Читать книгу Чары на костях - - Страница 1

Когда бы страх чего-то после смерти, —

Безвестный край, откуда нет возврата

Земным скитальцам, – волю не смущал,

Внушая нам терпеть невзгоды наши

И не спешить к другим, от нас сокрытым?

Так трусами нас делает раздумье,

И так решимости природный цвет

Хиреет под налетом мысли бледным,

И начинанья, взнесшиеся мощно,

Сворачивая в сторону свой ход,

Теряют имя действия. Но тише!

Уильям Шекспир, «Гамлет»

перевод М. Л. Лозинского

13 день колуна

Зик поднял голову и заметил, что на небосводе матерь Солнце встретилась с тётушкой Луной. Она, бледная сестрица, как и всегда, следовала за богиней по Небу, желая вымолить незаслуженное прощение.

То, что они оказались на небе вместе, значить могло только одно: к закату у ворот Яровиди будут стоять череполицые.

Слишком рано. Он ещё не готов.

Зик обвязал поваленное деревце верёвкой и уложил его на сани, к хворосту. Из этой осинки мог бы получиться крепкий лук с широкими плечами и дивным древесным рисунком, такой, каким не стыдно подстрелить не только парочку хóждей, но и могучего зверя. Но в последние дни орудие само выскакивало из рук Зика, падало под ноги, стачивало больше, чем нужно, или, если его продолжали мучить работой, принималось кромсать пальцы.

Тень под ногами медленно росла. Зик уже пропустил дневную хвалу матери Солнца и мог не торопиться домой до самых сумерек. Возвращаться в острог не хотелось. Он думал ещё побродить по редкой рощице, засеянной всего поколение назад, может быть, выйти к берегу и, удерживая воротник тулупа, смотреть, как верхушки ледяных волн разбиваются о чёрные воды Бескрайнего моря.

Но вдруг Зик услышал в сотне шагов позади громкий, протяжный визг.

От звука этого нутро само завязалось в узел. Зик бросил верёвку, которой тянул сани по первому редкому снежку, ловким движением перекинул лук со спины.

Когда он покидал острог, не снимал тетиву: даже если портилась на холоде и приходилось чинить её по возвращению. Миг промедления снаружи может оказаться последним. К тому же, искать мертвеца здесь, в паре вёрст ходьбы от деревни, никто не станет. Меньше всего Зику хотелось вернуться домой изуродованным хождем да прежде времени отдать кости Луне.

Визг повторился, вспорхнула из подлеска стая перепуганных птиц.

Голос был всего один, но звучал надрывно, громко, будто кого-то резали наживую. Зик ещё раз повернулся, удерживая стрелу на полочке лука, пристально вгляделся в тьму малинника. Чёрные ветки похрустывали на ветру, и Зик пытался различить в звуках неверные шаги.

Внезапно всё умолкло: от ветра в ветвях до мышей, шуршавших в подгнившей листве, припорошенной снегом. Только редкие снежинки падали на землю с оглушительным звоном, а сердце Зика заходилось где-то у него в горле.

Один миг, второй.

Тихо.

Зик не стал дожидаться беды, перекинул лук на спину, подхватил верёвку от саней и поторопился домой.

Он вышел на опушку леса. Оставалось пересечь поля, тонкую снежную порошу, из которой пробивалась озимая пшеница, а он уже заметил одетого в чёрное мужчину, стоящего на стене. Зик узнал его по движениям и манере держаться, не видел, но был готов поклясться именем матери Солнца: тот оглядывал властным взором вороньих глаз то, что по случайности стало принадлежать ему.

Зик подтянул сани к воротам, и створки начали медленно распахиваться. Молодой мужчина в чёрном по имени Ван крикнул:

– Черепа идут!

Зик кивнул, не поднимая взгляда от следов-полумесяцев, которые чертили на снегу створки ворот. Ему не хотелось смотреть в глаза никому в этом проклятом остроге.

– Я слышал на посадках хождей, ― отозвался Зик. ― Они в стаю собираются.

Зик не смотрел на Вана, старшего сына рода Воронов, но знал, что густые светлые брови сомкнулись на его переносице, а длинное худое лицо с редкой щетиной исказил оскал.

– Сколько?

– Не видел. Орал один.

Ворота наконец отворились, и навстречу Зику шагнули двое Псов, вооруженных рогатинами. Зик знал их по именам, как любого в деревне Яровидь, но упорно смотрел на их сапоги.

Псы лязгнули железными наконечниками за его спиной, и Зик ступил за ворота.

Площадь пустовала: сезон сбора урожая уже прошёл, а шататься за острогом без дела Старейшина запрещала, так что делать тут было нечего. В такие холодные дни вся жизнь кипела в горницах, возле тёплых печей или у раскатанной горки, снег к которой нетерпеливая детвора таскала со всей Яровиди.

Кроме двух заскучавших в дозоре у ворот яров, на пятачке перед сторожкой стояли ещё двое. Ван что-то строго сказал Псу, у которого над губой только пробивался пушок, и тот, как тряпичная кукла, закивал, а потом бросился куда-то вглубь деревни. Зик припомнил, что щенка звали Перо.

Он хотел пройти мимо, сразу вернуться в мастерскую, разобрать сани, согреться и как следует попрощаться с молодой женой, но Ван уже стремительно шагал к нему. Зик сделал вид, что не заметил этого, снова опустил глаза на носки спапог и потянул сани в сторону дома.

– Ты почему в белом? ― спросил Ван, нагнав Зика через несколько мгновений. ― Еле разглядел тебя в снегу.

Ворон посмотрел на сани, увидел, что к ним прилажена вторая верёвка, но за неё не взялся. Видимо, его-светлости-почти-Старейшине таскать тяжести было не по чину.

– А ты почему нет? ― с ядом спросил Зик. – Уже отгоревал?

Зик готов был поклясться, что Ван снова скривил своё длинное лицо.

– Прекрати. Ты и сам знаешь, на меня обрушилась целая куча всего.

– А ты и рад, ― буркнул Зик, поворачивая к большой избе с искусной резьбой на ставнях.

– Что ты сказал? ― Ван резко схватил Зика за плечо, заставил повернуться. ― В глаза мне повторишь?

Зик упрямо смотрел поверх его плеча, на детей, притаившихся у околицы, жадно вслушивающихся в склоку.

– Зик из рода Зайцев, твой Старейшина зовёт тебя к ответу! Взгляни на меня! ― загаркал Ван. Когда он начинал злиться, то его голос срывался. Так было всегда, с самого детства, и Зик знал этот птичий язык слишком хорошо.

Он всё-таки взглянул на Вана. Какая бы кошка между ними не пробежала, а Ван и правда со дня на день мог вправду почти равным Старейшине стать. Зику не хватало ещё отхватить за дерзость запрет на выход из острога.

– В глаза я могу тебе только плюнуть, ― сказал Зик, глядя прямо на Вана.

Оказалось, что за последние дни тот немного схуднул, под его скулами поселились тени, а голубые, как у самого отца Неба глаза, будто потускнели.

Не стоило этого говорить. Зик знал, что надо было промолчать, потом уйти на стрельбище и хорошенько напичкать чучело стрелами, а не ругаться. Он уже приготовился если не к мордобою, то, по крайней мере, громкой ссоре, но Ван оказался неожиданно снисходителен:

– Значит так и сделаешь, когда прекратишь плакаться и снова станешь собой. А я тебе как следует врежу.

Зик помрачнел ещё сильнее. Ван же продолжал:

– Заканчивай с этим, надевай чёрное и готовь свой лук. Может быть, к ночи пожалуют не только черепа.

Зик медленно кивнул и направился к крыльцу, на столбиках которого его дед вырезал целую ватагу зайцев ― по числу всех предков, кто жил под этой крышей.

– Зик… ― протянул Ван совсем другим голосом, будто не было между ними десяти лет ссор и разногласий. Зик, уже дотронувшись до двери, замер.

– Почему смерть моей сестры не примирила нас?

Зик стоял несколько мгновений, не поворачиваясь к Вану, молчал.

– Потому что оторванное плечо обратно к луку не приделаешь.

Зик толкнул дверь внутрь и потянул за собой сани. Уже изнутри через мутные оконца он увидел спину шагающего прочь Вана.

Из отражения пузатого котла на Зика смотрел смертельно усталый молодой яр. Зик нахмурился, глядя в его глаза, похожие на померзшую рябину, пропустил между пальцами короткую косичку, сплетённую из светлых, почти бесцветных волос. Округлый бок делал нос Зика ещё крупнее и острее, растягивал родимое пятно на его шее, уродовал и увеличивал, окрашивал лицо в болезненно-жёлтый.

Такой же цвет кожи был у покойницы, которая лежала на лавке в центре горницы. Холодный зимний свет проникал внутрь через льдинки слюды на окнах и падал на мягкий профиль. Восковыми глазами, обрамлёнными светлыми ресницами, она смотрела наверх, сквозь чердак и крышу, будто на саму матерь Солнце. Руки Виты были сложены на животе, подол красного сарафана стелился по полу.

Зик заставил себя отвернуться. Он не хотел запомнить её такой. Если бы он мог, он бы вырезал из памяти последние дни.