Читать книгу Щелкунчик и крысиный Король - - Страница 1

Щелкунчик и крысиный Король.

Сказка для взрослых: Оптимистическая трагедия маленьких людей и игрушек.

ПРОЛОГ

Друзья, еще до повести о Щелкунчике, позвольте мне немного рассказать о себе. Хотя бы потому, что я автор этой сказки, и должен все-таки иметь привилегии. Тем более, что история эта и родилась из того, что обычно называется буквой Я. Она есть в обиходе у всех, и у меня тоже. Мы все из нее состоим, и хотим мы этого или нет, но наша жизнь является для нас главной.

Много в ней зависит от того, кто мы, и как мы внутри себя чувствуем. И об этих внутренних переживаниях мне и хотелось бы вам рассказать. Именно из них и появился на свет Щелкунчик. Надеюсь, что вы найдете мой рассказ интересным. При этом, я постараюсь быть деликатным, и не навязывать вам своего мнения о том, что вы прочтете. Последнее слово в любом случае будет за вами, друзья мои.

Рассказ мой говорит о простых и, вместе с тем, довольно сложных вещах. С которыми мы сталкиваемся порой, но о них почти не задумываемся. Это может спасти наши нервы, но не нас с вами вообще. Потому что проблемы эти существуют независимо от того, понимаем ли мы их, или нет.

Но что же делать в таком случае? Оставить все в покое, как есть, в надежде, что наступит пора, когда проблема исчезнет, и счастье само упадет нам в руки? Я выбрал для себя другой путь, и постарался пройти его, опираясь только на свои скромные силы. Насколько это у меня получилось, судить вам, когда вы до конца прочитаете мой рассказ.

Главное, чтобы вы извлекли из чтения для себя хоть немного пользы. Ну, или хотя бы оно было бы захватывающим для вас. Ведь вы все-таки открыли мою рукопись. Почему я должен, как автор, сомневаться в том, что вы зря читали ее? Мне это совсем ни к чему.

Будьте же для меня живыми свидетелями, и я надеюсь, друзьями. И тогда моя история вам в жизни тоже обязательно пригодится. Для меня это и есть главное, а все остальное – пустяки.

* * *

Сначала я сообщу вам, что когда-то в молодости потерпел неудачу в любви. Это был один из самых горьких уроков в моей жизни. Но жизнь тем не менее продолжилась, она не оборвалась. Значит, с этого начнется сюжет нашей повести.

Пережив эту неудачу, я вдруг остро ощутил, кто я такой. Я понял, пусть и не хотел этого понимать, что я не такой как все, хотя и выгляжу самым обычным образом. Да, визуально я, как все, хожу на двух ногах. Но фактически всю жизнь я только и делаю, что прыгаю на одной.

Внутри я часто ощущаю себя деревянным, а иногда даже бесчувственным. Особенно, когда неожиданно получаю удар под дых. Тогда что-то отрывается внутри меня, и наступает ощущение полного онемения. Так должно быть чувствует себя одинокий живой труп.

Однако учитывая, что я жив и никуда не делся, значит, сердце мое стучит. Пускай я и сделан из другого теста, и даже сучковат, как Буратино. То есть, как я уже вам сказал, я тоже был сделан из дерева. Это, конечно, аллегория, но весьма точная. Да и нос у меня тоже длинный, вот ведь какая радость.

Нет, я все-таки определенно был не такой, как все. И мне приходилось тщательно это скрывать, чтобы соответствовать негласному этикету, существующему в любом обществе. Никто же не хочет быть в коллективе белой вороной, или рыжим. И я тут вовсе не исключение.

Сам я отнюдь не собирался конфликтовать с обществом, которое складывалось вокруг меня. Поэтому мне приходилось как-то к нему приспосабливаться, часто наступая себе на горло. Я не мог, как все, внутренне раздеться на пляже, чтобы поиграть с девушками в волейбол. Иначе они сразу бы убедились, что я целиком и полностью состою из щепок.

Поэтому танцев с девушками в открытых купальниках я вынужден был избегать. И мне приходилось ссылался на много причин, мешающих мне раздеваться. Через некоторое время знакомые просто перестали приглашать меня на пляж. Зачем вообще это делать, если человеку все равно ничего не нужно.

Так формировался кокон вынужденного одиночества возле меня. Конечно, оно в широком смысле влечет определенные проблемы. Но иногда гулять одному мне было даже комфортно. Да, иногда это действительно было так, как исключение из общего правила.

Кроме того, я видел некоторые вещи, которых совсем не замечали другие. То есть, я мог заранее оценить какое-то событие, или же то, что может произойти, но пока еще не произошло. Опираясь на детали того, что было сейчас, я видел, а, точнее сказать, понимал вариант будущего.

Причем, люди вокруг меня: мои друзья, школьные товарищи и прочие, почему-то весьма легкомысленно этого не замечали. Они вели беззаботную жизнь, радовались, ссорились и делали что угодно, но не понимали смысла того, что твориться в их жизни.

А вот я понимал, и испытывал от этого одни неудобства. Потому что большинство смыслов, какие я видел, сулили мало хорошего. Я, как врач, видел симптомы если не болезни, то состояния, которое может затем в будущем уже превратиться в болезнь.

Да, в полупустом стакане я видел пустоту, а не воду. То есть, я был пессимист. Но все это происходило потому, что я понимал: пустота стакана, даже если он наполнен ровно наполовину, значит гораздо больше, чем прозрачная вода в нем.

Далее пустота будет увеличиваться, когда вода в стакане начнет испарятся. И это в самом лучшем случае. А в худшем, эту воду, которая должна принадлежать, например, мне, может выпить кто-то другой, кого я даже не знаю. Возьмет и выпьет ее без спроса, когда захочет. И мне все это очень не нравилось.

Однако жизнь постепенно шла своим чередом. Закончив школу, я поступил в высшее учебное заведение. После того, как разменял двадцать лет, я женился. Конечно, я еще оставался деревянным человеком, но все-таки уже развивался наряду со всеми.

Все женились и выходили замуж, это же случилось и со мной. Я даже было решил, что одиночество мне удастся преодолеть, раз я нашел себе пару. Какое-то время так оно и было, но потом все внутри стало прежним.

1. НАЧАЛО ВОЙНЫ

Мне никак не удавалось вырваться из ловушки, где умение понимать смыслы очень сильно осложняло мне жизнь. Энергия молодости, которая дарит увлечения, с возрастом уменьшалась. А неприятный осадок от умения думать все возрастал. Он густел и скапливался в душе, как скапливается известковый налет.

И вот в какой-то момент меня прорвало. Досада от упущенных возможностей, голая правда и вспышки гнева начали конкретно терзать меня, как крысы атакуют деревянного человека. Именно так я окончательно и превратился в Щелкунчика. Посреди новогоднего бала, чем мне представлялась недоступная жизнь многих людей, я был вынужден одиноко вести свой бой с крысами.

Под крысами я понимал дурные и отрицательные мысли и чувства, которые витали как во мне, так и во вне меня. Они не давали покоя и буквально мешали мне увлеченно что-то делать. Из-за этого мое существование превратилось в какую-то суровую и нескончаемую борьбу.

Дон Кихот воевал с ветряными мельницами, но он был синьором. Поскольку я не имел у себя в роду голубых кровей, мне приходилось бороться с крысами.

Впрочем, я не могу сказать, что воевал исключительно сам с собой. Хотя у меня другого выхода просто не оставалось. Ведь крысы были готовы терзать не только меня, но и других людей. Но поскольку видел и понимал это только я, мне и приходилось одному держать против них оборону. Другие люди могли помочь мне разве что улыбками или же добрыми дружескими советами.

Они сидели в сухой лодке, а я барахтался где-то рядом. И я знал, что, если я утону, вслед за мной утонет и эта лодка вместе со всеми. Не я сам выбрал себе это занятие. Оно само выбрало меня в качестве куклы, такого маленького деревянного человека. Игрушки, которая колебалась внутри, как маятник.

Причем, если бы я рассказал другим людям в лодке, что происходит, мне не поверили бы. Меня бы приняли за пессимиста, который сгущает краски. Или, скорее всего, за фантазера, кто все это выдумал. Они приняли бы меня за того, кто просто не умеет жить. Из-за чего чудак и выдумывает о жизни черт знает что.

В их глазах я бы, скорее всего, смотрелся как неловкий бегун, который спотыкается о какие-то мифические препятствия. Это была бы вполне логичная точка зрения на ситуацию. Я сам бы подумал так, если бы не имел за плечами собственный горький опыт.

Они умели жить, а вот я не умел. У меня так жить не получалось, хотя я изо всех сил и старался. И я не имел права разубеждать тех людей, кто сидел в лодке. Иначе мне пришлось бы пригласить их к себе, чтобы они разделили со мной участь Щелкунчика.

Не они, а я барахтался за бортом. Не они, а я вел бои с крысами. Поэтому каждый понимал и видел только свое. Но мы никак не смогли бы понять и принять друг друга, если бы я открылся. Я осознавал, что это исключено. И поэтому прилагал все усилия, чтобы, одолев крыс, забраться в лодку. Я очень хотел перестать быть Щелкунчиком, чтобы превратиться в нормального человека.

За что же я сражался? Как я уже сказал, мне очень хотелось преодолеть свое состояние и сесть в общую лодку к людям. Ведь я не получал от жизни, которая мне досталась, почти ничего. Жизнь не приносила мне радости, и большого смысла я в ней не видел. Мои подвиги все равно оценивать было некому.

То есть, своей борьбой я надеялся всего лишь изменить ситуацию к лучшему, вот и все. Каких-то высоких заоблачных целей я перед собой не ставил. Это была проза моей жизни, а отнюдь не поэзия. Иного варианта спасения у меня просто не было.

Если ты рожден Щелкунчиком, тебе придется либо воевать с крысами, либо колоть зубами орехи. Я предпочел делать первое. Заниматься вторым мне было как-то совсем уже грустно. По мне, уж лучше война с кровью, чем бесконечная ореховая скорлупа. Даже у щелкунчиков есть свой кодекс чести и занятие, которого они избегают.

В самый тяжелый период своей жизни я ощущал себя игрушкой, которая стоит одна с саблей против полчищ крыс посреди новогоднего бала. Стоя, я трубил тревогу, почти бил в набат. Я сигналил другим людям: очнитесь! Сейчас крысы меня растерзают, а потом накинутся и на вас. Люди, очнитесь.

* * *

Но меня никто не слышал, и вообще никто не принимал за Щелкунчика. Наоборот, мне улыбались и хлопали по плечу, приглашая за новогодний праздничный стол. Я смотрел в потолок, как в синее небо, взывая к богу. Но в ответ хрустальная люстра равнодушно светила мне, как белое солнце пустыни.

Отчаяние порой накатывало на меня, как крысы стаей набрасываются на добычу. Самое страшное в такой ситуации, это ощущение полного одиночества. Это когда ты не знаешь, кто или что присутствует у тебя за спиной. В такие минуты чувствуешь себя особенно скверно.

Острая сабля спасала меня в эти роковые мгновения. Со мной был мой ум, острый как бритва. Именно он все-таки отпугивал крыс. Страх крыс передо мной придавал мне новые силы и волю к борьбе. Власть тьмы в комнате отнюдь не была полной, и кажется, что и сама тьма нехотя понимала это.

Но расслабляться мне тоже не стоило. Ведь страх, или же излишняя самоуверенность могли тотчас обнулить все мои подвиги. Мне приходилось балансировать между полным поражением и пьянящей победой. Игра шла по-крупному, ведь крысы тоже могли потерять все.

Если все убедятся в победе одинокого героя над крысами, кто же тогда вообще будет воспринимать их всерьез? Я сражался за жизнь, и еще бился за свою честь. За честь Щелкунчика, которая умещалась на острие моей сабли. А крысы сражались за свою власть и могущество, потому что чести у них давно уже не было.

Как Щелкунчик я остро ощущал боль, что моя любовь находится далеко от меня. Нет, у реального Щелкунчика не было своей прекрасной Мари на сцене. То есть, она была близко, и я даже разговаривал с ней. Но она видела во мне забавную елочную игрушку, которая не стоит даже ее любопытства, не говоря уже о каком-то любовном внимании. Меня она буквально не воспринимала всерьез.

Вокруг нее были разные кавалеры, перед которыми моя острая сабля казалась короткой. Она выглядела какой-то игрушечной, но не настоящей. Хорошо еще, что я сам не поверил в это. Я верил если не в себя, то уж в свою саблю точно. Сабля стала продолжением моей руки, даже когда казалось, что уставшая рука Щелкунчика уже онемела.

И я боролся отнюдь не за любовь, для меня все было куда серьезнее. Я уже боролся за саму жизнь. Это было единственное, что оставалось мне делать в той ситуации. Щелкунчик еще был игрушкой, но он совсем не хотел умирать. И он не собирался сдаваться на милость крысам.

Да, я был Щелкунчиком – инструментом, созданным колоть орехи. Я колол зубами орехи, которые гости ели с большим удовольствием. Но, будучи в таком униженном положении, я все-таки хоть что-то, но делал. Орехи я раньше грыз, и еще махал саблей, не давая крысам легко растерзать себя.

В какой-то момент я понял одну простую вещь: нельзя предавать себя даже если от тебя все отвернулись. Даже если ты вдруг онемел, и тебе изменяет какая-то часть тела, все равно нельзя изменять себе.

Тогда ко мне, как к Щелкунчику, на помощь пришло привидение. Оно появилось в ночи в образе Александра Суворова. Я вспомнил, как в школе изучал его жизнь и удивительный переход через Альпы. Суворов неожиданно появился в воздухе, сначала как дух, после принимая все более четкие формы. Вскоре передо мной стоял уже вполне живой человек.

Суворов встал передо мной в плаще: худой, опасный и быстрый, как белый соболь, который бьет добычу гораздо крупнее себя. С холодными и решительными глазами. С точными и весьма уверенными движениями.

* * *

Гость спокойно объяснил мне, как он один перешел через Альпы с больным, измученным войском. Говорил он ровно и тихо, без пафоса, стоя передо мной, закутавшись в длинный плащ.

Сначала он рассказал, что в свое время провел удачную компанию в Италии, где разбил и крепко потрепал французов. Но вся проблема была в том, что его армия во главе с ним была далеко от России. И Суворов физически не мог эвакуировать раненых и больных. Он даже не мог обеспечить себе снабжение без вклада союзников. А союзники-австрийцы, которые сами упросили его прибыть в Италию, дабы поправить свои дела, от него отвернулись. В какой-то момент они просто отошли от дел.

Австрийцы тогда совершили очень тонкое предательство. И суть его заключается в том, что фактически они просто были в стороне, хотя формально вроде бы ничего и не нарушили. Австрийцы сделали вид, что озабочены другими делами.

Когда он понял это, решение созрело мгновенно. Суворову уже не имело смысла пенять на ненадежных друзей. Ему нужно было срочно решать возникшую перед ним задачу: спасти армию. Вариант у него оставался только один: переход через Альпы. Иначе его армии пришлось бы в полном составе капитулировать. Это Александр Суворов сразу отбросил.

Еды и провизии у него оставалось в обрез. Но, все равно сквозь Альпы надо было идти. Положение стало отчаянным, сложности увеличивались с каждым днем. Горная альпийская тропа была дорогой смерти. Там можно было потерять все войско, не сделав ни единого выстрела, и не получив ни единый выстрел в ответ. Даже у такого превосходного охотника, как белый соболь, тоже иногда бывают черные дни.

Колебаний у Суворова не было, ему следовало продолжить начатое. Дальше уже был сам Альпийский поход, или переход, который Суворов мне практически не раскрыл. Так, несколько общих фраз. Словно после того, как он принял решение, остальное оказалось всего лишь делом техники.

Конечно, я понимал, что так сухо и просто о драме мог говорить только неординарный человек. А себя я таким все-таки не считал. Но главное, что Щелкунчик уловил еще и другое. В критический момент нельзя тратить попусту свои чувства. Нельзя драматизировать ситуацию, которая и так содержит все признаки драмы.

Иначе все может закончиться трагедией, или же еще хуже – бездарной смертью. А я уже видел такие глупые и бездарные кончины людей в своей жизни. Тем временем, Суворов слегка коснулся моего плеча и исчез. Он растворился как в воздухе, хотя в новогоднем праздничном помещении было весьма душно.

2. ВЫХОД ИЗ ОДИНОЧЕСТВА

Я снова остался возле елки один. Но теперь, по крайней мере, я уже имел совет от знающего человека. Я все-таки успокоился, и Щелкунчику сразу стало немного легче. Если Суворов сумел победить обстоятельства, то я чем хуже? Сабля в любом случае была со мной.

В это же самое время за праздничным столом царило веселье. Никто из гостей не замечал баталии, которая разыгрывалась между мной и крысами возле новогодней елки. Так, сказал я себе, не надо истерически драться, а стоит попробовать взять себя в руки.

Мне надо просто воевать, как будто это какое-то обычное дело. Что-то вроде гимнастики. Моя сабля сразу заговорила, а точнее заговорила кисть, которая сжимала рукоять сабли. Она начала делать резкие и выверенные движения, словно я давно уже был учителем фехтования.

Другая часть моей правой руки выступала уже продолжением кисти, она и сабля слились воедино. Несколько неожиданных движений, и вот уже первая крыса пала к моим ногам. Она опрометчиво сама атаковала меня, за что и поплатилась.

Вторую крысу вскоре уже убил я сам. Это произошло во время моей атаки, когда крысы немного растерялись, и не смогли вовремя перестроиться. На поле боя моментально поменялось все. Теперь было непонятно, кто же охотник, а кто – его жертва.

Если раньше крысы видели в Щелкунчике плоскую деревянную куклу, по сравнению с кем даже они выглядели не такими отталкивающими, теперь эта деревянная кукла, то есть я, пролила первую кровь, и кровь крысиную.

Они могли, конечно, и дальше презирать меня, но не считаться со мной крысам было уже невозможно. Я же, тем временем, окончательно успокоился и даже, кажется, не устал. Наоборот, у меня поднялось настроение. Да, труп врага всегда хорошо пахнет. Он пахнет так даже и в том случае, когда этот враг убит тобой только что.

Своими успешными действиями я отвоевал себе пространство на поле боя. Оно было уже шире реальной длинны моей сабли. Теперь крысы боялись прыгать ближе ко мне, иначе я бы еще кого-нибудь из них зацепил. Мои враги стали более осторожными о расчетливыми.

Но внутренняя организация у них никуда не пропала. И теперь они воевали против меня более слаженно, выставляя вперед, ближе ко мне, какую-то второстепенную крысу. Опытные бойцы среди стаи крыс находились настороже во втором эшелоне.

Они ждали подходящего для себя момента, чтобы вступить в бой. Хотя я уже все равно чувствовал себя лучше, и даже позволил себе опустить саблю , чтобы оглянуться на елку. На ней висели разные украшения: праздничные шары, и еще такие же кукольные персонажи, как я.

Олени, нарядные чукчи, какой-то новогодний шут, похожий на джокера, смотрели на мой бой и мне явно симпатизировали. Нет, никто из них с елки ко мне не слез, и не встал рядом. Но мне все равно было приятно.

По крайней мере, теперь я был не один, а точнее, больше не чувствовал себя одиноким. В конце концов, они болели за меня, хотя ничем другим мне и не помогали. А почему собственно не помогали? Моральная поддержка со стороны, разве это не помощь? Помощь, да еще какая!

Теперь я не просто рубился с крысами, а на публике давал открытый спектакль. И за это публика относилась ко мне благосклонно. Так что, я уже не мог подвести ожидания таких же, как я, елочных игрушек.

Я повернулся лицом к крысам, и наша баталия продолжилась. Странно, но до сих пор Щелкунчик не понес почти никакого урона. Даже мой военный мундир никак не пострадал. Да и без этого я уже чувствовал себя гораздо лучше.

Часы и минуты борьбы приводили к тому, что стойкость деревянного солдата начала сочетаться у меня с высокомерием гвардейского офицера, кто даже в бою не снимает белых перчаток. Я уже был весьма горд собой. И у меня довольно неплохо все получалось.

Ради полноты картины, скажу вам еще вот что. Не надо думать, что я всю жизнь только и делал, что воевал с крысами. Когда передо мной возникала какая-то бытовая проблема, и тем более острая, я естественно переключал внимание на нее.

Каждый день мы с вами все сталкиваемся с проблемами, иногда очень большими. Поэтому значительную часть своей жизни я, как и вы, тоже был занят. Но едва я освобождался, и мог вроде бы перевести дух, как все становилось на свое место.

Тот самый Новый год, елка с забытыми игрушками в сумраке праздника жизни, не говоря уже о крысах, снова возвращались ко мне. Они снова упорно брали свое, и я опять безмолвно превращался в Щелкунчика.

* * *

И хотя параллельно в нормальной жизни я успел много чего сделать, например, получил недвижимость в черте Москвы, и дал своим детям хорошее образование, на моем поле боя с крысами почти ничего не менялись. Только годы быстро вперед летели, вот и все.

Вообще, мой внешний и внутренний мир разительно отличались. Внешне на публике я даже казался преуспевающим человеком. Мужчиной с семьей, и достаточно неплохим положением. Я знал, что мне даже завидуют другие люди, не понимая того, что завидовать им нечему.

Так как мне не удавалось вырваться из своего темного мира, я старался выглядеть хорошо хотя бы снаружи. Поэтому знакомые меня даже хвалили за внешний вид. Когда ты не можешь что-то одно, стараешься компенсировать это чем-то другим. Чем-нибудь да сгладить, лишь бы не водкой.

Да, я совсем забыл вам сказать, как выгладел Щелкунчик. На мне плотно сидел красный военный сюртук с пуговицами. Еще я носил обтягивающие красные брюки и сапоги такого же цвета. Сверху на голове Щелкунчика сидел высокий головной убор – бикорн.

То есть, это была шляпа со сплюснутыми полями, вроде той, которую носили во времена Наполеона. Ее можно было одевать по-разному: вдоль головы, или же одеть поперек. Тогда один угол этой шляпы уже нависал над носом. Но я не одевал ее так, ведь это мешало мне видеть всю панораму боя.

Головной убор я носил синего цвета, с круглой бляшкой и белым коротким пером страуса. И наконец, рубашку под сюртук я, естественно, тоже одевал белую. На моем золотистом поясе крепились ножны, куда я вкладывал свою саблю, когда изредка не фехтовал ею. Именно так я и выглядел, когда снова становился Щелкунчиком.

Как видите, на себе я не экономил, хотя и не переставал быть деревянным. Внешний вид – это единственное, что помогало мне в трудные минуты справляться со своими внутренними проблемами. Форма помогала мне все еще держать бой. Хотя бы внешний вид никогда не изменял мне.

Щелкунчику было важно здорово выглядеть, чтобы удачно воевать с крысами. Красивая одежда воодушевляет, а настрой очень важен в бою. И еще скажу кое-что о воодушевлении. Праздничная музыка и новогодние песни, которые звучали за тем столом, меня как-то не трогали.

Какое мне было до них дело? Однако, чтобы придать возвышенность моей борьбе, которая напоминала что угодно, но не оперу и балет, я сам прокручивал внутри себя музыку итальянского композитора Антонио Вивальди. Тогда внутри меня звучал его «Шторм». Не сражаться же мне с крысами под музыку дискотеки, где пела одна раскрученная латиноамериканская певица.

В моменты, когда на импровизированном поле боя у елки мы сходились в бою, и в стороны летели окровавленные клочья шерсти и щепки из дерева, я мысленно слышал один эпизод симфонии Вивальди. Там струнные музыкальные инструменты наигрывали морскую бурю с завихрениями злого зимнего ветра.

А за окном, словно откликаясь на мою просьбу, ветер действительно бросал россыпи снега в витраж. Было уже довольно поздно, и маленький снежный вихрь отскакивал от оконных стекол, едва успев их коснуться. Не только в праздничной комнате, но и на улице тоже творилось черт знает что.

Моей борьбе, очень похожей на труд мясника, полосующего острой саблей крысиные туши, это придавало особый смысл. Настоящая музыка и создана для того, чтобы помогать нам в такие критические мгновения. Ведь любовные переживания, к сожалению, в нашей жизни случаются не так уж и часто. Во всяком случае, о них гораздо чаще и лучше поют.

3. ТАЛЕЙРАН

Войну с крысами из стремительной мне уже удалось перевести в позиционную. Их было больше, но позиционная война немного уравнивала наши шансы. Ведь у крыс тоже далеко не все получалось. Они тоже испытывали проблемы, иначе исход боя был бы уже давно известен.

В нашей битве у елки стало куда меньше эмоций и гораздо больше расчета. Умирать никто из воюющих не хотел. Игра, то есть битва, превратилась в шахматную партию, где каждый ожидал ошибки соперника, чтобы ответным выпадом нанести ему новый ущерб.

Крысы работали сообща, как одна хорошо организованная банда разбойников. То одна, то другая крыса выдергивали меня на себя, давая возможность свободной особи вонзить зубы в Щелкунчика. Так я все-таки получил себе косую царапину на лбу. А в другой раз одна крыса, немного не рассчитав, порвала зубами плечо моего военного сюртука.

Но и я тоже несколько раз достал крыс своей острой саблей, хотя и не убил их. С жалобным или злобным писком раненные крысы отползали прочь от линии противостояния. Она все время менялась, так как и Щелкунчику иногда тоже приходилось отступать ближе к елке.

А иногда уже крысы сами отступали после моего очередного выпада. В вечерних сумерках заката, который стоял за окном, изогнутая линия света и тьмы на поле боя колебалась в разные стороны.

Ах да, ранее я не сообщил вам, что после того, как были заколоты две крысы, я потерял к ним ненависть. Видя, как дрожат их лапки в конвульсиях, я скорее испытал немного брезгливости, но не ненависти, в самом деле.

Все-таки они были мне обязаны своей кончиной, хотя и сами ее устроили. Только вот жалости у меня к крысам совсем не было. Но и не сказал бы, что я был очень рад их убить. Я защищался, а не первым нападал в этой дуэли. И это давало мне полное право поступать с крысами таким образом.

Просто убийство крысы в другой ситуации, всего лишь потому, что она крыса, было бы таким же преступлением, как убийство меня только потому, что я Щелкунчик. Здесь разницы не прослеживалось никакой. На войне, как и в жизни, есть своя этика боя. Она существует даже в таком жестоком деле, как причинение смерти врагу.

Признаться, я порядком устал и уже не так резко двигался по паркету. Неудивительно, что мои руки и ноги слегка одеревенели. Они уже не так хорошо гнулись. Но и крысы тоже выдохлись, они прыгали вовсе не так далеко. У нас шла вязкая борьба на фоне усталости. Видимо, крысам это тоже стало порядком надоедать.

Я заметил, как они недоуменно переглядывались меж собой. Впервые я увидел в их темных глазах что-то близкое, человеческое. Наконец, крысы прекратили атаки и прислали к Щелкунчику серого парламентера. Эта миролюбивая крыса осторожно приближалась ко мне с белым флагом.

Приблизившись и вильнув хвостом, она сообщила мне, что крысиный Король скоро пришлет сюда на переговоры своего дипломата. Поэтому Король предлагает мне на время убрать саблю в ножны. Я согласился взять паузу, потому что и мне тоже требовалась хотя бы короткая передышка. После этого парламентер энергично запрыгал от меня прочь. Я увидел, как его серая спина скрылась в своем темном углу.

Спустя некоторое время еще я увидал, как ко мне приближается силуэт, очень похожий на человеческий. Во всяком случае, он передвигался на двух ногах. Однако же в нем все равно неуловимо угадывалась крыса. Ко мне шел лучший дипломат Короля ночи, крысиный Талейран.

Он немного прихрамывал на одну ногу, хотя и не участвовал в нашем бою. Просто у него была такая анатомическая особенность. Несмотря на хромоту, этот дипломат все равно выглядел респектабельно, как будто только что сошел с картины галантного века.

Одет и обут Талейран был очень хорошо, придраться мне было не к чему. В нем читался достаток, от парика и вплоть до его модных ботинок с металлической бляшкой. Поэтому, когда сам Талейран оглядел меня, мне стало немного неловко от того, как я выгляжу. Я даже прикрыл другой рукой порванное плечо своего сюртука, откуда клочьями торчала вата.

* * *

Впрочем, Талейрана интересовало совсем не это. Опытный дипломат, как и оценщик в ломбарде, должен был визуально определить, насколько я еще в силе. А дальше ему предстояло, исходя из этого, выстраивать со мной беседу. Один заинтересованный взгляд в такой ситуации стоил весьма дорого. В этом была вся суть.

Талейран прикидывал про себя, как вести со мной переговоры и стоит ли их вести вообще. По выражению его лица понял, что увиденное ему не очень понравилось. Да, он казался не очень доволен моим портретом, хотя боевой наряд на мне и оставлял желать лучшего. Я несколько приободрился, когда понял, что первый экзамен я уже выдержал.

Если ты умеешь читать по глазам, что внутри у другого, ты тоже, со своей стороны, можешь назначать ему цену. А точнее, цену тому враждебному лагерю, откуда он взялся. Прелюдию нашего скорого диалога я уже выиграл, хотя мы оба еще не проронили ни звука.

Я тянул время и молчал, предлагая гостю заговорить первым. Выдержав паузу, Талейран слегка поклонился и спросил меня вот что. Он спросил, зачем же я веду такое отчаянное и долгое сопротивление, если другие участники новогоднего бала меня об этом не просят?

Фразой он намекал мне, что, сколько бы я не махал саблей, собравшиеся за столом, включая царицу вечера – мою возлюбленную, никогда не пригласят за свой стол Щелкунчика. Это исключено, какие бы подвиги тот бы не совершал. Талейран допустил еще одну ошибку, на сей раз – грубую.

Иногда промахивается даже такой опытный дипломат, как этот. Конечно, участники того праздника меня звать к себе не собирались. Но крысиный виртуоз слова не знал, что плоский Щелкунчик имел еще жену и детей, и воевал не только за свою жизнь.

Попытка обесценить мою борьбу не удалась. Никакого разоружения с моей стороны не последовало. Я даже улыбнулся про себя такой детской ошибке опытного крысиного дипломата. И еще, я вдруг понял, что вездесущим крысам известно о Щелкунчике далеко не все.

Они не знали, что же твориться в моей голове. И только я сам мог выдать себя каким-либо нервозным поступком. Ну а поскольку я этого не делал, их тактика пока не работала. Крысы оказались не такими уж и всемогущими, даже при наличии во главе собственного Короля.

У меня, конечно, короля не было. Но зато я все-таки имел своего царя в голове. И голова у меня варила. Промах, минус Талейрана, это, естественно, мой плюс. Поехали дальше.

Талейран сменил тактику, и уже стал упирать на мужество, с каким я веду борьбу. Хотя, если честно сказать, в моей борьбе было куда больше отчаяния, чем отваги. Еще неизвестно, как бы я повел бы себя, если бы у меня был выбор.

Неужели я отказался бы от праздника и от своей любви только ради того, чтобы воевать с крысами? Я вообще даже не задумывался над этим, пока происходила дуэль с моим участием под елкой. Кто же из нас, друзья, откажется от хорошего ради плохого?

Впрочем, я быстро взял себя в руки, чтобы не дать себя обмануть. Сейчас было не время предаваться поискам каких-то смыслов. Надо было держать в поле зрения Талейрана, чтобы тот не сумел словесно отвлечь меня и по крысиному что-то пронюхать. По крайней мере, я не хотел бы, чтобы он выведал что-то существенное.

Талейран, тем временем, коснулся моих подвигов. По его словам, они произвели на крыс огромное впечатление. Тем самым, он завуалировано намекал, что мне самое время ухватиться за это, чтобы заключить с крысами выгодный договор. Своего рода сделку, какая могла бы меня спасти, и с другой стороны – удовлетворить крыс.

Сначала я не понял, куда он клонит. Замысел Талейрана открылся мне только тогда, когда я стал искать себе союзников возле праздничной елки. Но это случилось гораздо позднее, а не в ту же минуту. Пока же меня смущало то, что этот старый мошенник делает мне комплименты.

С чего бы это? Ведь Щелкунчика не считали равным себе не только люди, но и крысы. Даже крысы презирали меня до той поры, пока я не вооружился саблей. Для них я был никем, пока не взял ее в ладонь, не начал махать саблей со свистом. Нет, тут очевидно таился какой-то подвох.

Вскоре я уже точно убедился в этом. За спиной у Талейрана, в темном углу нашей комнаты началась тихая возня, как сигнал мне, что крысы что-то готовят. Значит, этот подлец так или иначе плел мне ловушку. Поняв, что его обман не удался снова, дипломат говорил только ради того, чтобы не останавливаться. Он уже не рассчитывал целиком отвлечь меня.

* * *

Талейран просто тянул время, и еще немного оттягивал на себя мое внимание. Вот и все. Я быстро выхватил из ножен саблю, и уперся ее острием Талейрану в горло. Я сказал, или даже прокричал, что сейчас же перережу ему глотку, если он немедленно не замолчит.

Это сразу же на него подействовало. Лицо Талейрана изменилось, хотя, казалось бы, на нем не дрогнул ни один мускул. Но, все равно было видно, как сильно он испугался. Правда, дипломат сразу же попытался взять себя в руки и не выдать испуг. Однако, дело было сделано.

Талейран помедлил и молча опустил глаза вниз, предлагая мне убрать острый клинок от своего подбородка. Когда я это сделал, он откланялся и удалился по всем правилам галантного века. Уходя, Талейран выразил сожаление, что цивилизовано договориться со мной у него не получилось.

Дипломат и тут мазал меня ядом, больше похожим на желчь, намекая Щелкунчику на его исконное варварство. Он никак не мог простить мне своей осечки и поэтому зацепил мои деревянные корни. Грязь в шелковых чулках, подумал я вслед ему. Я тоже платил Талейрану той же монетой, не прощая дипломату его подлости.

Наблюдая за его прихрамывающей фигурой, которая удалялась прочь, я вдруг подумал, что мне нельзя попадать в плен. Если я туда попаду, уж он-то постарается мучить Щелкунчика как можно дольше, чтобы удовлетворить свое растоптанное самолюбие.

Но и я сам про себя тоже пожелал ему всего самого наилучшего. Я даже пообещал себе, что в следующий раз проткну его саблей, если достану. Талейрану тоже не стоило шутить с Щелкунчиком. Так мы с ним разошлись.

Дипломат поспешил к себе, чтобы разочаровать крысиного Короля. А я на всякий случай снял с елки пару хлопушек, для использования их конфетти против крыс, как картечи. Шли очередные приготовления к бою, который, кажется, не должен был завершиться никогда.

Вот тут я оценил еще вот что. Люди, которые сидели за столом и битвы не замечали, тем не менее, влияли на нее благотворно. Они же все-таки делились своими радостными впечатлениями от жизни. И я впитывал их, чтобы хотя бы на время ощутить себя человеком.

Тогда получалось, что и сам праздник, и изысканный праздничный стол, были рассчитаны и на меня тоже. Стол угощал меня одним своим видом, хотя я за него и не сел. Внутри себя я не имел абсолютно никакой зависти к людям. Хоть, как Щелкунчик, и был лишен того, чего от рождения имели они.

Я все-таки сумел побороть свой комплекс Щелкунчика, как деревянного человека. От этого мне сразу стало легче, и я выдохнул. Чужие рассказы об ярких угощениях жизни будили во мне аппетит, а не зависть.

И вообще, а почему я должен завидовать людям, если они, в отличии от крыс, не сделали мне абсолютно ничего плохого? С моей стороны это было бы просто глупо. Попытка Талейрана сыграть на наших противоречиях провалилась.

Наоборот, с людьми я тоже чувствовал себя человеком, потому что остро хотел им стать. Стать человеком, каким я уже видел себя в уме. Все-таки я надеялся на лучшее, и стремился к нему. Такой была сила самого обычного позитивного мышления!

Спасибо Талейрану, который подарил мне его. И я решил его обязательно отблагодарить, если только до этого насквозь не проткну. Хотя, при желании можно было успеть сделать и то, и другое. Поскольку моя сабля не сулила Талейрану абсолютно ничего хорошего.

Тем не менее, я не обольщался и понимал, что главный экзамен у меня впереди. Дипломат – это еще не самое худшее, что поджидало меня там. Я пока не знал, чего задумал крысиный Король, ведь Талейран был всего лишь его вельможей.