Отрывок из книги
За деревянным коричневым окном медленно опускался вечер, окрашивая небо в оттенки серого и розового цвета. Последние лучи солнца, жидкие и холодные, как расплавленное олово, цеплялись за острые гребни крыш и ржавые трубы заводов, но сразу гасли, тонули в рыхлой, набухшей от влаги мартовской туче. А снег, слежавшийся за зиму, вобравший в себя всю копоть и горечь города, теперь не таял, а словно испарялся, обнажая черную, утомленную землю, и от этого мира веяло не весной, а бесконечной усталостью старой, продрогшей насквозь ваты. Снег, который ещё лежал на земле, несмотря на приближение весны, казался грязным и усталым, как будто он тоже хотел исчезнуть, раствориться в воздухе.
Павлик, развалившись, лежал на своей кровати, держа в руках старый магнитофон, который был для него не просто магнитофоном, а чем-то вроде загадочного портала в другой мир, где не было угнетающего запаха перегара, который, казалось, пропитал каждый уголок их маленькой квартиры на улице Островского.
.....
Павлик вернулся к столу и снова посмотрел на записку. Каждое слово жгло глаза, как капля кислоты. Он перевернул клочок бумаги дрожащими пальцами – на обороте едва виднелись выцветшие синие линии, бледные, как воспоминания его детства. Чей-то детский почерк выводил неровными буквами: "Когда придет время, найди меня". Сердце Павлика бешено заколотилось как узник колотит по двери камеры, он узнавал этот корявый почерк. Свой собственный, каким писал классе в третьем.
Где-то в глубине квартиры с грохотом, подобным взрыву, захлопнулась дверь. Мать орала что-то пьяным, осипшим голосом, стеклянная бутылка с душераздирающим звоном покатилась по полу, словно сигнал к началу очередного акта этого бесконечного похабного спектакля. Павлик автоматически съёжился, вжимая голову в плечи, как затравленный хорек, но на этот раз звуки казались далекими, приглушенными, как будто его затянуло в вязкий, мутный мир под толщей воды, где всё двигалось медленно и нелепо.
.....
