Читать книгу Морская Душа - - Страница 1

ГЛАВА 1. БЕГСТВО

Париж провожал её унылым перезвоном капель по жестяному подоконнику мансарды. Элоиза Леруа стояла у окна, чувствуя лед стекла на лбу. Казалось, весь мир медленно затягивало вязкой, серой трясиной. Её мир. Её крах.

Она провела ладонью по шершавой поверхности подоконника. Вот скол. Вот чернильное пятно. А в стекле – призрачное отражение: измождённое лицо с огромными тёмными глазами, в которых погасло всё.

Всего месяц назад здесь всё было иным. Солнечные лучи золотили разбросанные чертежи, воздух был густ от споров с Робером. Теперь комната была прибрана до стерильной чистоты, и этот порядок казался страшнее любого хаоса.

Взгляд снова прилип к жёлтому конверту на столе. Извещение о смерти. Дядя Жан. Последний родственник. И… её единственный шанс.

Резкий стук в дверь заставил её вздрогнуть. Эти шаги на лестнице – тяжёлые, властные – она узнала ещё минуту назад.

– Элоиза! Открой! – голос профессора Анри Лароша звучал с той ядовитой отеческой интонацией, что проникала до костей.

Она молчала, затаив дыхание. Сквозь щель под дверью просачивался знакомый аромат – дорогой табак с нотками одеколона. Запах предательства.

– Подумай о Робере! – бросил он в щель.

Память услужливо напомнила последний вечер. Он шагнул к ней, его пальцы обхватили её запястья – липкие от холодного пота.

– Эло, пойми, Ларош предлагает не просто деньги – он предлагает защиту. Стабильность. Его спонсоры из промышленного синдиката… они говорят, твоя модель течений сулит миллионы в судоходстве и рыболовстве. Это не просто диссертация, это ключ к состоянию! Мы можем наконец-то купить ту самую квартиру у Люксембургского сада, завести детей… Разве твои формулы, твои эти… чертежи… стоят нашего будущего?

Она смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не тот человек, что восхищался её умом, а испуганный обыватель.

– Гордость дороже жизни? – прошипел он.

– Это не гордость! – вырвалось у неё. – Это – я!

Он отшатнулся, и дверь захлопнулась. А несколько недель спустя пришла телеграмма. «Робер Лемер погиб. Несчастный случай». Слишком вовремя. Слишком нелепо – оступился на мокром мосту в безветренную ночь. Она помнила, как он смеялся над своей «кошачьей грацией» и годами ходил по этим скользким брусчаткам, ни разу не пошатнувшись.

– Дитя моё, будь благоразумной, – голос Лароша стал медовым. – Мы взрослые люди. Мы можем всё обсудить. Эта… история с публикацией… Я же пытался уберечь тебя!

«Уберечь?» – ярость подкатила к горлу комом, грозя перехватить дыхание. «Уберечь от моего же ума?» От формулы, которая способна предсказать путь корабля сквозь самую свирепую бурю или найти подводное течение, сокращающее путь через океан на дни? Элоиза сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ларош был могуществен. Его связи тянулись из академических кругов в промышленные синдикаты и, возможно, даже в правительственные кабинеты. Что мешало им протянуться и в провинциальную Бретань, к одинокому маяку? Но страх был сильнее.

Она прислушалась к затихающим шагам. Они не звучали отступлением. Скорее, это был размеренный шаг хищника, отходящего от засады. «Он не ушёл. Он просто сменил тактику».

Профессор Ларош на похоронах был воплощением скорби. Его рука, тяжело лежавшая на ее плече, казалась мраморной плитой. «Какая ужасная, бессмысленная потеря», – говорил он, но его глаза, сухие и внимательные, изучали ее лицо, выискивая в нем не горечь утраты, а искру понимания.

Ее взгляд скользнул по знакомым линиям и формулам на пыльном полу. «Уравнение Леруа». Так они это называли в лаборатории, за глаза. А теперь Ларош представит его миру как «Метод Лароша-Леруа», оттеснив ее на вторые роли, а то и вовсе в сноску.

И его слова, брошенные уже уходя: «Наука, дитя мое, как и природа, не терпит пустоты. И слишком хрупких преград». Теперь эта фраза отдавалась в её сознании леденящим душу эхом.

Пространство поплыло перед глазами. Она медленно подошла к столу и вскрыла конверт. Внутри – сухое письмо нотариуса и… маленький листок с угловатым почерком: «Племянница. Если читаешь это, я отправился в последнее плавание. „Морская Душа“ – не просто работа. Это причал. Если твоё море станет бурным, свет ждет. Ключ – в старом месте».

Дядя Жан. Она рухнула на колени перед камином, запустила пальцы в щель. Грязь, острые края камня, липкая паутина… Сердце замерло: а вдруг его там нет? Вдруг время или чья-то чужая рука забрали его? Но нет – в самой глубине, за рыхлым слоем пыли, пальцы наткнулись на прохладный металл. Маленький почерневший ключ-уточку.

Память отозвалась обрывком: запах моря, дыма и грубого табака от его куртки, его палец, указывающий на щель. «Здесь живут духи дома, девочка. Если когда-нибудь случится беда, попроси у них помощи».

«Старое место» – не просто щель. Это был пароль, шифр. Но как он мог знать? Мысль пронзила её. Дядя Жан все эти годы… он следил за её публикациями. Видел её имя рядом с именем Лароша. Этот ключ был не случайностью. Это был осознанный шаг родственной души, последний маяк, зажженный им навстречу.

Она сжала ключ в кулаке. Мысль о неизвестности, о богом забытом маяке вызывала парализующий страх.

Здесь её ждала медленная, унизительная смерть души. Там, в Бретани, – хотя бы битва.

Она собрала вещи машинально. Тёплое платье. Тубус с чертежами. Потрёпанный том Лобачевского. Фотография в серебряной рамке – они с Робером, улыбающиеся. Она вынула ее из рамки. Надрыв пополам – свою половину швырнула в студёный камин. Его – оставила на столе. Пусть Ларош видит. Пусть знает, что она не верит в «несчастный случай», унесший жизнь человека, панически боявшегося высоты и темноты. Обручальное кольцо упало на дерево с чистым, пустым звоном.

На вокзале она пробилась к кассе.

– Билет до Кемпера, – голос прозвучал чужим, осипшим.

В вагоне третьего класса, прижав саквояж к груди, она смотрела в заляпанное окно. Париж отступал, словно кошмар. Каждый толчок колёс отдалял от прошлого.

Где-то там, на западе, уже ждал старый маяк. Он не сулил покоя – лишь битву со стихией. Но в кармане её платья лежал маленький ключ, а жёлтый конверт остался смятым на столе в покинутой мансарде. Впереди же ждало обещание иного начала.

ГЛАВА 2. ПОСЛЕДНИЙ БЕРЕГ

Поезд, пыхтя и сотрясаясь, будто на последнем издыхании, замер на крошечной станции. Название «Пенмарш» ничего не говорило Элоизе. Конец пути. Дальше – только океан. Монотонный стук колёс, три часа подряд отбивавший такт её бегству, сменился гнетущей тишиной, оглушительной в своей полноте.

Дверь вагона со скрипом отворилась, и в проём хлынул воздух – густой, солёный бульон, пахнущий водорослями, рыбой, влажным деревом и той первозданной свежестью, которую не смогли убить даже угольные выхлопы паровоза. Он обжёг её лёгкие, привыкшие к парижской мгле. Память подсказала вспоминание: дядя Жан говорил: «Запах Атлантики, племянница, – это запах жизни и смерти в одном флаконе. Он не прощает слабости».

Элоиза ступила на перрон, неуверенно идя по щербатым, подгнившим доскам, которые прогибались под её весом с жалобным скрипом. Платформа была почти пустынна, если не считать двух женщин в чёрных, как смоль, платках, лениво переговаривающихся на гортанном бретонском наречии. Их слова звучали как чуждые заклинания, а быстрые, чёрные, как у птиц, глаза с холодным любопытством оценили её городской костюм, шляпку и запылённый тубус, который она прижимала к груди, словно последнюю святыню.

Рядом, прислонившись к стене вокзальчика, курил трубку старик-железнодорожник, его униформа была покрыта многолетним слоем сажи. Он проводил её неподвижным взглядом, в котором читалось лишь отстранённое любопытство к временному явлению, вроде редкой птицы, залетевшей не туда.

Под этим взглядом кожа на спине покрылась мурашками, будто от прикосновения слизня. Плечи инстинктивно сжались, стараясь занять меньше места. Она была здесь не просто чужой; она была пришелицей с другой планеты, случайно занесённой на эту забытую богом и прогрессом землю. Всё её научное, рациональное естество восставало против этой грубой, лишённой парижских политесов реальности.

Бретань встретила её свинцовым небом и пронзительным ветром, рвавшим лёгкое пальто. Поскользнувшись на отполированном дождями камне, Элоиза шлёпнулась в грязную лужу. Холодная грязь проступила через тонкую ткань платья, и это маленькое поражение стало последней каплей. Слёзы отчаяния, горячим комком, подступили к горлу. Весь этот берег дышал тихой, безнадёжной катастрофой.

Она побрела дальше, и её взгляд упал на вывеску крошечной таверны «Au Relais des Marins». Из полуоткрытой двери доносились не веселые возгласы, а гулкий, унылый спор. Элоиза затаилась в тени у притолоки, прислушиваясь.

– Старик Морис клянется, что в прошлое полнолуние видел огонёк над бухтой «Спящей рыбы». Не от костра, нет. Бледный, как свет гнилушки, плясал над водой и ушёл вглубь, – сипел один из рыбаков.

– А моя тётка говорила, что «Ла Сирена» не просто затонула. Её утянула на дно та, что последовала за капитаном. С тех пор её призрак является в шторм, ища покоя. И не дай бог вам, ребята, встретить её взгляд, – добавил другой.

Но вдруг её внимание приковал другой разговор, из угла, где сидели двое, чьи лица были скрыты тенями от козырьков фуражек.

– …Граф де Вильнёв не шутит, – проскрипел один, с силой вдавливая окурок в столешницу. – Говорит, его семья веками охотилась за грузом «Ла Сирены», и что старый затворник с маяка был ближе всех. Карты, расчёты… Всё.

Второй, коренастый, с шрамом через бровь, мрачно хмыкнул:

– Какая разница? – отмахнулся он, отпивая сидр. – Все эти бумажки смоет первым же штормом.

– Разница в том, что новая смотрительница – его племянница. Учёная. Из Парижа. Если она не спустит информацию добром… – первый понизил голос до шёпота, и Элоиза инстинктивно замерла, – …найдут и без неё. У графа длинные руки. И ему не привыкать пачкать их о ржавое железо старых маяков.

В углу, у потухшего камина, сидел древний, как сами скалы, бретонец. Лицо его было похоже на высохшую грушу, а из-под густых седых бровей на Элоизу смотрели два острых, чёрных, как галька, глаза. Он не спускал с неё взгляда, и когда их взгляды встретились, он медленно, почти незаметно, покачал головой. Это был не упрёк, а предупреждение. Или сожаление.

Элоиза вышла на воздух, чувствуя, что стены таверны вот-вот раздавят её. Мимо прошёл рыбак, неся на плече охапку сетей. Его кожа была просмолена и изборождена морщинами, как кора старого дуба. Он бросил на неё беглый взгляд, и в его глазах она прочла то же, что и у железнодорожника: «Ты здесь ненадолго. Ты не выдержишь».

Она выпрямила спину, сдирая с ресниц предательскую влагу. «Нет, – прошептала она про себя. – Я уже сломалась в Париже. Здесь мне нечего терять».

Порт открылся перед ней внезапно – длинный деревянный причал для нескольких рыбацких баркасов, чьи потрёпанные, облепленные ракушками борта покачивались на неторопливых волнах. Воздух здесь был ещё гуще, пропахший дёгтем, смолой, гниющими ракушками и йодистой свежестью отлива.

Среди прочих судёнышек покачивалась «Ласточка» – почтовый катер. На его борту красовалась потёртая, почти нечитаемая надпись. Он выглядел рабочим тружеником: палуба была зачищена до блеска, такелаж аккуратно убран, но следы долгой борьбы со стихией читались в каждой царапине, в каждом сколотом участке краски.

На причале, спиной к ней, стоял человек. Высокий, широкоплечий, в просмоленном дождевике, сидевшем на нём как вторая кожа. Он был склонен над открытым ящиком с инструментами, и его руки – большие, с узловатыми пальцами и впитавшейся в кожу грязью – с точностью хирурга копались в механизме какого-то прибора. Движения его были резкими, экономными и полными скрытой, сдержанной силы.

Элоиза, сделав глубокий вдох, шагнула вперёд.

– Месье Ле Гофф? – голос сорвался на писк. Его тут же заглушил пронзительный крик чайки.

Человек обернулся. Не молодой, но и не старый – где-то на рубеже сорока.

– Ага. Так ты та самая парижанка. Смотрительница, – его голос был низким, хрипловатым. Он окинул её фигуру беглым, безразличным взглядом.

– Элоиза Леруа, – поправила она, чувствуя, как по спине разливается жар раздражения.

– Какая разница, – бросил он через плечо, возвращаясь к своему делу.

– Ваши вещи?

Элоиза молча указала на свой скромный саквояж и тубус, стоявшие на причале.

– Это всё? – Его голос был низким и безразличным. – Ваш тубус размокнет от солёных брызг за первый же рейс. Эти туфли, – он ткнул носком сапога в её городские ботинки, – на мокром камне скользят, как на льду. Каблук сломается, вас волной смоет. Сорвётесь с тропы – искать не стану. Берите тёплое платье, топор, еду. Всё остальное – балласт, который утянет вас на дно.

– Это не балласт! – вырвалось у неё, и голос, к её ужасу, дрогнул, выдав всю накопленную усталость и боль. – Это всё, что у меня осталось.

Он ничего не ответил, продолжая собирать инструменты. Но его движения на секунду замерли, когда она, уже почти без сил, добавила:

– Мне нужно попасть на остров сегодня.

Габриэль резко захлопнул ящик с грохотом, затем окинул взглядом наливающееся свинцом небо и смерил её долгим, оценивающим взглядом.

– Ладно, – буркнул он наконец. – Всё равно везу почту для смотрителя. Теперь это выходит для вас. Море неспокойно, успеем чудом.

Он грузно ступил на борт «Ласточки». Катер уже начал отходить, когда он, не глядя на неё, резким движением швырнул на причал небольшой, туго свёрнутый узел из просмолённой ткани.

– На первое время, – бросил он в пространство. – Пока не научитесь сами. Внутри оказался грубый, но прочный нож в кожаных ножнах, кусок сушёной рыбы и горсть сухарей. Их глаза встретились на мгновение – в его взгляде она прочла не снисхождение, а спрессованную, как старый шрам, горечь человека, которого мир уже успел вышвырнуть за борт.

Катер рывком отошёл от причала, и Элоиза на мгновение потеряла равновесие, едва не упав. Она ухватилась за липкий от солёных испарений поручень.

Сердце бешено колотилось. Не от страха, а от унижения и ярости. «Ласточка» вышла на открытую воду, и её начало покачивать на набирающей силу волне. Ветер, до этого просто пронзительный, стал рвать полы её пальто с такой силой, будто хотел сорвать его с нее. Новые звуки обрушились на неё: навязчивый скрип дерева, ритмичные шлёпки воды о борт, свист ветра в снастях. В горле встал неприятный, тошнотворный комок. Она зажмурилась, сделав глубокий вдох, и приказала себе: «Держаться. Только держаться».

Когда она открыла глаза, то невольно посмотрела на капитана. Габриэль стоял у штурвала, вросший в палубу ногами. Но теперь в его позе не было прежней угрюмой негибкости. Он стоял как неотъемлемая часть этого судна, как продолжение его киля и мачты. Его руки лежали на штурвале нежно, почти ласково, а взгляд был прикован к горизонту, читая его как открытую книгу. В этом человеке, таком грубом на земле, здесь, на воде, была пугающая, почти мистическая гармония.

И тогда он показался из-за мыса, выплывая из пелены морского тумана, как призрак. Остров Эвен. Голая, тёмная скала, вздымающаяся из пены. Ни деревьев, ни зелени – лишь редкие пятна жухлой травы. И на самой его вершине, подпирая хмурое, быстро темнеющее небо, стоял он. Маяк. «Морская Душа». Высокий, стройный, выбеленный до мелового оттенка дождями и ветрами. От этого зрелища у Элоизы перехватило дыхание – от леденящего, физически осязаемого осознания масштаба её безумия.

– К ночи разыграется, – прогремел Габриэль через плечо. – Вам повезло. Успеваем. Первый в сезоне. Познакомитесь.

Его слова повисли в воздухе. Элоиза не ответила. Она не могла оторвать глаз от одинокого силуэта. Этот маяк должен был стать её причалом, её тюрьмой, её спасением. Пальцы в кармане нащупали прохладный металл ключа. Он был твёрдым, единственной точкой опоры в рушащемся мире.

И в этот момент, когда «Ласточка» накренилась на очередной волне, ей показалось, что в одной из узких бойниц в башне маяка на мгновение мелькнул тусклый свет, словно от свечи. Свет был живым, тёплым, приветственным. Но почти сразу же он погас, растворившись в свинцовом сумраке.

Элоиза широко раскрыла глаза, впиваясь в тёмный силуэт башни, пытаясь поймать повторение света. Было ли это? Игра облаков? Отблеск заходящего где-то за тучами солнца? Или на острове, который должен был быть необитаем, всё же кто-то есть? Или… что-то?

ГЛАВА 3. МОРСКАЯ ДУША

«Ласточка» с глухим стуком врезалась в скользкий причал. Габриэль, не говоря ни слова, перебросил канат и намертво затянул его.

– Выходите. Обратный рейс через полчаса. Воздух гудел от низкого давления, предвещая непогоду. Элоиза сделала неуверенный шаг с качающейся палубы. Порыв ветра швырял в лицо колючую водяную пыль.

– Ключ, – Габриэль протянул ей большой, ржавый ключ. – От главной двери. Дядя ваш любил основательность.

– А этот? – не удержалась она, доставая ключ-уточку.

Габриэль скосил взгляд. На его лице мелькнула тень удивления.

– Похож на ключ от служебной двери. Не знал, что Жан его кому-то отдал. «Значит, он чего-то стоит», – промелькнуло у Элоизы.

– До следующей недели. Если не смоет. – Он уже отворачивался, но бросил через плечо: – Кровлю на сарае поправьте. Шифер съехал. И он ушёл, оставив её одну на краю света.

Три дня упорной борьбы слились в одно: шипящие спички, неподатливые поленья, колодец, вырывавший из рук тяжелое ведро. Но к вечеру третьих суток, глядя на ровный огонь в камине, она поняла – остров не сломил ее. Было заключено хрупкое перемирие.

И только тогда она по-настоящему увидела то, что маячило перед ней все эти дни – одинокий силуэт, уходивший остриём в низкие облака. «Морская Душа». Название звучало иначе здесь – не романтично, а как вызов.

Решимость привела её к тяжёлой дубовой двери. Элоиза вставила ключ. Он вошёл туго, со скрежетом. Дверь со стоном отворилась внутрь.

Её ударил в лицо запах – густой коктейль из вековой сырости, остывшей золы и старого керосина. Запах времени, остановившегося в ожидании.

Она переступила порог. Тишина обрушилась на неё, оглушительная своей полнотой. Комната. Массивный стол. Холодный камин. Всё было чисто, но на всём – бархатный слой пыли.

Это не дом. Это скорлупа, из которой высосали жизнь.

Взгляд упал на старую фотографию в потемневшей раме. Она подошла, смахнула пыль. Трое. Молодой дядя Жан. Женщина с нежным лицом. И между ними – девочка с двумя косичками. Она сама.

И тут она заметила: стекло фотографии было чистым, будто его недавно протерли, а на пыльной полке под ней отпечатались четкие следы чьих-то пальцев. Словно кто-то совсем недавно поднял фотографию. Острое, ледяное чувство прошлось по спине. Кто? Нотариус? Но зачем ему трогать фотографию в раме? Или… может, кто-то проверял дом перед ее приездом? Или кто-то другой был здесь до нее? Мысль была леденящей.

На столе лежал потрёпанный «Морской альманах». На полях чьей-то рукой были начертаны символы. «Аномалия течения у южного мыса, – прочла она, – совпадает с лунными циклами. Необъяснимо».

Необъяснимо? – мысленно усмехнулась она, и ее аналитическое мышление тут же ожило. – Значит, на дне есть что-то, что искажает гидродинамику.

Грохот снаружи заставил её вздрогнуть. Она подошла к окну. Габриэль молча сгружал ящик с припасами на порог. Увидев её, лишь кивнул и зашагал прочь. Теперь она была действительно одна.

Она подошла к другой двери – низкой, окованной железом. Та самая дверь для ключа-уточки. Она вставила «уточку» – та не подошла. Разочарование подкатило к горлу. Старое место… – с горечью подумала она. – Это не дверь.

Она отступила на шаг, заставляя себя думать, как он. Дядя Жан был учёным. «Старое место» … В памяти всплыл его голос, глуховатый от возраста и ветра: «Всё в мире меняется, девочка, кроме двух вещей: морского горизонта и очага в доме. Они были до нас и останутся после. Здесь, у огня, начинается и заканчивается каждый настоящий день». Очаг. Камин. Вернувшись в комнату, она разожгла камин. Спички были сыры, но щепки занялись. Маленькая победа.

Снаружи море клокотало у скал, и ветер выл в щелях. Но сейчас, впервые за многие недели, Элоиза не чувствовала парализующего страха. Лишь усталость и странное, едва зарождающееся чувство – не покоя, но права. Права находиться здесь.

Мысль о подъёме в башню наполняла её ужасом. В ярости и отчаянии она изо всех сил ударила кулаком по грубой древесине. Резкая боль пронзила костяшки.

Но это был не единственный звук. Прямо над головой, в глубине каменного колодца башни, в ответ на её удар раздался глухой, тяжёлый звук. Словно что-то массивное медленно перекатилось по ступеням сверху вниз.

Элоиза вжалась в дверь, сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. Тишина. Лишь буря отвечала на её безмолвный вопрос.

Это ветер, – сухо констатировал ее ученый ум. – Сквозняк в старой шахте. Или обвалилась штукатурка. Но ее тело, замершее в ледяном ужасе, не верило рациональным доводам. Оно знало язык древнего, животного страха, и сейчас он кричал на все горло.

Крысы? Ветер? Сдвиг камня? – лихорадочно перебирала она объяснения, цепляясь за них как за спасительную соломинку. Но звук был слишком вещественным, слишком целенаправленным. Слишком похожим на ответ.

Звук затих, но в воздухе повисло ожидание. Кто-то там был. Кто-то слушал. Она была не одна. И это осознание было страшнее любой бури за стенами.

ГЛАВА 4. УРОКИ ВЫЖИВАНИЯ

Следующие два дня слились в череду одних и тех же ритуалов: война за огонь, битва с колодцем, бесконечная борьба с пылью. Каждый скрип заставлял сердце выскакивать из груди. Это был уже не страх одиночества, а гнетущее чувство чужого присутствия, от которого дрожь пробегала по коже. Внутри все сжималось от леденящего предчувствия, а в ушах назойливо звенела фраза из таверны: «…найдут и без неё».

Она снова взглянула на запертую дверь в башню. Ответ, возможно, там, – подумала она, сжимая в кармане ключ-уточку.

На третий день что-то переключилось внутри. Инстинкт исследователя, долго подавляемый страхом, начал пробиваться сквозь отчаяние. Она изучала инструкцию к маячной лампе – сложный механизм линз Френеля, системы резервуаров с керосином. Это был язык, который она понимала – язык механики, физики, точных расчётов.

Здесь, среди первобытной грубости, оставался островок науки, моя крепость, – с горькой улыбкой подумала она.

К ночи ветер стих, превратившись в отдалённый гул. И в этой новой тишине Элоиза начала различать другие звуки. Старый дом жил своей жизнью. Где-то наверху тонко звенело стекло. Разные половицы скрипели по-разному. Эти звуки уже не пугали, а складывались в карту её нового владения.

Взгляд упал на «Морской альманах» на камине. «Аномалия течения… лунные циклы…» Её научный ум, усыплённый отчаянием, начал просыпаться. Она разыскала в столе пожелтевшие листы и перьевую ручку.

И, пока буря бушевала снаружи, Элоиза Леруа, учёный-океанограф, сделала свою первую запись на острове Эвен: «Наблюдение первое. Штормовой прибой при юго-западном ветре выносит на берег у южного мыса нехарактерные для местной фауны раковины Buccinum undatum, что указывает на иное, не картографированное подводное течение. Его источник и природа требуют проверки во время отлива.»

Она отложила перо. Сердце билось ровно и спокойно. Зажигаю не только лампу, но и себя, – подумала она.

Снаружи ветер выл, требуя впустить его. Но здесь, в круге света от керосиновой лампы, она впервые за долгие недели чувствовала себя не жертвой, не беглянкой, а исследователем.

Пальцы вновь нащупали в кармане ключ-уточку. «Старое место… Очаг…» Она медленно подошла к камину. Встав на колени, она запустила руку в печную трубу, скользя пальцами по шершавому, закопченному кирпичу. Грязь, сажа… и вдруг, в самой глубине, с правой стороны, ее пальцы наткнулись на маленькое, почти невидимое углубление. Леденящая догадка пронзила ее. Это была не щель, а замаскированное замочное отверстие. Она вставила ключ. Раздался тихий, но четкий щелчок. Сердце заколотилось. Но осматривать находку сейчас, в одиночестве и темноте, было безумием. «Завтра, – пообещала она себе. – Все завтра».

Перед сном она снова подошла к запертой двери в башню. Приложила ладонь к студёному металлу замка. Тишина за дверью была иной – густой, напряжённой.

– Я здесь, – прошептала она. – Я здесь. И я не уйду. Слышишь?

В ответ лишь завывал ветер. Но теперь этот вой звучал для неё иначе. Это был вызов. И Элоиза впервые почувствовала, что у неё есть силы на него ответить.

Она погасила лампу и легла в постель. Тело горело от усталости, но ум бодрствовал.

И тогда, в полной тишине, из самой верхней части башни донёсся тихий, но отчётливый металлический щелчок. Звук был настолько чётким, что его нельзя было спутать ни с каким природным шумом.

Элоиза замерла, не смея дышать. Щелчок прозвучал слишком осознанно, чтобы быть случайностью.

ГЛАВА 5. ЯЗЫК ПРИЛИВОВ

Утро началось с того, что Элоиза, не дав себе времени на раздумья, опустилась на колени перед камином. Пальцы дрожали, когда она вставляла ключ-уточку в потайное отверстие. Раздался тот же четкий щелчок. Осторожно нажав, она ощутила, как небольшая панель из закопченного кирпича отъехала в сторону, открывая узкую нишу.

Внутри лежал сверток, обернутый в промасленную кожу. Развернув его, она обнаружила потрепанный дневник в кожаном переплете и небольшую, истончившуюся от времени карту. На карте был изображен остров Эвен и прилегающие воды, испещренные странными символами и стрелками течений. В центре бухты «Спящей рыбы» красовалась надпись: «Здесь она легла на дно. Ищи, где сходятся три течения».

Сердце забилось чаще. Она открыла дневник. На первой странице – знакомый угловатый почерк дяди Жана: «Ла Сирена не просто затонула. Ее унесло в пещеру под южным мысом. Течение – ключ. Но оно опасно. Вычисляй по лунным циклам».

Время на острове растеклось густой массой, наполненной новым смыслом. Теперь утренние ритуалы отнимали не часы, а короткие, деловые полчаса. Она училась читать остров: по скачку барометра, по поведению чаек, по шепоту океана перед отливом. Но теперь у нее был путеводитель – дневник дяди.

Габриэль появлялся с точностью прилива. Их общение состояло из обрывистых фраз, выкрикиваемых против ветра. Но в его взгляде происходила медленная перемена – исчезала насмешка, уступая место молчаливому признанию ее упрямства.

Именно это заставило ее сделать шаг, когда он грузил в лодку пустые бочки.

– Капитан Ле Гофф, – ее голос прозвучал хрипло от непривычки громко говорить. – Мне нужны мои книги. И инструменты.

Габриэль замер, смерив ее с головы до ног.

– Инструменты? – в его голосе прозвучала глубокая настороженность.

– Без них я здесь неполноценна, – выдавила она. – Как вы – без штурвала.

Он молча смотрел на нее, и в его глазах шла безмолвная борьба. Вспомнились слова старого Жана: «Если попросит о помощи – не отказывай. Она из породы тех, кто ломается, только чтобы стать крепче». Он кивнул, коротко и резко.

– Адрес?

Она протянула смятый листок с адресом парижской квартиры. Той, что осталась в другой вселенной.

– Доставлю через знакомого извозчика, – буркнул он, пряча листок. – Он в Париже подрабатывает у маклера. За соответствующую плату вопросы не задает.

Следующие дни стали пыткой ожидания. Но теперь у нее была цель. Вооружившись дневником и картой, она подошла к запертой двери в башню.

Приложила ладонь к холодному металлу замка.

– Я знаю о «Ла Сирене», – сказала она в дерево, словно обращаясь к самому острову. – Я продолжу его дело.

В ответ из самой верхней части башни донесся тот самый металлический щелчок. Четкий, осознанный. Но на этот раз в нем не было угрозы. Скорее, это звучало как… одобрение.

Когда «Ласточка» наконец появилась, Габриэль бросил через плечо:

– Ваше. В каюте.

Он вынес на причал деревянный ящик, туго набитый соломой, и коробку с книгами.

Элоиза опустилась на колени на мокрые доски. Внутри лежали ее инструменты. Блестящий никель батометров, матовое стекло колб. Почти все целое. Она осторожно провела пальцем по хрупкому стеклу с трещиной. Эта щель делила не просто колбу – она разделяла ее прошлую жизнь и нынешнюю.

Она сжала холодный металл так, что кости побелели, пытаясь сдержать дрожь, но слеза скатилась по щеке.

– Спасибо, – прошептала она, не в силах поднять голову.

Вместо того чтобы уйти, он замер. Его молчание было немым свидетельством уважения. Признанием ее боли и той хрупкой, ученой части ее личности, которую она только что вернула.

– Я тоже когда-то верил в честное слово и бумаги с печатями, – негромко произнес он. – Пока не узнал, что одной подписью можно перечеркнуть всю жизнь. До следующей недели.

В этих словах не было прежней холодности. В них была горечь, выжженная в душе, но и принятие.

Вечером, разбирая книги, она нашла пожелтевший листок. На нем тонким пером был вычерчен сложный узор из переплетающихся линий, в центре – силуэт маяка. На обороте – почерк дяди Жана: «Слушай тишину. Ищи путь».

Сердце Элоизы забилось чаще. Она положила находку рядом с картой из тайника. Узоры совпадали. Это был не просто совет – это был ключ. Второй ключ. И она была готова его использовать.

ГЛАВА 6. ШЁПОТ ЧЕРНИЛ

Тишина обрушилась на остров – густая, звенящая. Элоиза провела всю ночь, вжавшись спиной в дверь башни, с ножом в онемевших пальцах. Каждый треск поленьев заставлял ее вздрагивать.

С рассветом страх отступил, уступив место стыду и изнурению. Чтобы заглушить его, она бросилась в работу.

Таща тяжелое полено, она оступилась. Бревно ударилось о половицу – и раздался глухой, деревянный стук, слишком пустой для массивной плахи. Испуганная, она наклонилась и увидела, что одна из досок не просто отошла, а слегка приподнялась, обнажив узкую, почти невидимую щель. Казалось, сам удар сместил невидимую защелку.

Любопытство оказалось сильнее страха, и она опустилась на колени. Пальцы скользнули по шершавому дереву, пока не нащупали едва заметную впадину сбоку от щели. Надавив – сначала безрезультатно, затем, слегка сместив палец в сторону, – она услышала тихий щелчок. Доска поддалась неохотно, с гневным скрипом. Под ней открылось не просто пространство, а аккуратное углубление, обитое просмоленным холстом, чтобы защитить содержимое от сырости. Внутри лежал плоский ящик из мореного дуба.

В ящике лежали тетради, уложенные в идеальном порядке. Воздух пах старой бумагой, выцветшими чернилами и морем.

Сердце её учащённо забилось. Первый тайник был лишь приманкой, ложным следом. Настоящее сокровище было спрятано в самом сердце дома, доступное лишь тому, кто знал его секреты до конца. Проверяя свою догадку, она подошла к камину. В самом дальнем углу ее пальцы нащупали чугунную пластину с замочной скважиной. Ключ-«уточка» вошел туго, но повернулся с удовлетворяющим щелчком.

В нише лежали самые ценные находки: несколько толстых тетрадей в кожаных переплетах и аккуратно сложенный лист с ключом к шифру.

Рисунки были не просто иллюстрациями. Они были частью текста, эмоциональным комментарием. На одном из разворотов детальный чертеж течений, где стрелки были образованы извивающимися телами угрей. На другом – схема маяка, но вместо луча света из его вершины бился в темноту огромный, испуганный глаз. Это был лабиринт. Сокровищница одинокого, блестящего ума.

В самой тонкой тетради между строк тайнописи дрогнувшей рукой было выведено: «Они думают, я безумен. Может, они и правы. Но они не видят. Море не молчит, оно говорит. Я научился слушать. И оно рассказало мне историю. Историю о «Ла Сирене». Оно здесь. Я чувствую его. Оно ждет».

На следующей странице, чернила были словно свежее: «Вильнёв… Его предок, капитан «Ла Сирены». Он ищет не столько серебро, сколько доказательства благородного происхождения своего рода. Бумаги, печати… Для него это вопрос чести, помутившей рассудок. Он позволит мне быть первым, но никогда – единственным».

И чуть ниже, уже другим, почти невесомым почерком:

«Сегодня снова думал о Мари. Ее судьба – как у той испанки с «Ла Сирены». Полюбили моряка и навеки отдали свои сердца морской пучине. Я ищу корабль, но в глубине души надеюсь найти покой для нее…»

Ее поразила не романтическая сказка о кладе, а научная одержимость, сквозившая в каждой чёрточке. Этот человек не был сумасшедшим кладоискателем. Он был исследователем. И он был ее единственным родственным духом.

Бессилие и страх отступили, сменившись чистым азартом. Это была задача. Вызов.

Свет за окном померк. Она не заметила, как наступила ночь. Мир сузился до размера стола, до таинственных символов на пожелтевшей бумаге.

В какой-то момент ее взгляд зацепился за рисунок с маяком и испуганным глазом. И она вдруг поняла с пронзительной ясностью. Это была подсказка. Ключ к чему-то большему.

– Оно ждёт, – прошептала она, подходя к окну.

Снаружи бушевала тьма. Но где-то там пряталась разгадка. Тайна, которая была куда сложнее и опаснее, чем просто сундук с золотом.

Она вернулась к столу и развернула тот самый листок с узором из своих книг. Теперь, глядя на него свежим взглядом, она узнавала элементы: те же завитки течений, тот же испуганный глаз в центре лабиринта линий. Это была не просто карта, а инструкция. Ключ к тому, как подойти к пещере, спрятан в этих линиях. Завтра, с первым светом, она возьмет свои инструменты и альманах. Пришло время перейти от чтения к вычислениям. И, возможно, завтра же она найдет в себе смелость постучать в дверь башни уже не с вопросом, а с ответом.

ГЛАВА 7. РАНЫ

Шторм приближался с коварной медлительностью. Сначала – низкий гул, заставлявший вибрировать стекла. Затем – пыль, осыпавшаяся с балок.

Элоиза сидела за столом, пытаясь сосредоточиться на расчетах. Она разложила инструменты и дневники дяди, выполняя свое вчерашнее обещание самой себе. Но буквы плясали перед глазами, а формулы расплывались – тревожное предчувствие бури оказалось сильнее концентрации.

В отличие от яростного рева первого шторма, этот надвигался с глухим рокотом, накрывая остров свинцовым колпаком.

С галереи она увидела, как «Ласточка» попыталась отойти от причала. Катер рванул вперед, но его подхватила волна, развернула и швырнула обратно к сваям. Треск ударил по слуху.

Она помчалась вниз. Он стоял на палубе, мокрый до нитки, его лицо исказила холодная решимость моряка, ощущающего предательство стихии.

– Не сможешь! – закричала она, но ветер вырвал слова.

Он яростно махнул рукой, приказывая ей убираться назад. Еще одна волна, высокая как дом, накрыла катер. Когда вода отхлынула, Габриэль, откашливаясь, наконец кивнул. Коротко. Это была капитуляция.

Теперь он был здесь. В её доме.

Первые часы прошли в гнетущем молчании. Габриэль, сбросив промокший дождевик, проверял крепления ставень. Его движения были выверенными, но в них сквозила невысказанная ярость пойманного зверя.

Он был слишком большим, невыносимо громким для этого пропитанного одиночеством пространства.

– Выпейте чаю, – выдавила она, протягивая кружку.

Он взял, кивнул, не глядя. Выпил залпом.

– Надо проверить, не заливает ли под дверь в башню, – проронил он, ломая тишину.

Он осмотрел дверь снаружи, провел рукой по щели между дверью и косяком.

– Всё держится, – сказал он, возвращаясь. – Дядя твой строил на совесть. – Он бросил взгляд на разложенные на столе бумаги. – Шторм помешал вашим… вычислениям? Может, стоит обсудить эти течения? Я знаю эти воды.

– Позже, – она кивнула, убирая дневники в сторону. – Скажите… вы когда-нибудь слышали странные звуки отсюда? Из башни?

Габриэль нахмурился. – В старых домах всегда что-то скрипит. Особенно в такую погоду.

– Нет, это… иначе. Как будто кто-то там есть. Он внимательно посмотрел на нее, затем снова на дверь. – Дверь заперта. И ключ только у вас. – В его голосе не было недоверия, лишь констатация факта.

Он подошел к камину, протянул к огню ладони. Элоиза взглянула на них: большие, с узловатыми пальцами, покрытые сетью белых шрамов.

– Вы много лет возили ему припасы? – спросила она, чтобы разорвать молчание.

– Да. Лет десять. С тех пор как она умерла. «Она». Это слово повисло в воздухе.

– И вы с ним… разговаривали?

– Он был не из разговорчивых. – Как и я. Мы понимали друг друга без слов. – Он повернулся к ней, его глаза в отсветах пламени казались бездонными. – Он знал море как учёный. Я – как тот, кого оно регулярно пытается убить. Он помолчал, изучая ее лицо.

– А вы? – его вопрос прозвучал как выпад. – Зачем вам всё это? Учёная дама из Парижа. Спасаетесь? Или ищете? Вопрос ударил в самое больное место.

– И то, и другое, – честно ответила она.

– От кого спасаетесь – не моё дело. А что ищете?

– Ответы. Мой дядя оставил загадки.

– Про «Ла Сирену»? – Габриэль усмехнулся с усталой горечью. – Все они здесь ищут «Ла Сирену». Всех манит один и тот же призрак. Особенно старого графа.

– Вы его знаете? – встрепенулась Элоиза.

– Видел. Человек с пустыми глазами. Говорят, он уже не раз нанимал людей для обыска маяка. Дяде вашему приходилось… быть изобретательным в тайниках. Этот шторм – может, и к лучшему. По крайней мере, сегодня никто не подберется к острову.

– Вы не верите в сокровища?

– Я верю в то, что вижу. А вижу я скалы, которые разбивают корабли, и воду, которая топит людей. Сокровища… – он мрачно усмехнулся. – Лучший способ ослепнуть – смотреть на слишком яркий свет.

Он налил две кружки сидра, протянул одну ей. Они выпили молча.

Тишина сгущалась, становясь почти осязаемой. Он сидел, уставившись в огонь, и Элоиза видела, как напряжены его плечи, как сжаты челюсти. Казалось, слова, которые он годами держал в себе, вот-вот вырвутся наружу, разрывая его изнутри.

– «Этуаль дю Нор», – наконец вырвалось у него, и голос его прозвучал надтреснуто, будто ржавый якорь, сорвавшийся с цепи. – Грузовое судно. Я был первым помощником. Хороший корабль. Я знал каждый его болт. Это был мой дом.

Он замолчал, глотая воздух, словно захлебываясь давней болью.

– А потом… кризис. Компания тонула. И капитан… он решил, что честь – роскошь. Открыл кингстоны. Я видел, как вода заливает палубу, слышал, как скрипят переборки… Я видел, как мой корабль, моя честь… уходят на дно.

Он горько усмехнулся, и в этом звуке была вся горечь мира.

– А на суде… его слово оказалось дороже. Он всё подготовил: вахтенный журнал был подчищен, свидетели – боцман, юнга – вдруг получили выгодные контракты на другие суда и замолчали. Деньги заставили их забыть, что они видели. Ему – пенсия и почёт. Мне – позор и клеймо паникёра. Очистить имя без доказательств и свидетелей было невозможно.

Он замолчал. Его правый кулак не разжимался, белые костяшки выдавали напряжение.

– Мне жаль, – тихо сказала она, и в этих двух словах была не просто формальность, а полное, безоговорочное принятие его боли.

Медленно она протянула руку и накрыла своей ладонью его сжатый кулак. Его кожа была холодной и шершавой.

Габриэль вздрогнул, но не отдернул руку. Через мгновение его кулак с глухим стоном разжался.

– Не надо. Я давно к этому привык. – «Ласточка»… это моя тюрьма и моя свобода. Я вожу почту, припасы. Вижу, как такие же, как я, бегут от чего-то на эти острова.

– А я? – её голос дрогнул. – Я тоже «интересное зрелище»?

Габриэль внимательно посмотрел на неё.

– Вы… другое. Вы не бежите от чего-то. Вы ищете. И, кажется, нашли не то, что искали. После его слов в доме воцарилась иная тишина – хрупкая, наполненная пониманием.

ГЛАВА 8. КЛЮЧ

Тишина в доме сгустилась, стала вязкой, как холодный кисель. Три дня прошло с тех пор, как шторм отступил, унося с собой Габриэля и его «Ласточку». Три дня, в течение которых море возвращалось к своей обманчивой глади, а Элоиза сидела за столом, уставившись в испещрённые символами страницы. Три бесплодных дня.

Мысль, острая и ядовитая, точила изнутри: а что, если её дядя был просто сумасшедшим стариком, а все эти схемы – бредом одинокого, тронувшегося рассудком человека?

Словно в ответ на это унизительное предположение, она сгребла бумаги с размаху, и они, белые мотыльки, разлетелись по полу с шелестящим вздохом.

– Нет! – вырвалось у неё, коротко и яростно.

Она заставила себя подойти к умывальнику, ополоснула лицо ледяной водой, вжимая ладони в шершавый камень раковины, пока пальцы не заныли. Стоп. Паника – роскошь, которую она не может себе позволить. Эмоции – враг логики. Система. Нужна система. Та самая, что выручала её в Париже, когда данные не сходились, а коллеги уже потирали руки в предвкушении её провала.

И предложение Габриэля, – мелькнуло в голове. Его помощь. Но его нет. Придётся справляться одной.

Медленно, будто совершая ритуал, она подобрала каждый лист, разгладила скомканные уголки. Она взяла чистый рулон оберточной бумаги, который нашла в кладовке, и расстелила его на полу, превратив в гигантскую таблицу. Три колонки: «Символ», «Дата», «Событие/Явление». Вооружившись карандашом и резинкой, она начала переносить данные, не пытаясь сразу понять, а лишь фиксируя.

Сначала это был хаос. Но постепенно, как на проявляющейся фотопластинке, начали проступать закономерности. Она заметила, что знак, похожий на опрокинутый якорь, почти всегда соседствовал с отметками о внезапных штилях. Символ, напоминающий трепещущую рыбу, систематически предшествовал записям о подходе косяков сельди. Но ключом ко всему стал самый частый, доминирующий символ – трезубец.

Она построила для него отдельный временной ряд, выписав все даты, где он встречался. Затем взяла морской альманах – потрёпанный том, неразлучный спутник дяди Жана. Её палец, заляпанный чернилами, побежал по колонкам лунных фаз. И вдруг… сердце ёкнуло, пропустив удар. Пики активности «трезубца» с пугающей точностью совпадали с полнолунием. Это не было совпадением. Это была закономерность.

Но что он означал? Приливы? Магнитные аномалии? Она наложила на свой график данные о течениях из старых лоций. И тогда сложный, спиралевидный рисунок осьминога, который она прежде считала просто зарисовкой, обрёл стремительный и ясный смысл. Это была схема. Диаграмма мощного вихревого течения (водоворота), возникающего у южного мыса в строго определённые дни полнолуния.

Это не был дневник сумасшедшего. Это был шифрованный гидрографический отчёт. Ключ, который она искала.

Она работала всю ночь, забыв о сне, движимая холодным, почти лихорадочным азартом. Символы, как покорные солдаты, выстраивались в стройную систему, понятную теперь только ей. Это был диалог через время, и она наконец-то не только услышала, но и поняла ответы. К утру, когда за окном посветлело, перед ней на полу лежали первые полностью расшифрованные страницы. И её взгляд, затекший от напряжения, упал на самую важную, обведённую в рамочку запись: «Полнолуние. Течение у южного мыса меняет направление. Стрелка компаса лжёт на 15 градусов. Глубина 15 м, а не 40, как на картах. «Ла Сирена» здесь. Координаты сходятся с бухтой «Спящей рыбы». Уверен. Они уже рядом».

Легенда перестала быть сказкой. Она стала научным фактом, выстроенным на данных. И угроза, о которой с таким трепетом писал дядя, из призрачной тени превратилась в реальную, осязаемую опасность.

Она лихорадочно пролистала дальше, выискивая не координаты, а суть. И нашла нечто, от чего перехватило дыхание. Дядя писал не о серебре, не о золоте, а о ней – о придворной даме, Изабелле де Толедо, последовавшей за своим капитаном тайно, переодетой пажом. «Её глаза – единственное сокровище, ради которого я готов бросить вызов самому Нептуну», – вывел он каллиграфическим почерком.

Но как «Ла Сирена» вообще оказалась здесь, в этих негостеприимных водах? Ответ она нашла в заметках на полях, сделанных торопливым, нервным почерком: «Все карты врут. «Ла Сирена» не шла стандартным маршрутом в Севилью. Осенние шторма 1714 года были небывало свирепы. Их маршрут был тайной миссией, и море навеки похоронило её вместе с их секретом».

Это была не просто легенда. Это была смелая историческая гипотеза, выстроенная по крупицам, как мозаика.

Но триумф длился недолго. Её пальцы наткнулись на последнюю, оборванную на полуслове запись, датированную неделей до его смерти:

«Они знают. Видел чужую лодку у бухты „Спящей рыбы". Не рыбаки. Следят. Не ошибись».

Элоиза медленно подняла голову. Рассвет разливал по небу бледные, водянистые краски. Океан лежал безмятежный и спокойный, но теперь этот покой казался зловещим обманом, тонкой пеленой, скрывающей угрозу. Возможно, тот самый старик в таверне наблюдал за ней. Или кто-то другой с берега докладывал графу о каждом визите «Ласточки» к бухте «Спящей рыбы». Как бы то ни было, он знал. Они уже рядом. Слова дяди жгли её, как раскалённое железо. Кто? Граф де Вильнёв? Его люди? Были ли они здесь, на острове, пока она сидела, уставившись в бумаги?

Она сгребла альманах, лихорадочно листая страницы в поисках текущей даты и лунного календаря. Её пальцы замерли. Следующее полнолуние… было через пять дней. Пять дней.

Сердце заколотилось, уже не от азарта, а от тревоги. Она повернулась и пристально, как на живого врага, посмотрела на запертую дверь в башню. Что дядя спрятал там? Что-то, что могло помочь или навлечь беду? «Она сможет. У неё ум учёного и сердце искателя». Он верил в неё. Это знание было страшнее любой угрозы, потому что оно обязывало действовать.

Но действовать вслепую было безумием. Сначала – башня. Надо знать, с чем имеешь дело. Потом – Габриэль. Ему нужно рассказать. Его опыт, его «Ласточка» … они понадобятся.

Её одиночество кончилось. Кончилось и время размышлений. Добытое этой ночью знание висело в воздухе тяжёлым, неумолимым приговором. Оно требовало не страха, а плана. И этот план начинался за той дверью.

ГЛАВА 9. ПЕРВАЯ НИТЬ

На большом дубовом столе, подобно архипелагам неведомой земли, царили морские карты. В эпицентре этого бумажного хаоса стояла Элоиза. Её собственный план – «сначала башня» – казался сейчас абстрактной роскошью. Пять дней до полнолуния диктовали другие приоритеты. Габриэль был ключом к практической части, и с ним нужно было договориться в первую очередь. Сквозь липкую пелену усталости в ней пробивалось давно забытое чувство – щекочущее нервы предвкушение разгадки, знакомое ей по лучшим дням в Париже.

Когда в дверь наконец постучали, она была готова.

– Заходите. У меня есть что показать, – её голос звучал твёрдо, без тени вчерашних сомнений.

Габриэль вошел, и его фигура, казалось, вобрала в себя весь скупой утренний свет, заполнив пространство комнаты.

– Смотрите, – она провела пальцем от старой, потрёпанной карты Адмиралтейства к своей, чистой, испещрённой пометками. – Мой дядя не был сумасшедшим. Он вычислил аномалию. Вот координаты. Все данные – гидрографические, магнитные, исторические – указывают на одно место. Бухта «Спящей рыбы».

Габриэль медленно провел ладонью по щетине, его взгляд скользнул по картам с оценкой профессионала.

– Рыбаки болтают, – бросил он, отводя глаза. – Говорят, возле южного мыса сети рвёт неведомая сила. И компас там сходит с ума, пляшет, как угорелый.

– Магнитные руды не заставляют течение идти против ветра. Для этого нужна мощная подводная энергия. Или… – она сделала паузу, вкладывая в слово весь вес своего открытия, – или массивный объект, меняющий саму гидродинамику дна.

– «Ла Сирена»? – произнес он то самое имя-призрак, и в воздухе будто что-то дрогнуло. Элоиза встрепенулась, уловив в его тоне не просто знакомство с байками.

– Вы знали? Не просто как сказку.

– Легенды. Сказки для зимних вечеров у камина. Но одержимость – опасный попутчик, мадемуазель. Она ослепляет. Я видел, во что она превратила твоего дядю.

– Мой дядя верил, что нашел её. И у него были доказательства. – Элоиза развернула самую детальную карту, где двумя цветами были нанесены глубины. – Сорок метров на картах Адмиралтейства. Пятнадцать – по замерам дяди. Разница в двадцать пять метров! Это не ошибка картографа.

– Значит, на дне лежит нечто. Очень большое, – закончил за неё Габриэль. Его глаза сузились, он мысленно примерял эти цифры к знакомому рельефу. – Песок не мог нанести занос в двадцать пять метров. Не за столетия, не за два.

– Холм. Холм из дуба, камня и металла, – подтвердила Элоиза. – Мы должны это проверить.

– Мы? – он поднял бровь, в его голосе вновь зазвучала привычная сталь.

– Вы знаете эти воды как никто другой. А я… я могу измерить и доказать то, что скрыто от глаза. Мы можем сделать это. Вместе.

Он долго смотрел на неё, и в его взгляде шла безмолвная борьба: разумный цинизм против загнанной вглубь, но живой тяги к открытиям.

– Есть одна деталь, – тихо, почти интимно сказала Элоиза, перебирая листок с расшифровками. – «Призрачный огонь над бухтой в безлунные ночи». Рыбаки и это болтают?

Габриэль взглянул на пожелтевший лист, и его лицо на мгновение смягчилось.

– Мой дед… рассказывал. Говорил, что однажды видел бледное, фосфоресцирующее свечение над бухтой. Мерцающее, как будто кто-то в глубине раскачивает подводный фонарь. Мы с братьями тогда неделю караулили у окна, но так и не увидели.

Он замолчал, и в его глазах, обычно таких скрытных, мелькнула та самая искра – азарт охотника, вступающего в поединок с неизвестностью.

– Ладно. Завтра. На утреннем отливе. Но на моих условиях. Малейший признак непогоды, один намёк на то, что море не в духе – сразу назад. Без споров.