял голову, и уставился взглядом в небеса. Тогда все увидели, что тот мешок, то есть та кучерявая дрянь – это ничто иное как волосы, и такого огромного количества на одном человеке, ещё не видел никто.

Это был уже не Максим, а какое-то волосатое существо. Его кожа потемнела от преобразования в некое животное, которым, в полной мере, он так и не стал. Преобразование остановилось. Человек, которым когда-то назывался Максим, наконец-то замер, стоя спиной к разбитому окну. Чтобы это ни было – перевоплощающая в животное мутация или раздирающее на части нутро заболевание, – оно его отпустило. Его тело было избавлено от мучений.

Люди в заведении замерли. Он тоже. Никто не двигался. Они не отрывисто смотрели в его волосатую спину, пока он резко не обернулся.

Это было хоть и на расстоянии, но эффект был такой, будто он стоял в полуметре от каждого смотрящего на него человека: каждый дёрнулся или наклонился в страхе назад. Некоторые даже от неожиданности шагнули назад. Лицо Макса было потемневшее, как и вся кожа на теле, и немного в волосах. Дикий взгляд, наточенный адской болью, подчеркнул это немного изменившееся лицо.

Макс увидел всех тех, кто пару минут назад беззаботно веселился в этом баре. Теперь, на их лицах читался страх.

Напугав своим резким поворотом и чудовищным взглядом, он тут же резко рванул в сторону первого попавшегося тёмного закоулка.

Новогодняя ночь полна чудес, но не всегда эти чудеса могут быть прекрасны. Одно из них бежало по пустым тёмным переулкам города, и если бы кто-то встретил его там, то мог бы на месте скончаться от страха.

Макс. Вроде бы всё тот же человек, но не человек: волосатое, костлявое существо. Бежал как ошпаренный, и это не значит, что ему было холодно. Грядущие перемены в его жизни наконец-то сбылись, и он знает, что есть тому причина.

– Как я мог?! – ругался сам на себя Макс. – Как я посмел оставить?!!! Как я…

И тут он забыл, что хотел сказать. Сбавил шаг, потом остановился, округлил глаза, и текучим голосом пролил:

– Я забыл… Я, забыл!

Макс подумал о том, что он впервые забыл о трезубце, и сделал вывод, что это всё не просто так.

Опустил глаза и посмотрел на свои кашлатые руки, потом на отражение себя в стекле припаркованной машины. Его лицо стало тёмное. Вся кожа на теле потемнела. Немного постоял, подумал, а потом направился в ту же сторону куда и шёл. Сначала он быстро шёл, потом бежал, затем так быстро переставлял по дороге ноги, что нельзя было сказать, что это двигается человек. Скорость его волосатых лап могла бы зажечь и асфальт, но не зажгла – Макс стал терять невесомость. Его ноги уже двигались по воздуху, руками он нащупывал себе путь, и, разгребая в стороны воздух, летел над крышами как птица, прямо в сторону хмурых туч. Летел на крышу одного единственного знакомого в районе дома, над которым, странным образом собрались чёрные облака, и только один Макс знает, что это всё не просто так.

Прилетев туда, Макс приземлился на заднем дворе. В доме темно, и никого там не слышно. Медлить не стал и поторопился внутрь. Через дверь зайти не захотел, и поэтому вломился в дом через окно. Попал в комнату к Василию Ивановичу. Рядом шкаф, на полках рубашки: льняные, шёлковые.

– Бинго! То, что надо, – тихо, чтобы никого не потревожить, на радостях проговорил Макс и стал рыться в вещах.

Подбирая размер, услышал, как в гостиной кто-то прошёл. Пламя в камине почти догорело, и когда около него прошла тень, то оно окончательно погасло. В гостиной настала темнота. Зачем бродить по дому не включая свет, и так тихо? Хозяева в этом доме так не ходят. Этот кто-то, наверняка заподозрил вора в комнате Василия Ивановича.

Этот кто-то, кто так тихо проплыл по гостиной комнате, был Марк. Проникнуть в дом, никого не уведомить, и пойти шуршать в своих хоромах – это было не в духе отца, и подумать Марк мог лишь только о воре. Тихо подкрался он к комнате отца, дабы заставить вора врасплох, а потом резко открывает нараспашку дверь и видит: непроглядная темнота и чьи-то горящие в ней глаза. Раздался гром, блеснула серебряным светом молния. Марк увидел Макса силуэт и успел немного разглядеть его обросшее волосами лицо.

– Спокойно! Это я…

– Я спокоен, – флегматично ответил Марк, на тревогу Макса, – что с тобой?

– Я в порядке.

– А с лицом?

Марк потянулся к включателю света, зная, где он может быть, а когда включил свет, то увидел его – Макса, заправляющего в брюки клетчатую рубашку отца.

– Ты трогал его?

– Кого? – спрашивает Марк.

– Ты знаешь сам – ту самую вещицу!

– Я начинаю понимать, что она была у тебя не просто так.

– Ничего просто так не бывает, понимаешь?

– Понимаю.

Послышались тяжёлые вздохи, затем стоны.

– Это что такое? – затревожился Марк, а Макс, завораживающе смотря в пол, будто в нём видит телеэкран, ответил:

– То, что не может быть просто так.

– А вот теперь я не совсем понимаю.

– Ты много чего ещё пока не понимаешь, но скоро… всё сам поймёшь.

Стоны увенчались голосом:

– Марк… Марк, – это была Мелисса, и по непонятным обстоятельствам она задыхалась. Марк быстро ринулся к ней. Макс, не спеша последовал за ним.

– Что случилось? – со словами ринулся к сестре брат.

Он нашёл её возле лестницы наверх. Мелисса, оперившись на перила, идти дальше не могла. По её внешнему виду было ясно – она не здорова: бледный цвет лица, мокрый лоб, нелёгкое дыхание.

– Да так…

– Что, так?! – с тревогой спросил брат, на что сестра ответить не торопилась: толи выговорить не могла, толи не знала что сказать. – Что, так?!! – ещё с большей тревогой пытает у неё ответ брат.

– Не знаю. Похоже, приболела. Дай присесть.

Марк помог ей сесть на ступенях лестницы.

– Макс, звони в скорую! – приказал Марк, но Макс, почему-то не торопился. – Макс! – рассержено крикнул Марк, а Макс, расстроено и безнадёжно ответил:

– Не надо.

– Что не надо?! Ты что сбрендил?!

От Макса толку совсем нет. Марк сам побежал к телефону. Поднял трубку – гудка нет. До сих пор не работает, значиться повреждена линия. До завтрашнего утра телефонную линию не восстановят.

Обернулся. Мелисса встала и собиралась идти в сторону кухни. Марк приказал ей:

– Мелисса, пожалуйста, сядь!

– Да нет, братец… вроде всё нормально, – неуверенно сказала она.

Мелисса сказала «братец». Прежде она так его не называла. Марк склонился к её ногам, присел на колени, взял в ладошки её крохотные ручки.

– Всё хорошо, мне уже лучше, – нежненьким, мышиным голосом произнесла она. – Принеси воды и мне станет лучше.

– Да… Сейчас! – сказал сестре брат, и быстренько побежал на кухню. Макс, тем часом, возобновив в камине огонь, уселся в кресло и протянул ноги вперёд, ближе к жару.

Мелисса выпила водицы, и вроде как ей стало лучше. Добродушно заулыбалась и тихо-мило сказала:

– Всё хорошо… – фраза, которую обычно говорят когда всё плохо. Марк подбежал до Макса, взял его за воротник и оторвал от кресла.

– Что происходит? Ты всё знаешь!

– Что знаю? – переспрашивает Макс.

– Ты сказал, что всё не просто так!

– Ну да. Мелисса позвала тебя, и этот клич был не просто так.

– Нет. Нет! Ты что-то знаешь. Скажи мне, что происходит?

Мелисса пьёт водичку. Ей худо и ей неинтересно, чего там возле камина Макс с Марком шумят. Марк боится и его сердцу сейчас тяжело. Он подбегает к стенке, снимает с него распятие. С крестом, на котором Иисус Христос, Марк подбегает к Мелиссе.

– Марк, ты меня пугаешь, – говорит Мелисса Марку, когда он передаёт распятье ей в руки. – Что ты делаешь? – встревожилась она.

– Неважно, ты всё равно не поймешь.

«Что не пойму?» – хотела спросить Мелисса, но Марк ей не дал на это времени.

– Надевайся и беги к Павлу в церковь, – говорил Мелиссе Марк. – Хотя нет. Держи распятье, не отпускай. Я сейчас вернусь, и мы вместе пойдём к Павлу.

Максу было всё равно, что там у них происходит, и это было видно по его поведению. Пока они там что-то говорили, он подбирал несгоревшие остатки одной старой книги. Его глаза в этот момент были как у солдата на войне, поднимающего с земли мёртвое тело товарища. Долго, с жалостью и скорбью смотрел Макс на остатки книги, а потом отпускал их в огонь. После поднялся, тяжело вздохнул, и уселся обратно в кресло. Марк, в тот момент, второпях подошёл к дверям.

– Куда ты? – спросил Макс.

– К соседям. Хотя… кому я это говорю… – сказал впопыхах Марк, кое-как натягивая обувь.

– От смерти не уйдёшь, – сказал негромко Макс ветру, зашедшему в дом из-за незакрытой Марком двери.

Марк выбежал на улицу. Быстрым шагом двинулся к соседям. Ненароком посмотрел на луну. Хотел бежать дальше, но на дороге, сразу за забором – остановился. Дом, где должен был гулять отец, совсем недалеко. Марк стоит, смотрит на дом, но к нему не идёт. Медленно повернулся, поднял глаза вверх, увидел тучи и выглядывавшую из-за них луну. Чёрные облака поглотили последний проблеск серебряного света. Луна – её не видно, её на небе больше нет, как и снега, и ветра тоже. Мороз и тот куда-то отступил. Марк повернулся обратно лицом к дому соседей, но сделал лишь только шаг. Остановился, опять посмотрел вверх, в те же самые облака, и увидел, как они расступились. Луна – она ли сама разгребла в стороны злые тучи, или то, что сейчас было на ней. А на ней большая неровная точка. Минуют секунды, чёрная точка растёт и превращается в чёрную-чёрную кляксу. Чем больше Марк смотрел на это лунное пятно, тем больше оно становилось. Ещё пол минутки, и он понял, что на самом деле это что-то спускается к нему на встречу по серебряной дорожке лунного света. Когда это самое, движущееся от самой луны, было от дороги – на которой он стоял – совсем близко, Марку стало отчётливо видно прямолинейно скачущего ему навстречу чёрного коня.

Чёрная клякса с луны почти уже на землю спустилась. Когда она была уже очень близко, то стало видно, что это на самом деле чёрный как нефть конь. Спустя ещё пару тройку секунд, Марк разобрал, что чёрного коня оседлал наездник! Весь чёрный-чёрный, как и сам конь, был наездник на нём, и держал он что-то в своих руках, скрытых под большими, длинными рукавами. Марк увидел блеск острия и устрашился, ведь это была у него самая обыкновенная, настоящая коса. Облачён всадник в длинную бесформенную одежду. Большой, чернильный капюшон свисал над его невидимым лицом; там была лишь тьма. Чёрный конь с чёрным наездником спускался с небес как птица – это было волшебство наводящее ужас, уже зная, что это за всадник, кто он такой и что ему здесь надо.