Читать книгу Таш-Бёр (Начало) - - Страница 1

Боль плыла мутными волнами, не острая, а давящая, словно толща воды над утопающим – так же давило виски, и все звуки доносились из другого измерения. Антон стоял, сжимая в кармане пальцами мятую пачку сигарет, и смотрел, как гроб опускают в землю.

Эта мокрая, жирная глина, прилипающая к полированному дереву. Приглушённый звук: всхлипы, шёпот, монотонный голос священника – всё это слилось в сплошной гул, словно помехи в наушниках. Он был лишь оболочкой, марионеткой, чьи нити держало Чёрное Что-то, заменившее ему душу, которое кивало, когда нужно было кивать, и вздыхало, когда в толпе проносился вздох.

Его остекленевший взгляд скользнул по венкам. И зацепился. На самом большом, из алых роз и белых хризантем, траурная лента отклеилась с одного края и безвольно свешивалась, колышась на ветру. Криво. Неровно.

От этой мелочи его передёрнуло с такой силой, что пальцы сами сжались в кулаки.

Пока священник говорил о вечном покое, а тётя Насти причитала, Антон резко шагнул вперёд. Руки его не дрожали. Он механически, с исступлённой тщательностью, прижал бархатную ленту к влажному каркасу венка, вогнал металлическую булавку обратно, выровнял складки. Сделал идеально.

Только тогда он поднял глаза и встретился взглядами с присутствующими. Они смотрели на него с жалостью, испугом, недоумением. Эта жалость обжигала больнее, чем сама пустота внутри. Он видел их лица – Лизу, сжавшую платок в комок, Сергея, мрачно уставившегося в землю, Яну, прятавшую заплаканные глаза за тёмными очками.

– Антон, дорогой… – начала кто-то из родственников.

Он не слушал. Его взгляд снова упал на священника.

– А почему именно этот стих? – его голос прозвучал громко, сорвавшись с шёпота. – Она его не любила. Говорила, он унылый. «Православных усопших»… а если человек не верил так, как вы? Если он верил в… – он запнулся, сглотнув ком в горле. – В энергию леса, в квантовую запутанность душ? Вы там, в своих книгах, об этом что-нибудь пишете?

Шёпот стих. Воздух сгустился, стал тягучим, как расплавленный металл. Священник смотрел на него с бесконечным терпением и лёгким укором.

– Сын мой, в такой час…

– В такой час и нужно говорить правду! – голос Антона снова сорвался на фальцет. – А не читать по бумажке то, что не имеет к ней никакого отношения! Она была живая! А вы её… вы всё это… в эту яму…

Он не закончил. Рука Лизы мягко, но настойчиво легла на его локоть, оттягивая назад. «Антон, хватит», – прошептала она, и в её бархатном, обычно таком спокойном голосе, дрожали сдержанные слёзы.

Со стороны это выглядело как истерика, доведённая до абсурда. Как клиническое безумие горя. Люди отводили глаза, перешёптывались. «Бедный, не держится… Совсем разучился… Надо же, на похоронах…»

Антон позволил отвести себя в сторону. Он больше не слышал слов. Смотрел куда-то поверх голов, поверх крестов, в серое, низкое небо. И в самом краю поляны, на голой ветке старой берёзы, он увидел его.

Ворона.

Птица сидела недвижимо, будто отлитая из чёрного обсидиана. Не каркала, не чистила перья. Просто смотрела. Прямо на него. И в её взгляде не было ни птичьего любопытства, ни животного безразличия. Жёлтые глаза, похожие ядовитый мёд, были устремлены на него с нечеловеческой проницательностью. Сквозь чёрный костюм, сквозь кожу, прямо в ту пустоту, которую он пытался заткнуть криком и абсурдным исправлением ленты.

И в этой пустоте, под давлением того необъяснимо чужого взгляда, всё рухнуло. Наука, блог, рациональное – всё это оказалось игрушками, разбросанными у края могилы. Остался только он, эта птица и тишина, оглушительнее любого плача.

Сквозь белый шум в ушах он снова почувствовал тот тяжёлый, неумолимый взгляд. Ворон не сдвинулся с места. Антону вдруг почудилось, что птица наблюдает за ним с холодным, почти аналитическим интересом, словно он – сложное, но абсолютно неверное уравнение. И в этих жёлтых, бездушных глазах ему показалось, что он читает одну-единственную, безмолвную фразу, рождённую его собственным отчаянием и бессилием:

«Ну и дурень».

Шёпот, липкий и назойливый, обволакивал его, как паутина, в которой он задыхался. Каждое «бедный мальчик», каждое сочувственное прикосновение к плечу было иглой, вонзающейся в оголённый нерв. Антон резко дёрнул головой, когда тётя Насти попыталась его обнять, и та, обиженно сморщившись, отошла к другим родственникам.

– Антон, тебе нужно присесть, – Лиза снова взяла его за руку, её пальцы были холодными. – Ты весь дрожишь.

– Отстань, – он вырвал руку. – Мне не нужно приседать. Мне нужно, чтобы всё это закончилось.

– Держись, братан, – глухо проговорил Сергей, стоя по стойке смирно. Его мощная фигура, обычно такая устойчивая, сейчас казалась сплюснутой под гнетом молчаливого горя, ставшего для всех таким же тяжёлым, как гроб.

– Быстро всё, ещё чуть-чуть.

– Что «быстро»? – Антон повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул озлобленный огонёк. – Что быстро, Серёга? Закончится церемония? А потом что? Поедем куда-то есть холодец и обсуждать, какая она была замечательная? Это поможет? Это воскресит её? Или просто замажет её отсутствие, как шпаклёвкой, этим холодцом и унылыми разговорами?

– Антон! – резко встряла Яна, снимая очки и смахивая с ресниц намёрзшую влагу. – Хватит цирка! На себя посмотри! Люди пытаются поддержать тебя!

– А я что, просил?! – его голос снова взлетел, привлекая взгляды. – Я просил эту поддержку? Мне не нужны ваши вздохи и жалостливые взгляды! Мне нужно… – он замолчал, сжав кулаки. Он и сам не знал, что ему нужно.

В этот момент к ним подошла мама Насти. Мария Степановна. Её лицо было серым от бессонницы, но она держалась с ледяным, неестественным спокойствием.

– Антон, – её голос, тихий и острый, как лезвие, прошил похоронный гул. – Всё организовано. В кафе «Северный полюс». Ты же помнишь, мы с Настей там… в день её защиты диплома… ужинали. Она его так любила.

Кафе «Северный полюс». Антон помнил. Настя смеялась, испачкавшись взбитыми сливками с торта «Полярная ночь». Говорила, что это её личная победа над Арктикой. Воспоминание ударило под дых, и внутри всё оборвалось, оставив после себя лишь ледяную, режущую боль.

– Я не поеду, – выдавил он.

Воздух снова застыл.

– Как не поедешь? – прошептала Мария Степановна, и в её глазах мелькнул неподдельный ужас. – Ты же… ты же почти семья. Все ждут.

– Нужно… всё сделать по-людски.

– По-людски? – он исказил лицо в чём-то, что должно было быть улыбкой, но получился оскал. – По-людски – это опустить гроб в землю? Или съесть тот самый торт, который она любила, без неё? Это какая-то издевка!

– Это традиция, Антон, – снова начала Лиза, пытаясь быть голосом разума. – Все будут там. Надо собраться.

– Собраться?! – он засмеялся, коротко и истерично. – У меня внутри всё разорвано в клочья, а вы мне – «соберись»! Нет. Я не поеду. Я не вынесу смотреть на эти… на эти блюда, на её пустой стул.

– Так куда ты? – спросил Сергей, и в его голосе прозвучала усталая досада. – Домой? Один будешь стенку грызть?

– В универ, – отрезал Антон, глядя куда-то сквозь них. – У меня работа. Данные. Их нужно проверить.

Яна фыркнула, надевая очки обратно.

–Какие, на хрен, данные? Ты вообще в себе? Какой университет в семь вечера после похорон?

– В том-то и дело, что после! – крикнул он, уже не контролируя громкость. – После этого нужно делать что-то, что имеет смысл! А не сидеть и не лить друг другу в уши сладкий сироп про «светлую память»! Я поехал.

Он резко развернулся и пошёл прочь от могилы, от людей, от их понимающих и непонимающих взглядов. Шаги его были неровными, спотыкающимися. Лиза сделала шаг за ним.

– Антон, подожди!

– Оставь его, – тихо, но твёрдо сказал Сергей, держа её за плечо. – Бесполезно. Пусть остынет.

Антон не оглядывался. Он шёл по кладбищенской дороге, к выходу, где ждали такси. Ему нужно было в лабораторию. К холодному свету мониторов, к цифрам, к формулам. Туда, где не было этого удушья, этой боли, этого запаха могильной глины и чужих духов.