Отрывок из книги
Французская писательница Ирен Немировски родилась в 1903 году в Киеве, в состоятельной еврейской семье. Ее отец, Лев (Арье) Немировский, был членом правления нескольких коммерческих предприятий, президентом банка и купцом первой гильдии, что давало ему и его семье право жить вне черты оседлости. До революции 1917 года семья жила в Санкт-Петербурге. С трехлетнего возраста Ирен воспитывала гувернантка-француженка, поэтому французский язык стал для нее вторым родным, тем более, что с матерью, Фанни Маргулис, у Ирен были весьма сложные отношения – мать заботилась в основном о том, как сохранить свою молодость и красоту, и не только не испытывала к дочери никаких материнских чувств, но открыто ненавидела ее. Дочь платила ей тем же, что найдет отражение во многих ее произведениях. Однако Ирен получила блестящее домашнее образование, кроме русского и французского бегло говорила на нескольких языках – польском, английском, баскском, финском, понимала идиш.
После революции, спасаясь от большевиков, семья переехала в Финляндию, затем в Париж. Льву Немировскому удалось сохранить свое состояние, он встал во главе одного из филиалов своего банка и семья продолжала вести роскошный образ жизни. Ирен училась в Сорбонне, затем вышла замуж за эмигранта Михаила Эпштейна, в этом браке родились две дочери. В 1929 году был опубликован ее первый роман «Давид Гольдер», который сразу принес ей широкую известность. Постепенно она становится популярной писательницей, ее романы высоко оценивают современники, а «Давид Гольдер» почти сразу экранизируют. Однако получить французское гражданство ни ей, ни ее семье так и не удастся. Во Франции, как и повсюду в Европе, начинают поднимать голову антисемитские настроения, и в 1939 году Ирен Немировски решает перейти в католичество. В 1940 году после немецкой оккупации Франции она с семьей переезжает жить в деревню, надеясь найти там убежище. Но к власти приходит коллаборационистское правительство Виши, и в 1941 году в стране принимают пакет антисемитских законов. Положение семьи становится тяжелым – муж Ирен Михаил Эпштейн лишается работы, сама она больше не может публиковаться. Свидетельство о крещении ничем ей не помогло. Она и ее семья были обязаны носить желтую звезду, в июле 1942 года ее арестовали «как лицо еврейского происхождения без гражданства» и депортировали в Освенцим, откуда она уже не вернулась. Согласно лагерным документам, причиной смерти был указан грипп, но в те годы этот диагноз ставился умирающим от тифа. В газовой камере Освенцима погиб и ее муж, но дочери, благодаря спасшей их няне, уцелели, сохранили бумаги матери и, спустя много лет, в 2004 году был опубликован ее самый известный роман «Французская сюита», посвященный оккупации Франции.
.....
– Ты дрался один против десятерых? Когда?
– Больше раз, чем у тебя зубов, девочка моя, – обиженно огрызнулся Бен, повторив язвительную отповедь Настасьи одной торговке селедкой, ее сопернице, обвинившей ее в том, что до сих пор никто из ее любовников никогда не предлагал на ней жениться. Устав от криков и бурного спора, Ада и Бен замолчали. Уже наступили сумерки: зимой темнеет рано. По комнате, виляя и шевеля усами, неторопливо прогуливался таракан, его товарищи карабкались по стенам, радуясь исходившему от печки теплу. За ними не гонялись: это был признак достатка в доме. Сквозь замерзшее оконное стекло тускло поблескивала вывеска соседа-сапожника – позолоченный жестяной сапог со шпорой, припорошенный снегом и освещенный слабым светом уличного фонаря. Все было тихо, но этот покой был тоскливым и безрадостным. Ада уткнулась лбом в подушку и закрыла глаза. Сквозь веки ей виделась длинная дорога в ночи, но ночь эта была летней и теплой. Она шла вместе с Гарри. Гарри устал, и она поддерживала его; Гарри был голоден, и она кормила его. Потом ей стало страшно, холодно, плохо, и Гарри утешал ее, успокаивал, защищал. Игра стала похожа на сон, видение было явственным, но залитым особенным светом, серым и бледным, как в первое мгновение рассвета, а звуки – голоса детей, сбежавших вместе с ними, смех Гарри, их шаги по дороге – были слышны отчетливо, хотя и приглушены расстоянием. Гарри! Какое прекрасное имя… Как у принца… Этого было бы достаточно, чтобы заставить ее полюбить его. Даже если бы она никогда не видела ни его лица, ни его дома. Чтобы ее впустили, хотя бы на порог, чтобы она увидела комнату Гарри, его игрушки… Возможно, он разрешил бы ей прикоснуться к ним. Возможно, он скажет, положив в руки Ады книги, коробки с цветными карандашами и воздушные шарики:
.....
