Отрывок из книги
Воздух в башне «Морской Кости» имел свой, ни на что не похожий вкус и плотность. Он был густым, как холодец, сваренный из столетий морской соли, въевшейся в гранит, ржавого железа балок, ворванного масла для хитроумных механизмов и неподвижного, застоявшегося одиночества. Шестьдесят пять зим – целую человеческую жизнь – провел Джерси Маколи в каменных объятиях этого исполина. Сперва мальчишкой, болтающимся под жестким, неразговорчивым крылом отца, потом – подмастерьем, и наконец – полноправным смотрителем, последним в династии Маколи, что держала огонь на этом одиноком клочке суши с 1887 года.
Его день был размерен и точен, как ход отцовских карманных часов, что теперь тикали на его прикроватной тумбочке. Подъем на рассвете, когда первые багровые лучи били в 392 призменных стекла линзы Френеля, зажигая в них призрачное, разноцветное свечение еще до того, как гасла ночная лампа. Проверка стекол на отпотевание и соль – каждый день, без исключений. Запись в вахтенный журнал округлым, каллиграфическим почерком, унаследованным от матери: «5:47. Восход. Ветер норд-ост, 5 узлов. Видимость отличная. Пятно на горизонте – вероятно, сухогруз «Северянин». Дальняя прогулка по скрипучему, пропитанному солью и облезлой краской причалу, взгляд на линию горизонта – привычный, оценивающий, почти интимный, как взгляд на лицо старого, немного надоевшего друга.
.....
Сердце его пропустило удар, замерло, а потом заколотилось, как отбойный молоток, бьющий по металлической обшивке башни где-то у него в груди. Он поднес рамку почти вплотную к лампе с зеленым абажуром. И мир провалился у него под ногами в ледяную, беззвучную пустоту.
Это была не царапина. Не размытие от влаги. Не дефект старой эмульсии. Лицо Дэниела не было повреждено. Его не было. Совсем. На его месте остался лишь бледно-желтый, идеально ровный овал картона, такой же, как и фон неба за спиной у матери. Рубашка Майкла теперь вплотную, без единого зазора, примыкала к рукаву матери, пространство между ними бесследно исчезло, будто его зашили невидимыми, безупречными стежками. Отец стоял так же прямо, но его рука, лежавшая прежде на плече Дэниела, теперь просто висела в воздухе, опираясь на пустоту, и от этого жест выглядел неестественным, почти комичным, если бы не был так жуток. Композиция, однако, была безупречной. Цельной. Так, будто Дэниела никогда и не существовало в этом кадре. В этой семье. В этой реальности.
.....
