Читать книгу Завещанный пароль - - Страница 1

Пролог

Солнечный августовский день подходил к концу. Широко раскинув крылья, степной орёл – беркут кружил над долиной, живописно расположившейся между тремя речками, бегущими из ущелий гор. Неприступной зелёной стеной от выросших урманов тянулись от Баренцева моря к степным просторам Оренбуржья и Казахстана горы, неслучайно названные Уралом. Производное от урау (пояс), он светло зелёным липовым и изумрудно-хвойным широким кэмэр* с голубыми узорами – нитками рек и бриллиантами-озёрами опоясывает «талию Русского Медведя» между Европой и Азией.

Большая вольная птица несколькими сильными взмахами, вылетев из гнезда над неприступной скалой, облетала свои владения. Первой добычей оказалась неопытная лисица, беспечно увлекшаяся мышкованием на Аркеялане, Верхней поляне, раскинувшей луга на одном из хребтов Уральских гор. Горный кряж растянулся на несколько километров от одного ущелья возле аула Азнаево на юг до расселины возле аула Уразбаево, откуда выбегала в долину речка Селеук. Беркут с высоты камнем упал на спину рыжему несмышлёнышу, впился острыми когтями в живую трепещущуюся плоть и несколько раз, по инерции, как борец проводящий приём, перевернулся, увлекая за собой подросшего лисёнка. Затащив добычу в гнездо, хищник, довольный утренней охотой, теперь наслаждался свободным парением над окрестностями.

Большая деревня Иткулово, бывшая центральная усадьба колхоза «Кызыл Урал» («Красный Урал»), раскидав две улицы с двумя рядами изб, сверху была похожа на огромную птицу, клюющую «клювом»-тракторным гаражом подножие горы Кыззлар тауы (Девичья гора). От «головы огромной птицы» в разные стороны, как ленточки, бежали асфальтированные дороги. Одна в деревню Уразбаево. Другая к трём деревушкам Азнаево, Бяпке и Хазино. Дорога, соединяющая мирно текущую жизнь трёх аулов с «цивилизацией», пролегала между Уральским кряжем, заросшим урманом и спускающимся благоухающими цветочными склонами и лесочком, растущим вдоль берегов Селеука. Раньше, в советские времена, когда каждый гектар и даже акр земли засеивался, по обе стороны от «двухрядки» колосилась рожь или пшеница. Сейчас заросшее травой необрабатываемое поле облюбовали фермерские табуны низкорослых гнедых лошадок.

Беркут, облетая луга, всматривался в два ряда изб и улицу между ними аула Азнаево и в ивы, бросающие спасительную тень вдоль маленького ручья – Бапес-йылга (Малыш-ручья). Его сельчане выкопали посреди аула более ста лет назад после большого пожара. В тени деревьев целыми днями наивно хлопают длинными ресницами телята, сбившиеся в «ясли», и гуси с утками, привольно охлаждающиеся в ручье. А также человеческая малышня, которую взрослые загоняют только на обед, покрывавшаяся гусиной кожей, промерзнув в холодной горной речке, придумывают игры, такие как «морской бой» или брызгание водой из опустевших пластиковых флаконов из-под шампуня.

*Кэмэр – (с башкирского языка) – широкий мужской пояс.

Картофельные огороды за избами упираются заборами, где из покошенных непокрашенных досок, где в четыре ряда из жердей, а где и в «буржуинских» металлических – с одной стороны в речку Берхомут и лесок, растущий на его берегу, а с другой – в выделенные сельчанам сенокосные угодья. Берхомут до пятидесятых годов был полноводным родником, выбивавшимся на солнечный свет у подножия Уральского хребта. Но потом был загнан человеком в две трубы, питающей чистейшей родниковой водой крупный город. Теперь же оставшаяся небольшая речушка протекала за огородами трёх деревень.

Маленький аул Бяпке начинался сразу же после Азнаево, немного отделяясь как ветка от основного «Г»-образного ствола большой деревни. Ещё недавно в ней было не более пятнадцати дворов, а сейчас стараниями городских, возвращающихся «на родину» детей и внуков, маленький аул начал разрастаться и потихоньку дотягиваться своей улочкой до Хазино.

Деревня Хазино, или по-местному Хаже, «закупоривала» собой вход в Хазинское ущелье. Дорога в расщелине вдоль речки Шиде соединяла Хаже со спрятанной в горах, километрах в трёх, поляной Ишхары – лишь название осталось от небольшой деревушки, жителей которой насильно расселили.

Берхомут, сбегая дальше по южной стороне междуреченской долины, стремился к Селеуку, в который также, но немного севернее, вливается и речка Шиде. В результате образуется большой остров из лугов, деревень и лесочков, мирно дремлющих в неправильном треугольнике со сторонками из прохладных, шепчущихся на камнях и тихо прислушивающихся к происходящему вокруг них в заводях рек.

Степной орёл, поднимаемый тёплыми потоками вместе с ароматами цветов, не обременённый на сегодня охотой, плыл над этой красотой. На полянке, окружённой усакларами (осинами), возле Шиде птицу привлекла большая группа взрослых и детей: кто-то сидящие за длинным столом, а кто-то бегающие, догоняя разноцветных бабочек по лужку. Кружа над поляной, беркут зорким взглядом всматривался в движения внизу, удивляясь необычности происходящего. Не так часто люди в последнее время собираются вместе.

Седой Тагир бабай, сидя за самодельным столом, сколоченным из досок и вкопанными бревнами и, покрытым брезентовым пологом, в окружении наконец-то собранных вместе братьев и сестрёнок, их детей, многочисленных внуков и правнуков, умиротворённо улыбался, прислушиваясь к разговорам. Сенокосная пора в деревне уже завершилась, а до сбора урожая ещё оставалось время. Поэтому он был рад, что им с женой удалось собрать, как во времена, когда жива была мама – Мунира иняй, на полянке, возле речушки Шиде в родном ауле Азнаево, почти всех. Они уже успели сходить с братьями на кладбище, где лежат их предки и родственники, и показали сыновьям места, где желали бы быть упокоенными. Сёстры, переехавшие в другие аулы за мужьями, будут захоронены рядом с зятьями. А братья желали вернутся, хотя живут в городах, в родную землю.

Сейчас, оглядывая разбредшихся детишек по всей поляне, Тагир бабай, довольный увиденным, ждал, что скажет его сын, чья очередь по старшинству подошла.

– Руслан, брат. Тебе слово! – по традиции сын старшего из живых братьев, Алмаз, замещая отца, как тамада и хозяин застолья, предоставлял слово.

– Не брат ты мне, – упрямый взгляд, кустистые брови сошлись над переносицей – это не предвещало ничего доброго в этот долгожданный день встречи родственников.

Тягостное молчание повисло над столом. Только голос играющих детей раздавался над поляной и мелодично звучал курай из магнитофона. Жена Руслана, умоляя, глядя в глаза мужу, взяла его за рукав. Отец тревожно приподнялся, сжимая до синевы губы.

***

– Ильшат, задержались мы с тобой сегодня в Уфе, – сидящий на заднем сидение служебной машины мужчина в строгом чёрном костюме и в очках оторвал глаза от протокола очередного совещания. – Давай у моих заночуем сегодня.

– У Тагир бабая? – переспросил, на всякий случай «шефа» улыбчивый круглолицый водитель.

– Да. И по пути в магазин заедем. Кустяняс – гостинцы закупим, – черноволосый мужчина с рано поседевшими висками снял очки и протёр уставшие глаза. Сегодня после очередной «взбучки» за плохую организацию сбора молока с населения Руслану требовалось немного «остановиться»… Перезагрузить ежедневный ход событий… Поговорить – посоветоваться с отцом.

Вот уже месяц как его инспектируют комиссии, приезжающие в район из Уфы. По всем показателям их район в числе лучших, но они отыскали два недостатка в работе местной администрации. А значит, в его работе.

За короткое время, которое он возглавляет один из районов родной Башкирии. Нет. Башкортостана. Именно так настаивает мама, чтобы он и все называли их край. За короткое время он не закрыл, не оптимизировал… Слово-то какое нашли «для резания ножом по живому» любого аула. Не закрыл ни одной школы и ФАПа (фельдшерско-акушерский пункт). Более того. В первый же месяц разрешил школам, детсадам и больничкам закупать продукты для своих столовых не в центральной усадьбе у одного оптовика – бывшего главы района, а у своих сельских предпринимателей. Директора и заведующие радовались. Теперь не тратят день в очередях на базе. И цены у местных приемлемее. В купе с затратами на бензин (туда – обратно у некоторых выходило до ста пятидесяти километров), получалась хорошая экономия для и того небольшого бюджета школы. А порой личных денег.

– Тагирыч, – жаловались они, – приезжаешь на базу, а кладовщик три-четыре окорочка из ящика на твоих же глазах вытаскивает и, ухмыляясь, бросает в свой. И молоко. И хлеб. И ничего не скажешь же. Знали же, чья база.

«К тому же у местного предпринимателя появился постоянный «клиент», – думал «новый» глава. – А будет школа в селе. Хотя бы восьмилетка. И ФАП какой-никакой. Пусть и в старой избе, за которой с таким трепетом ухаживают всем аулом. Деревушка и не вымрет, как аул Ишхары, вынужденно покинутый его земляками. Кто-нибудь из детей останется, продолжая фермерский труд отца. Глядишь, дотянем до нового веяния – восстановление ФАПов. А тут и персонал сохранился. И деньги из скудного бюджета района на строительство не надо тратить. Не в первой же у нас. Вон здания садиков «Бабай»* позволил раздать коммерческим структурам в 90-е. А через двадцать лет молодым родителям некуда «сдать» детишек на день. Группы переполнены. В две смены малыши спят. На всех совещаниях требуют: «Надо увеличивать рождаемость…» Сначала условия надо создать. А не латать ускоренно прорехи сверхмерами: перевод не приспособленных зданий под детские сады и строительство новых…

И с этими совещаниями по надуманному сбору молока с населения достали уже. Третий раз за неделю в Уфу мотаемся. Ближний свет. Сотни кэмэ туда. Столько же обратно. Чтобы выслушать, какие мы нерадивые хозяева. Не собираем аж сто литров молока с сёл, разбросанных по всему району. Где экономика? Тьфу. Видно, уберут меня скоро», – невесело подытожил, взглянув на поле поспевающей вдоль большака пшеницы. – «А пшеница-то сорная. За подобные зелёные островки сорняка в жёлтом поле, да ещё возле центральной дороги «Бабай» уже бы снял и председателя колхоза, и главу района. А-а-а, нынешний, приемник «Бабая» – «профессор»-недотёпа…»

Мысли Руслана вернулись в недалёкое прошлое. Он всегда с уважением относился к мудрым советам своего отца. Когда только стал главой, принимая жителей района, включал скайп и выключал звук. Седой мужчина молча с той стороны экрана, невидимый вошедшему, слушал жалобу человека и ответ сына. Кивал одобрительно головой, когда глава правильно реагировал на проблему. А это действительно был не вопрос для человека, а проблема, если он пришёл уже к нему. Или иногда отрицательно, сжав недовольно губы, качал головой. Тогда Руслан просил человека подождать в приёмной, а сам спрашивал, что не так. И отец с житейской простотой и мудростью разъяснял сыну суть проблемы, которую порой проситель не смог донести, а «городской» начальник недопонял.

– Улым (сынок), кто бы к тебе не пришёл. Особенно пожилой. Встреть его с улыбкой. Поздоровайся со старшими за руку. Протяни обе. Так положено. И обязательно после разговора проводи до двери, – после первого же посетителя деликатно заметил отец.

«Да, это было в феврале десятого года, – потёр переносицу Руслан и отбросил на сидение «глупый» протокол, усмехнулся своим мыслям, – сейчас уже сам провожу приёмы».

Ильшат, видя настроение «шефа», мудро молчит, чтобы не мешать: «Позвоню своим что задерживаемся, когда в магазин зайдёт. Надо купить бутылочку. А то забудет же. Вон в зеркале сидит весь нахохленный. Видно крепко попало сегодня. Ничего. Он крепкий. Выдержит».

Вдоль дороги расширялись и сужались начинающими желтеть лесочками поля. Асфальтированная «двухрядка» то поднималась на взгорье, то спускалась по холмам.

*«Бабай» – Первый Президент Республики Башкортостан.

«Вот сейчас будет моё любимое место… – Руслан взглянул в лобовое стекло. – Аж мураши побежали…» Впереди лес с обеих сторон подошёл к вершине холма. А за горкой ничего не было видно. Только безоблачное голубое небо. И казалось на мгновение, что мир заканчивается именно здесь. Но поднявшимся на верхушку открывался незабываемый родной вид на Уральские горы. Они лежали совсем недалеко, закрывая своей жёлто-зелёной в крапинах красного цвета клёнов, батырской спиной весь горизонт.

Каждый раз, подымаясь на эту вершину холма, Руслан ощущал неудержимый трепет от увиденного. И тогда, когда мальчишкой с комом в горле ощущал всю тихую мощь, стремительно взлетая, преодолев путь от города, на велосипеде. И уже повзрослев, замолкая, со слезой на глазах и мурашками по всему телу, как сегодня.

И не важно какой он был. Этот древний… Вечный Урал. От нежно зелёного липово-берёзового до изумрудно тёмного неменяющегося хвойного, весной. Или задумчиво серебряно седой, с голубыми и фиолетовыми длинными тенями от стволов деревьев на сверкающем снегу зимой. Или как в эту пору тёплого бабьего лета. Всегда он был новый и в то же время тот, который хранился в самой тёплой потаённой каморке сердца с детства.

Наслаждаясь увиденным, Руслан и не заметил, как оставшиеся до родной деревушки километры он проехал с умиротворённой улыбкой на расслабившемся лице. Проехал Капкалы урман (Лесные Ворота), как называют старики лес перед центральной колхозной усадьбой. В этой большой деревне Иткулово жил в позапрошлом веке один из его предков. В честь Махмут ишана, считавшегося аляулой (святым просветителем), назвали мечеть, выстроенную в нулевые.

Потом, свернув на Т-образном перекрёстке, возле мощного когда-то колхозного тракторного гаража, проехали по дороге, соединяющей Иткулово с его аулом.

– Ильшат, давай по другой дороге заедем, – на лице «шефа», помягчевшем от увиденного родного пейзажа, глаза опять засветились. – По местам своего детства… боевого, провезу тебя. Вот сейчас, не прямо, а направо. И видишь съезд к лесочку. Вон туда. Между двумя лесочками. Да-да. Здесь остановись, пожалуйста.

Чёрный внедорожник свернул с дороги, соединяющей его аул, где когда-то жили оба дедушки и после их ухода две бабушки, с Иткулово. Просёлочная дорожка вела к бегущей из-под отрога Уральских гор, за огородами аула, небольшой речке Берхомут. Вышедший из машины Руслан, не заботясь о том, что испачкает туфли в грязи, которую намесили телята и кони, подходившие на водопой, подошёл к речушке.

Метров пять шириной в этом броду она звонко журчала по округлившимися за многие века камешкам, выбегала из лесочка, и была похожа, если смотреть сверху, на штаны-галифе. Берега с обеих сторон были пологие. Удобные для съезда телег и подхода скота на водопой. После расширенного участочка речка опять собиралась между двух затравеневших бережков и убегала, вдоль лесочка, на встречу со своей более полноводной сестрицей – Селеуком. Та в свою очередь в главную башкирскую красавицу – Агидель. Белая, напитавшись малыми речушками и речками побольше, размеренно и важно несла свои воды в Каму и дальше в Волгу и Каспийское море.

Маленький Русланчик, слушая бормотание речки, пускал по ней бумажный кораблик с посланием «другу». Долго бежал вдоль трепещущихся в воде лопухов по скользким камушкам. Пока поскользнувшись на кругляшах и упав на стелящиеся по дну водоросли, не провожал доверительным взглядом своего посланника, надеясь на то, что тот донесёт «Привет» всё же какому-нибудь мальчику. Такому же, как и он. Лысому. Ушастому. Чёрному от загара.

«Я понимаю, что море далеко, – по-взрослому размышлял первоклассник, – не через день. И не два. Но через неделю, он обязательно найдёт мой кораблик. И обрадуется…»

Мужчина в чёрном пиджаке потрогал прохладу горной речки. Не потрогал. Погладил. Ведь они с детства были друзьями. Эта маленькая безмолвная речушка и этот уже седеющий, но всё тот же мальчик. В этот момент сердце у него забилось чаще. Комок подтянулся, теребя и пощипывая изнутри, к горлу. Глаза налились слезой. Несмотря на окружающий жаркий осенний день бабьего лета, здесь было прохладно и уютно. Деревья, слегка тронутые желтизной, радостно переговаривались на ветру верхушками, встречая своего давнего друга. Птицы в чаще леса звонко приветствовали именно его. Руслан всей кожей, всем своим существом ощутил, что ему здесь все рады.

Смыв пригоршней бодрящей холодной воды с лица всё. Усталость. Злость. На себя и на всех тех, оставшихся в большом городе, он с лёгкой улыбкой подошёл к водительской двери.

– Я здесь всё своё детство провёл, Ильшат. Лучше места нет. Я тебе рассказывал, почему речку называют Берхомут?

– Нет, – видя, что «шеф» перезагрузился, водитель также заулыбался. Широкое загорелое до черноты лицо озарилось добродушной улыбкой.

– Несколько версий легенды есть, – сняв галстук и засунув в карман брюк, Руслан положил ладонь правой руки на дверь машины. Маленький ручеёк с ладони потёк вниз по чёрному запылённому металлу, оставляя блестящий след. – Но, мне нравится та, которую рассказал «Маленький» дедушка: «Один башкирский джигит охотился в горном ущелье. Остановился, чтобы напоить своего коня в ручье. Но воронóй его стал вязнуть в грязи. Пытаясь помочь, джигит потянул за уздечку. Но трясина продолжала засасывать. Долго боролся джигит за жизнь друга. И вдруг из места, где только что стоял конь, забила большая вода. В руках джигита осталась только уздечка. С тех пор речку стали называть Берхомут». Красиво, да?

– Очень.

– В правильной версии: какой-то мужик был навеселе. Ехал на санях зимой и провалился в озеро Аскын. Озеро соединяется с речкой под землёй. На следующей день на берегу её нашли только один хомут. Вот и назвали речушку – Берхомут, один хомут значит. Мне же нравится дедушкин вариант… Здесь у всего есть свои названия и легенды. У речек, лугов, гор… Но об этом мы с вами поговорим позже, – мужчины засмеялись. – Ты сейчас переезжай в брод и поворачивай вдоль изгороди направо.

– Есть шеф, – весело хлопнул обеими руками по рулю пухляш Ильшат. – Вот бабай обрадуется Вас увидев.

Проезжая мимо старой, обвалившейся конюшни, Руслан опять попросил остановиться. Покосившийся серый сруб длинной конюшни, представлял из себя жалкое зрелище. На крыше шифер, рыжий, потемневший от лишайника, потрескался и местами сполз, вероятно, вместе со снегом. Несколько брёвен, выбитые изнутри, валялись, одним концом защемлённые в срубе. Из полуразвалившихся оконных проёмов, как небритые, растрёпанные бакенбарды, торчали кусты сорняков. Тяжёлые ворота из досок, выдернув ржавые петли, покосились и лежали, прислонённые на здание, открывая тёмный проём внутрь. Руслан шагнул в тоскующую пустоту, где когда то стоял в загоне его гнедой друг по кличке Далан. Маленькая отара овец шарахнулась в тёмный угол небольшого, очищенного от навоза островка перед входом. Несколько голубей вспугнутые нежданным гостем вылетели в окно. Вся территория внутри конюшни заросла двухметровым сорняком. Руслан, привыкнув к темноте, оглядел печально это опустение и вспомнил: они с отцом в далёком 94-ом грузили здесь лошадиный перегной.

***

– Огоооо, пап! Ну ты здесь и обкромсал… – четверокурсник нефтяного университета, приехавший до практики помочь отцу по хозяйству, удивлённо оглядывал заброшенную колхозную конюшню.

– Десять машин уже вывез, – отец, загнал задним ходом старенький списанный «ГАЗ-52», вылез из жёлтой кабины с довольной улыбкой. – Лошадиный перегной хорошо берут. Но сильно не загружаю. Рессоры старые. А мне этот трудяга ещё и на пенсии пригодится.

За несколько десятков лет накопилось в полметра толщиной первокласснейшего природного удобрения, который выкупался городскими садоводами и дачниками. В конюшне уже несколько лет не держали лошадей. И она постепенно хирела без хозяйского пригляда. Отец по выходным успевал загрузить по два рейса за день. Все, небольшие деньги за проданный перегной, уходили в стройку. Родители Руслана, работающие в городе шофером и фельдшером, не могли позволить себе царские хоромы. Но небольшой сруб-пятистенок, мечтали до пенсии отстроить в родной деревне. И поэтому студент, сдав экзамены, приехал из Уфы, чтобы успеть помочь отцу до летней производственной практики. На понедельник у него уже были куплены билеты на поезд в Нижневартовск.

Когда загрузили уже полкузова, в узкую щель между крылом грузовика и косяком ворот протиснулся мужичок в кепке. Бегающие поросячьи глазки на помятом лице быстро перепрыгивали с одного на другого.

– Салям, бажа, – свояк, работающий в колхозе главным инженером, как испуганный хорёк, протянул пухленькую ручку.

– Салям, Булат бажа (свояк) – отец, оставив вилы, подошёл к родственничку.

– О-о-о, и будущий нефтяник здесь. Салям, Руслан, – цепко впившись глазками в студента, помедлив, как будто прикидывая, подать руку или не стоит, протянул и ему маленькую дрожащую ладонь, пыхнув перегаром.

Молодой человек, крепко сжимая руку, в который раз удивился нежности ручонки дяди.

– Вы что ль здесь? А я в контору собрался. Гляжу, кто-то копошится.

– Ездня (муж тёти), поздновато главные инженеры в колхозе на работу выходят.

– Так мы же сами себе нащальники, кайныш (племянник). Вот станешь нащальником и сам будешь выбирать себе график. Ну, ладно. Я поехал… Или, может, есть что?

– Да, есть.

Отец достал из-за поднимающейся вверх коричневой, из кожзаменителя, спинки бутылку «Русской». Распечатал. Налив в стограммовый гранёный стаканчик, предложил закуску – свежий огурчик. Руслану слышно было, как стекло стакана стучит по зубам. Потом смачный хруст откусываемого огурца. Старшие, переговариваясь, по одному протиснулись на свежий воздух. Голос ездняя (мужа тёти), звучал бодрее.

Вечером, загрузив вторую машину продав перегной какому-то старичку, отец с сыном во время ужина рассказали о встрече с родственником матери.

– Эх, простофиля ты, Тагир, – всплеснула руками жена. – Булат же, как баба. Разболтает всем.

– Так он всё равно нас увидел, – пытался оправдаться отец.

Повозмущавшись ещё немного наивности мужа, мать предложила сыну в воскресенье уехать в Уфу, чтобы в понедельник не опоздать на поезд: «Пока отец продаст то, что сегодня загрузили. Пока то-да-сё. Уже и вечер будет. Езжай лучше днём».

Ту поездку на практику он тоже хорошо запомнил. И всякий раз вспоминал с теплотой.

Сев в прокуренный, наполненный густым неподвижным воздухом, пропитанным пóтом и носкаином вахтовиков, копчённой колбасой, плацкартный вагон и, протискиваясь сквозь торчащие со второго этажа босые ступни и коленки сидящих на боковых, Руслан нашёл своё место. Там уже сидели трое вахтовиков. Один из них, кряжистый с большими волосатыми руками, взглянув на него, от удивления раскрыл рот.

– Малой, ты с какого города? – пробасил он, приглашая к столу. На промасленной газете «лопатой» лежал ещё не распотрошенный копчёный лещ, несколько рыбин, початых, поменьше и целая «батарея» открытых жестяных банок пива. Для студента стол с «буржуинским» пенным напитком казался просто царским.

Руслан назвал город.

– А отца зовут Танир? – уже обнимая как старого друга, поинтересовался великан.

– Нет. Тагир. А его брата. Моего бабая (дядю) – Танир, – ничего не понимая, хлопал глазами Руслан.

– Мужики, – крикнул куда-то в вагон попутчик, всё более сжимая в медвежьих объятиях студента, – Тут племяш нашего «интеллигента»!

Сейчас же из разных купе стали подходить и крепко пожимать руку весёлые друзья бабая.

– Ты знаешь, какой твой дядя красава! – повернув левой рукой к себе голову ошарашенного студента, правой уже тыкал ему открытой банкой в ладони. – Он самый лучший сварщик во всей Сибири. И при этом в «троечке».

Не понимая, о какой тройке идёт речь, но догадываясь, что дядя его был каким-то рекордсменом, Руслан, гордясь тёплому отношению к родственнику друзей-вахтовиков, захлёбываясь пил из банки, насильно поднятой и направленной уверенной рукой волосатого верзилы.

– Не поверишь, – в звуковом и накуренном тумане едва слышался голос соседа, – Танир всегда был ак… аккуратен. Спецовка выстирана. Инк, – икнул «собеседник», – инкструменты разложены. А на вахту и с вахты уезжал в костюме-троечке… Во-о-о, мужик! – большой, с три Русланиных, палец чётко обозначил характеристику замечательнейшего человека.

Два дня в дороге пролетели как один миг. И продукты, положенные сердобольной мамой, не были израсходованы. Неоднократные попытки разнообразить общий стол домашними колбасками и пирогом с земляникой пресекались «на корню»: «Да успокойся, ты, студент! Ешь сало! Сам солил».

***

Повспоминав, Руслан сел в джип и уже без остановок доехали до избы родителей, стоящей крайней в ауле возле речки Шиде. Горная речка бежала воссоединиться с Селеуком из Хазинского ущелья, огибая маленькую деревушку – Бяпке и небольшой, в пять домов, «отросточек» Азнаево. Улочка под прямым углом соединялась с основной и сверху напоминала перевёрнутую букву «Г».

За деревянным штакетником забора между огородом и садом стоял сруб-пятистенок. Границей между домом и огородом служил гаражный комплекс. В него входили два гаража (один для грузовичка, второй для малолитражки), маленький «летник» – домик с крыльцом, выкрашенным в тот же, что и ворота, зелёный цвет с белыми ромашками, любя нарисованными сестрёнкой, и баню. Вход в сарай, присоединяющийся к гаражу и служивший забором для огорода, для домашней живности, отец сделал отдельный. Благо, что расположение дома, стоявшего на окраине деревни, это позволяло. А потому двор всегда был чист.

Отец радостно, но сдержанно пожал приехавшим руки. Выскочившая на зов мужа конопатая мама обняла сначала сына, потом с тем же рвением круглого низкорослого водителя. Засуетилась: «Ильшат-улым (сынок), иди, вещи свои отнеси в «свою» спальню. Знаешь же где? Ну, всё, отдыхай. А я тебя позову на ужин. Баню затопить? Ну-у, ладно. Отдыхай».

Когда сели ужинать, она всё также не могла найти себе места от радости: «Ильшат, будешь рюмочку? Усталость как рукой снимет. Нет. Ну, сам знаешь. Ты же за рулём. Молодец! Тогда вот накладывай картошку «голландскую». Каймак (сметанка) своя. Салатик. Давай я сама тебе положу. Хорошо-хорошо. Ешь».

– Пап, мы заехали на старую конюшню, – разрезая ещё парящую горячую картофелину, Руслан взглянул на отца. – Там, как мы в тот раз обрезали перегной, всё также и осталось.

– Ну, да, улым (сынок).

– А ты больше не продал что ли совсем?

– Эх, улым (сынок), – мать, украдкой взглянув на Ильшата, вздохнула. – На следующий день атаен (отец) поехал ещё за партией. Но прискакал председатель. Замахал руками. Кричал: «Я тебя посажу за растрату колхозного имущества!» Бла-бла-бла, бла-бла-бла. Вот до сих пор народное имущество гниёт без толку.

– Да, улым (сынок). Ни одной машины больше не получилось, – отец вилкой подложил сыну ещё одну картофелину. – Даже то, что было в кузове, заставил сбросить.

– Это Булат тебя тогда сдал. Больше некому! – жена махнула рукой в сторону деревни.

– Не пойман – не бур, – почему-то по-башкирски отец сказал слово «вор».

– Ты ещё сомневаешься? – жена теперь эмоционально махнула рукой на мужа.

– Ладно. Всё. Успокойся, – отец кивнул в сторону сидящего за столом постороннего. И мать шустро перевела разговор в другое русло: «Ильшат, у нас картошка на любой вкус. Есть рассыпчатая белая, а кому-то, как Руслану, нравится бысый. Так у нас называется водянистая жёлтая картошка. Раздави в тарелке с сегодняшней деревенской сметаной…»

Гостеприимство и душевность селян всегда поражала Руслана. Башкиры испокон веков считали, что гость – это посланник самого Бога. А неподобающе встретить гостя – стыд для хозяина. Если пригласил с добром, то не жалей и угощай всем, что припасено. Даже верили, что после того, как гость попробует молока или сметаны, надои у коров будут ещё больше.

Вечером, сидя на лавке возле калитки, отец с сыном в ожидании матери, доившей корову, тихо обсуждали ситуацию, создавшуюся в районе.

– Пап, почему так? Вроде хочешь по-человечески, а выходит как всегда, – Руслан, сложив руки на груди, облокотился на забор. Глядя в безоблачное звёздное небо, он вдыхал прохладу, идущую от речки. – Я же столько нового наметил в районе. И базу для горнолыжников, и места отдыха для молодёжи. Теплицы и перерабатывающие заводики при них. И ферму с круглогодичным выпасом скота с мраморным мясом…

– Я же тебе сразу сказал, когда тебя туда направили. Ты – кильмишяк, пришлый там будешь. У нас народ, к сожалению, такой. Пусть какой-никакой, но свой. А ещё. Кто-то из мудрых сказал, что все наши отрицательные качества – это продолжение наших положительных. И на оборот. У нас две черты в характере. Мы, как дети природы. Всему верим. Нас легко обмануть. Но зато, если преданны, то до конца. И ещё. Тоже кто-то, не помню, мусульманский просветитель в своих описаниях народов, живущих в степи, написал: «В степи есть народ воинственный. Если два джигита встретятся в поле, один обязательно погибнет». Степняки храбро защищали границы, участвуя во всех войнах, отрабатывая свою часть договора с русским царём. И везде проявляли чудеса воинского духа. В мирное же время всё равно продолжали воевать. Если выбрал себе врагом кого-то, то пока не сотрёт с лица земли, будет бить-бить. Порой даже родственника или соплеменника.

– Мы же так сами себя перебьём…

– Да. И главное, жизнь останавливается. Пока мы тут друг друга треплем за шкварник. Один клан скидывает с «трона» другой. Не успеваем запланированные дела завершить, а соседи же, посмеиваясь, смотрят на наши междоусобицы и тихим сапом выстраивают города, предприятия…

– И как это остановить?

– Не знаю, улым (сынок). Только понять всем это и договориться. Или… Сильный хозяин – лидер нам нужен. На долгие годы. И чтобы власть передавал своему же. Хотя-я-я… Разжиреет хозяин или его свита, готовящая документы и мнение «хана» и, опять тормозиться будет всё новое. Мне кажется, что каждый руководитель. Колхоза ли, района ли… А тем более республики и государства в целом, должен понимать, что он уже вписан в память народную. Память народа – она же крепче написанной истории. Каждый должен, не смотря на внешних и внутренних врагов, двигать в будущее свой народ. А не топтаться на месте и подкраивать себе втихушку незаслуженной славы и бóльшего, чем на жизнь хватит. Ведь всё с собой не утащишь в могилку-то. А как о тебе люди будут вспоминать? Вот это вопрос… Тогда, может, и наладиться всё. А Булат… Родственничек, который палки в колёса нам пытается ставить. Забудь про него. Шелуха всё это…

Кузнечики на поляне перед домом мирно стрекотали. Справа, на Востоке, темнел Уральский Великан. Россыпь звёзд оттеняла его молчаливую спину. С другой стороны, догорал красный закат. Голова Руслана отдыхала от повседневных забот. Когда сюда заворачивал с большака, он этого и хотел. Но вопросы, заданные отцу, вернулись и отвлекали от повседневности к нему ещё бóльшими.

Немного поговорив об истории близлежащих деревень, мужчины, дождавшись матери, разошлись по спальням.

Руслан долго ворочался, терзаемый сказанным отцом. Кружевная занавеска на окне слегка покачивалась от ветерка, дующего в открытое окно. Ярко светила луна, освещая верхушки деревьев на Аркеялане (Верхней Поляне). А Руслана тяготили тревожные мысли: «Понять должны все… Как же они поймут? Ведь, если не добиваешь, то они считают тебя слабым. И начинают, как гадюки, покусывать, проверяя: не ослаб ли?»

Неожиданно вспомнил, как несколько лет назад долго наблюдал в одной из заводей Шиде двух ужей, схвативших одну рыбёшку с разных сторон. Один за голову. Другой, как чулок, натянулся на хвост рыбки. Ни на что не обращая внимания, тащили эту рыбку на себя в каком-то упрямом экстазе. Долго боролись. Уже и силы закончились. А они упорно не хотели сдаваться. «Как легко их было тогда схватить или придавить одним камнем», – крутилось в голове Руслана.

Томясь тяжёлыми мыслями, он задремал. Ночью ему снился сон…

Первый сон Руслана.

Высоко в небе среди белых кучерявых облаков гордо парит вольная птица. Острое зрение беркута не упускает ни малейшего движения на расстилающейся, как зелёное колышущееся под южным суховеем море, степью. Степной орёл заметил внизу группу конников, направляющихся в город, ощетинившийся защитным частоколом в стороне, куда заходит солнце.

Неспокойно на душе Азнай бея. Как их встретят в Казани? Договорятся ли они о возвращение земель, отнятых ногайскими биями? Ведь совсем житья не стало от них. Мало того, что они берут налог с каждого по шкурке лисы, куницы и бобра. Так ещё после набегов детей и жён забирают в полон. Дошло до того, что не у каждого башкира есть своя лошадь, и джигиты становятся пешими воинами.

Долго спорили умудрённые старцы на ейыне (совете), собранным у подножья горы Ханъяткан. Одни утверждали, что нельзя идти, как башкиры племени мин, на поклон к христианскому царю, покорившему Казанское ханство. А надо дружнее быть с ногайцами – братьями по вере.

– 

Нельзя дружить с теми, кто не считается с интересами башкир, – утверждали другие. – И если бадша Московии обещает не тронуть земель, исконно им принадлежавших, и чистой веры, принятой предками в замен Тенгри, создавшего

степь и горы, вдохнувшего жизнь в людей, то за малый годовой ясак – куницей и

мёдом готовы охранять границы нового государства от набегов Сибирского ханства и направлять полки всадников на войну с захватчиками с запада и юга.

После долгих споров решено было представителям трёх тюб под предводительством Татегач бея выехать в Казань для переговоров с молодым царём и выпросить в своё пользование отнятые сто лет назад ногайцами земли.

«Что мы можем предложить русскому государю? – размышлял Азнай бей. – Верную службу, богатства земли нашей да расширение его страны до Уральского Камня? Достаточно ли будет молодому царю? Не будет ли он, как ногайцы ненасытен?»

Сдвинутые от тяжёлых дум брови посла юрматинцев заметил и Татегач бей.

– Ничего, Азнай кустым (братишка), – подъехал он к сотоварищу, закинувшему на седло ногу и положившему голову на руку. – Видишь, там, на западе солнце, пробивается сквозь облака. И значит, удача нас ждёт в той стороне. Нельзя нам без дружбы с набирающим силу царём Московии. Ведь не зря в народе говорят: «Одно полено не горит и в печи, два полена не гаснут и в степи».

Сквозь густые тучи, повисшими над степью яркими стрелами, пробивались лучи солнца. Его лучистое сияние манило обеспокоенных всадников по долгожданной дороге Надежды.

…Князь Курбский настойчиво уговаривает Ивана Грозного огнем и мечом истребить всех союзников татар: «Выгубить воинство басурманское пяти языков – мордовский, чувашский, черемисский, вотяцкий и бакширский».

Но много казны государевой ушло на завоевание Казанского ханства и неизвестно, долго ещё продлится шаткий мир с ханом с юга и польским царём. Нет у московитов сил обуздать ворогов, со всех сторон, желающих забрать под себя богатые его земли. А тут ещё ногайцы и Сибирский хан останется один на один с новыми восточными окраинами. Уж лучше пусть воинственные и преданные башкирцы охраняют от племён Великой Степи.

***

В это же время из-под Казани, в которой за короткое время были выстроенны три церкви и крещены воины, попавшие в плен, не желая менять своих исламских устоев, семья Булгар-ишана уходила подальше от новых христианских хозяев. Караван из повозок и волокуш, загруженных домашним скарбом и гогочуще-кудахтающей живностью, вёл сам глава семейства. Сыновья подгоняли небольшое стадо, часто останавливающееся на водопоях и пастбищах. Задерживаясь на ночлег и намаз, род продвигался на восток. Туда, где крепка ещё была вера и далеко было от центральных дорог.

Отец, глядя на светило, пробивающеся сквозь низко опустившиеся тучи в той стороне, куда лежал их путь, ободряюще улыбнулся: «Значит, удача нас ждёт в далёкой стороне! Хвала Всевышнему!»

– Ати (отец)! – младший сын, ведущий под узды первого в караване гнедого коня, обратился к ишану. – Мы правильно сделали, что ушли со своих насиженных мест, с берегов нашей любимой Берсут?

– Улым (сын), ты же понимаешь, что нельзя менять веру каждый раз, когда это кому-то нужно. Это не кафтан, который нужно обновить, когда он износился. Нашими отцами, сохранённое, не имеющее износа, должно быть передано детям.

Глава 1.

Олимпийское лето Русланчика

Сразу же после окончания ответственейшего жизненного этапа – детского садика, Русланчик родителями был отправлен в деревню. Аул Азнаево, откуда родом отец и мать, соседствовал с двумя другими. Маленькая, с десятка два дворов, деревунька Бапке притулилась в сотне метров от последней избы Азнаево. Так близко, что незнающий человек мог бы подумать: «А что это улицу отдельно поставили? За что их так обидели?» Чуть дальше от неё, затыкая собой вход в Хазинское ущелье, ровными двумя рядками изб расположилась деревня Хазино, или Хаже, как её называли местные.

Очень долго, даже уже повзрослев, Руслан считал, что все деревни должны быть именно такими. Ни как другие – деловитыми, встречающими сараями, конюшнями, а по-доброму, по-азнаевски.

Въезд в родной аул, как забором, был защищён от внешнего, чужого, мира лесочком вдоль Берхомута.

Два ряда изб Азнаево смотрели друг на друга окошками-глазами сквозь палисадники перед домами. Небольшой в полтора – два метра шириной и по щиколотку взрослому человеку глубиной арык – Бапес-йылга (Малыш-ручей), протекающий по всей улице и ивы, растущие на его берегу, превращали деревню в уютный аул. Он был, как аккуратненькая ухоженная изба хорошей хозяйки. Вроде и убранство незамысловато. А как-то притягивающе. Успокаивающе…

В этом арыке местные детишки устраивали морские бои. Запрудив досками, прижатыми течением к трубам, лежащими под мостками, босоногая загорелая шайка вытаскивали из сараев плоские корыта, из которых кормили комбикормом скотину. Слегка промыв «шхуны» ребята залазили во внутрь. Стараясь сохранить равновесие, с разгона таранили чужие «галеры» и «катера». Побеждённый с визгом уходил под холоднющую воду. «Пират» покрытый гусиной кожей, поднимал со «дна» своё судно и вновь устремлялся в бой.

Ещё Русланчик очень любил с местной шпаной забредать марлей в ручье снующих косяками мальков. Пойманный улов уходил на корм наседкам. «Чтобы скорлупа яиц была крепкой, нужен фосфор из костей рыбок», – поучали сельские всезнайки.

Однажды, сидя на мосточке из досок и болтая ногами, мальчик разглядывал, сквозь прозрачную водицу камешки на дне Бапес-йылга. Неожиданно тёмная спинка большого, с ладошку взрослого, хариуса выскочил из-под трубы, лежащей под мостком. Малайка (мальчуган) с замиранием сердца стал наблюдать за шустрой рыбкой. И только он шелохнулся, как тень нырнула под трубу. Русланчик лёг на выцветшие доски мостка и постарался засунуть руку в поисках хариуса в щель между трубой, дном и берегом. Безрезультатно пошурудив рукой, мальчик всё также лёжа затих в засаде. Через пару минут осторожно, будто бы оглядываясь, тёмная спинка, дразня рыбака, выскочила из своего убежища. И вновь при первом же движении мальчика, нырнула под трубу. Долго ещё Русланчик и рыбка играли в прятки, пока бабушка не позвала внука на обед.

А ещё в ауле запоминался на всю жизнь сладковатый запах дыма от ольховых дровишек, которыми затапливали деревенские бани. Он окутывал въезжающих и легонько пьянил, вытесняя все остальные, присущие деревням ароматы.

В это время неспешащие, всматривающиеся с интересом в прибывших взгляды большеглазых с длинными ресницами телят в тени ив и сельчан, здороваясь, кивающих головами, сразу же сбрасывали у городских спесь и важность. Выглядывающие, на звук редкой машины, в окна сквозь растущие кустарники в палисадниках односельчане, с надеждой или интересом, вглядывались в проезжающих.

В палисадниках весной расцветали, соревнуясь красотой друг с другом – малина, смородина, акации и другие кустарники. Чернобровый Русланчик, проезжая на своём зелёном, пахнущим новой резиной и только-только смазанном маслом, любовался белоснежной акацией и недоумевал: «Зачем высажены эти бесполезные кустарники? Вот малина или крыжовник, как у «Маленького» дедушки, это да. А эти только для девчонок».

Чтобы хоть как-то различать при разговоре с родителями живущих в одной деревне олоатаек и олоасяек (дедушек и бабушек), он придумал папиного называть «Большим». Ну, потому что он старше. А маминого – «Маленьким». Все летние каникулы на протяжении школьных лет он проводил в деревне. В основном у «Маленького» дедушки. Здесь он был старшим внуком. А потому – любимчиком. Но частенько так бывало: что-нибудь натворив или захотев полакомится пряниками, спрятанными «Большой» бабушкой в тёмном чулане, он прыгал на своего зелёного железного скакуна и… Навещал горячо любимых родителей отца. Тем более, что сюда частенько отправляли на каникулы его двоюродных – Арслана и Алмаза, сыновей старших отцовских братьев.

Рыжий Арслан, на три месяца всего младше Руслана, был добрым, немного неповоротливым мальчуганом, всегда готовым на любую затею черныша и старшего их на два года Алмаза. Заучка Алмаз появлялся реже у родителей отца, а чаще гостил на той, «маминой» стороне.

Однажды, уже когда Руслану и Арслану было лет по тринадцать, чернявый хулиган, подобравший ключ к амбарному замку, висевшему на двери чулана, подговорил братишку «позаимствовать» у «Большой» бабушки трёхлитровку бал балы (медовухи), расхваленной взрослыми.

– Иди в чулан, – шептал Руслан, – А я пока отвлеку бабушку. Вот тебе сумка. Поставь туда банку и беги на полянку возле Берхомута. А я возьму закуску, кружки и догоню тебя, – взял на себя более «опасную» часть операции шкодник.

Всё прошло удачно. Не замеченные Мунирой олоасяй (бабушкой), шпана, разложила на захваченном «хозяйственным» Русланом платке, расстеленном на пенёчке, два куска выпеченного вчера хлеба, огромные жёлтые огурцы и подсоленоватый курут. Довольно улыбающийся черноголовый главарь вытащил из холщовой сумки банку со светло-коричневой жидкостью.

– Подставляй кружки, – скомандовал Руслан и открыл банку.

Запах подсолнечного масла совсем не был похож на ожидаемый аромат медового пьянящего напитка.

– Ты что, не видел, что брал? – набросился на братишку разъярённый Руслан.

– Так там темно было. Я схватил первую попавшуюся банку. Откуда я знал, что в чулане ещё что-то есть, – поставил в тупик главаря ответом незадачливый воришка.

Ребята отвернувшись друг от друга погрызли огурцы, съели в сухомятку хлеб и поплелись уныло домой. Их встречала, прищурившись и ехидно улыбаясь, Мунира олоасяй: «Ну, что попили бал (медовушку)? Не зря я всё прячу от таких вот шалопаев…»

Олимпийское лето началось с велосипедной прогулки на фоне красивейшей башкирской природы под жгучим июньским солнцем. Позже Руслан часто в командировках и работая в других частях Башкортостана ловил себя на мысли, что любой район родного края был восхитителен своей красотой. Необъятные глазу зацветшие ковылём степные просторы юга и поросшие, богатые ягодой, грибами и зверьём, непролазные урманы на севере. Высокие с густой изумрудной хвойной шубой Уральские горы и отражающие их и необъятное небо озёра и водохранилища, достойные кисти тонко чувствующих пейзажистов.

А чего стоит проплыть по красавице Агидель! Река Белая, начинающаяся в Азии, как едва уловимый ручеёк в отрогах Уральских гор, вбирая в себя ручейки, небольшие речки, спускается с Севера между гор-великанов к Югу. Заворачивая по ущелью вслед солнцу на Запад, почти коснувшись берегами границ республики, нарисованных на карте человеческой рукой, поднимается вновь на Север. Но уже с другой стороны Урала. Гордые беркуты и сапсаны отражаются в её водах в стремительном полёте. Сменяя их, по берегам вырастают, отражаясь горящими факелами и трубами заводы-гиганты и утопающие в зелени аллей и парков города.

Белая дальше продолжает своё неспешное, размеренное течение мимо старой столицы – Стерлитамака, к крутому берегу, на котором возвышается ещё одна изюминка края – наша столица. Уфа, зарождавшаяся, как крепость, обнесённая дубовым частоколом, сейчас стройна небоскрёбами и величава своими заводами.

А Белая дальше разворачивает по солнцу свой ход в Европу и, впадая в Каму, уносит свои воды в Каспийское море.

И на всём своём течение она как бы объединяет, собирает в ожерелье на шее Урала-батыра земли всех башкирских родов.

В тот субботний летний день Олимпийского года он проснулся не очень рано. Руслан, выспавшись, с нетерпением взглянул в окно П-образной пятиэтажки, прозванной в народе «П-образка». В окно на четвёртом этаже ярко светило щедрое солнце. На небе не было ни облачка. А значит, путешествие состоится.

Из синей будки звукозаписи, видимой из окна и стоящей возле металлического забора автовокзала, звучал Высоцкий, прерываемый гнусавым голосом объявляющей рейсы автобусов дикторши. Близкое расположение автовокзала всегда воспринималось мальчиком как подарок. Потому что опоздавшие или ожидающие многочисленные родственники и односельчане родителей непременно заходили на «огонёк». Шумные и тихие, с баулами, узлами, брошенными в узком коридоре, они представляли для мальчугана разношёрстную, пахнущую порой навозом, но весёлую компанию. Перешагивая через мешки с сахаром и мукой, авоськами чем-то набитыми и чемоданами, Руслан пробирался на кухню, где очередной родственник, потеребив за шевелюру, вручал конфетку или петушок.

– Мам, а колбаску можно? – Руслан, натянув шорты, заглянул в холодильник.

– Нет, улым (сынок). Это для гостей. Садись, поешь кашу.

– Хорошо, – не ропща, приняв ответ гостеприимной мамы, поинтересовался, почёсывая место комариного укуса на левой руке. – А где папа?

– С сестрёнкой пошли в магазин. Скоро будут. До двух часов ещё много времени.

В два дня, по графику, был рейс до центральной колхозной усадьбы – Иткулово. Отец с сыном должны были доехать на нём до Т-образного перекрёстка большой деревни. Автобус поворачивал направо. Там возле пруда, кишащего карпами длиной с мальчика и вездесущими карасями, на трёх улицах разлеглась деревня Уразбаево. А им предстояло проехать на велосипеде (так он мечтал) три километра налево в Азнаево.

В это время автобус был, как правило, полупустой. Студенты и другие дети селян приезжали домой либо в пятницу вечером, либо на утренних субботних рейсах. Колхозники, которые выезжали на городской базар, только на вечерних возвращались по деревням. А поэтому… Они были чуть ли не одни в большом, добродушном и радостно подпрыгивающем на дорожных ухабах автобусе. Удерживая свой «Уралец» на задней площадке, малец рассматривал выбегающую из-под автобуса щебёночную дорогу и пропадающие за поворотами «чужие» деревни. На свежевыбеленном складе возле элеватора, в одном из колхозов, красной пролетарской краской прописан лозунг: «Хлеб – богатство Родины». Пыль, стоящая толстым, почти до крыши автобуса, слоем дополняющаяся дорожной из неплотно прижатых дверей, придавала всему путешествию таинственность и абсолютно не мешала молодому велосипедисту.

ЛиАЗ с большими добрейшими фарами-глазами, почему-то несправедливо названный «скотовозом», весело подмигнул оранжевым задним указателем поворота и, пригибаясь на правую сторону, упылил по своим делам.

Вышедшие возле покосившегося знака остановки напротив колхозного гаража, живущего своей трудовой жизнью, где что-то стучало, дребезжало дизелем тракторов и приятно пахло соляркой и маслом, расположенного по ту сторону Т-образного перекрёстка, отец с сыном, взяв велосипед за рога руля, свернули в сторону Азнаево. Посадив мальчика на коричневое мягкое ароматное свежей кожей сиденье, побежал рядом.

Как же всё сейчас было чудесно! Солнце, не скупящееся на доброту и тепло. Звонкий голос жаворонка в небесной вышине. Бегущий рядом отец, уверенно держащий сына. Ровная, только в этом году засыпанная новым щебнем дорога. Красота! И на душе и кругом.

Но рядом бегущий дышать стал глубже и чаще. Да-а-а. До деревни не дотянет. А тут как раз едет Миллят бабай (дядя) на мотоцикле с коляской. Старший брат отца с открытой улыбкой на загорелом обветренном лице, с мясистым ширококрылым носом, встретил городских.

– Ну, что, улым (сынок), доедешь сам? – уверенный взгляд папы вселил в душу сына железобетонную радость от будущей единоличной «взрослой» поездки.

Через минуту кивнувший головой велосипедист уже мчал, дыша полной грудью цветочными ароматами, доносящимися свежим ветерком со склонов гор. А отец, помахав рукой улыбающемуся гордому сыну, уехал с братом – встречать на финише уже значительно уменьшившегося пути.

С обеих сторон от поднятой над полями дороги волнами, как на море, от ветра переваливались зелёные подрастающие озимые. По цветущему разнотравью на склоне гор справа медленно ползёт большое пятнистое деревенское стадо. Выше лес во всех мыслимых оттенках зелёного. А ещё выше, над раскинувшейся по всему горному хребту поляне Аркеялан (Верхней Поляне), безбрежное голубое небо. Слева – растянувшийся лес, прячущий в своих недрах тёплую извивающуюся, как большая добрая змея, речку Селеук. А сверху всё тоже ласково припекающее, обещающее незабываемое лето солнце и целый хор передающих по эстафете мальчика друг другу звонких жаворонков.

Но что это? Куча щебня покрупней не раскиданных и не вдавленных в полотно дороги. А как тормозить? А как сворачивать? А-а-а!.. Велосипед докручивает колёсами лёжа на одной стороне кучи щебня, исцарапанный мальчик – другой. Оглянулся назад. Даже гараж, оставшийся на пригорке, уже не виден. Впереди виднеется снегозадерживающая полоса, высаженная в прошлом году.

«Дотащу до полосы. Спрячу между деревьев», – врождённая хозяйственность не позволяла оставить «мустанга» валяющимся без хозяина на дороге. Подняв зелёного «друга» за свернувшийся руль, мальчик осмотрел его. Сидушка немного поцарапана и в пыли. На ещё недавно смазанной чёрной цепи слой серой пыли. Жаль «мустанга».

– Сам виноват! Зачем так разогнался? Ну, ладно, пошли, – непонятно кого обругав Руслан поплёлся под испепеляющим солнцем под ехидную песню жаворонков.

В приближающейся тени лесополосы сидит ожидающий и не совсем уверенный в успехе отец. Завидя сына, спускающегося с небольшого пригорка пешком, встаёт. Его замечает и мальчик. Не дойдя десятка шагов, несостоявшийся велосипедист бросает на дорогу зелёного «изверга» и, бубня: «Я на него никогда больше не сяду!», проходит мимо. Исцарапанные лицо, локти и коленки с прилепленными слюной подорожниками вызывают лёгкую, едва заметную, участливую улыбку.

Оставшийся путь в остывающем, с одной стороны, негодованием и мудром, с другой, молчании. Нежное прикосновение рукой по упрямой голове. Смотри, утки! Где? Вон-вон, в заливчике Берхомута. Проголодался? Чуть-чуть.

Младший братишка мамы, разглядывает зелёное новое чудо. Сидящий на корточках и гордо демонстрирующий блестящие спицы хозяин. Всё, ранее бурлившее негодованием в душе, моментально улеглось, успокоилось…

Двор «Маленького» дедушки зарос ковром из мягкой гусиной травки. В сарае блеет коза с козлёнком, почему-то не выпускаемая в общее стадо. Рядом, положив морду на вытянутые передние лапы, лежит, безучастно наблюдая за пацанами, большой, как овчарка, чёрный пёс Актуш (Белая Грудь). Его глаза безучастно, просто сопровождая движения мальчиков, приподнимали то одну, то другую бровь, когда он переводил взгляд. Когда пёс приподнял голову, прислушиваясь, стало понятно, почему у него такая кличка. На шее чёрного, как смоль, пса ярким галстуком светилось белое пятно. Этот пёс привезённый отцом Русланчика из города, в подарок тестю, по какой-то ему известной причине, стал мохнатым оберегом старшего внучка. Мальчик часто, когда был ещё малышом, засыпал прямо на траве во дворе, прижавшись, как на тёплой подушке-матраце, на Актуше, рьяно и терпеливо сторожившим сон непоседливого друга. Иногда только поднимал оскалившись голову на встречу подходившим близко кудахтающим курам или трещащим сорокам на металлической решётке садового забора, под тенью которого друзья приютились в полуденный зной. Вот и сейчас Актуш недовольно поднимал голову с лап на наседку, сопровождаемую суетящимися и пищащими жёлтыми и чёрненькими комочками, кудахтающей в поисках в земляной пыли червей и зёрен.

– Пойдём, покатаемся, – не выдерживает простое разглядывание Азамат абзый (дядя).

И вот дядя, крутя педали, носится по затравеневшей тропинке вдоль арыка, разворачиваясь на гравийных «перекрёстках» центральной улицы и проездов на задние, лежащие за картофельными огородами дорогами. Радость бегающего рядом хозяина, гордого за обладание такой чудо-техникой, не вмещалась в грудной клетке. Смех и радостные крики далеко разносятся по деревне. А это ещё он сам не катался. А что будет, когда он, освоив азы торможения и разворотов, устремится на встречу ветру и приветливым улыбкам, однозначно родным односельчанам? От одного понимания этого кружилась радостно голова.

На следующий день телята, собирающиеся в «ясли» под тенью толстых, в три обхвата, ив, хлопают длинными ресницами вслед Русланчику, несущемуся от одного деда к другому. Переезжая, подняв ноги, Бапес-йылга (Малыша-ручья), через пологие броды на перекрёстках и спугивая уток, неуклюже разбегающихся переваливаясь с боку на бок, он, делая очередной круг кричит «Маленькому» дедушке: «Олоатай (дедушка), я здесь».

Руслан часто, взобравшись на козырёк крыльца, где бабушка сушила шарики кисленького курута, осматривал лесочек, растущий за огородами и старой чёрной баней, стоящей возле Берхомута. На другом берегу на пригорке возвышался высокий и размашистый усак-великан (осина), прозванный Русланчиком из-за размеров Дедом Черномором. Он, как большой батыр, выделялся среди всех, растущих ему по «плечи», деревьев. Мальчик знал, главный секрет большого размашистого усак. Тот денно и ношно охранял его аул от врагов и злых ветров из вне доброго аульского детства.

У Руслана с Азамат абзыем (дядей) было очень много обязанностей по хозяйству. Дважды в день требовалось поливать грядки водой, согревшейся в чугунной ванне, затем наполнить ванну водой из арыка, напилить дрова из жердей, привозимых дедушкой на телеге, запряженной гнедой кобылой Машкой. После распределения газет и журналов разнести их по деревням вместо бабушки-почтальона. Убрать в сарае за скотом, покормить домашнюю живность и выполнять набирающиеся ещё с десяток обязанностей.

Но самой нелюбимой обязанностью, был двухчасовой выгул и охрана гусят от нападения ворон. Когда становилось потеплее, они брали две ивовые очищенные палки с привязанными на одном конце тряпкой и гнали птенцов по тропинке через весь картофельный огород. Под тенью Деда Черномора им приходилось часами сидеть и охранять птенцов. Это было настолько скучное дело, когда рядом весь мир был полон новыми открытиями, что Руслан попросил папу привезти настольный хоккей, подаренный им ему на Новый год. Когда через день или два отец привёз игру, они и не догадывались, насколько их с абзыем жизнь облегчится и расцветёт новыми красками.

Первый день они с абзыем играли почти до конца своего дежурства одни. Зная за полгода ежедневных вечерних тренировок с отцом все премудрости и уловки этой игры, Русланчик легко обыгрывал Азамат абзыя (дядю). И даже позволял делать небольшую фору – прибавлять ему один-два гола. Уже под конец дежурства к ним подошёл соседский четырнадцатилетний Салават и, позавидовав их азарту, попросился участвовать в «чемпионате». Его смог легко победить даже Азамат абзый (дядя).

На следующей день, возле бани, на берегу Берхомута, узнав от соседского паренька о новом, для деревни не виданном развлечении, их ожидали пять-шесть пацанов. Окружив играющих кружком, стали играть «на вылет». Вылетевший в наказание сторожил их гусят и с нетерпением прислушивался к не шуточным страстям, кипевшим вокруг импровизированного стадиона. Понятно же, что Михайловым, Петровым и Харламовым, одетыми в красную форму, управлял только Руслан. Потому что, его соперники, игравшие в синей форме, из-за малого тренировочного времени, менялись максимум после трёх минут игры и шли опозоренные односельчанами становиться новыми «птичьими пастухами». В этот день два часа, отведённые для выпаса птенцов, пролетели с космической скоростью. Убрав под замок в баню хоккей, детвора разошлась, громко обсуждая перипетии чемпионата в целом и каждого эпизода в отдельности.

Слухи в деревне разлетаются очень быстро. В последующие дни в назначенный час возле бани их ожидали не менее дюжины разновозрастных ребят обоего пола. Самые нетерпеливые завидя, как мальчики медленно выходят со двора, начинали подгонять их и махать руками.

Ребята, подбегали к ним и выхватив палки-погонялки, сами вызывались сопроводить птенцов, только чтобы они быстрее начали чемпионат.

Все сгрудившись над хоккейным полем, стали весело подбадривать играющих и громко смеяться над нелепыми голами начинающих в свои ворота.

– Да куда ты бьёшь-то в свои ворота? – возмущались со смехом «болельщики».

– А вы сами попробуйте, – отвечал им конопатый рыжий мальчуган, – он же всё перекрыл своими хоккеистами.

– Смотри – смотри, как у «малого» шайба переходит от одного к другому! – не дослушав, удивлялись уже умению городского быстро перепасовывать, – как он не путается в рычагах? Он же даже на них не смотрит!

– Всё, капут тебе. Иди паси, – издевательски смеясь, комментировал проигрыш Салават. – Сейчас я вам покажу мастерство!

И уже через две минуты «ас» шёл на смену им же осмеянному «коллеге».

Болельщики, окружившие «стадион», стали уже висеть, мешая, на плечах игроков. Тогда Азамат абзыем (дядей) было предложено:

– Короче, так не пойдёт. Вы совсем уже на плечи игрокам сели! Давайте ставки менять.

Предложение было единогласно принято всеми. Но зато, в связи с «всенародной» отработкой их ежедневных трудовых обязанностей, время игры продлялось на целый час.

– Ты «на кон» ставишь таскание воды в баню. Понял?

– Якше (хорошо), – отвечал уверенный в своих силах новый «претендент» – А городской, что ставит?

– Он пока только умеет пасти гусят, – хитрил в ответ абзый (дядя).

Уже через час чемпионата кто-то охранял их птенцов, кто-то стоял и пилил жерди, а другой аккуратно складывал напиленные дрова в поленницу. Кто-то бегал с вёдрами, таская воду в баню, чистил сарай и окучивал картофельные кусты. Всем Азамат абзый (дядя) справедливо, по возрасту и полу, находил работу по плечу. Вокруг играющих уже не было не выносимой давки, а стояло два-три болельщика – сигнальщика, вызывавших заранее тех, кто отрабатывал трудовую повинность во дворе и огороде. Прибежавшие поболев пять-шесть минут, а затем поиграв свои законные две-три, с небольшим разочарованием, убегали продолжать свою работу, но при этом весело рассказывая друзьям, что ему чуть-чуть не хватило, чтобы обыграть городского.

– Представляешь, уже разница только три гола была! В следующий раз точно выиграю!

Через строго отведенные три час ребята, закрыв под замок игру, направились со своими птенцами к дому, чтобы отдохнуть от сегодняшнего тяжёлого «трудового» дня. А местные ребята громко и весело разбрелись по своим домам, мечтая о завтрашнем обязательном реванше.

Со временем большинство ребят, на удивление своих родителей, добровольно вызывающихся «убить своё драгоценное детское время», приводили на их небольшую полянку своих гусят. А так как места на «пастбище» было маловато, под присмотром находились только птенцы хозяев полянки. Другие же гусиные семейки разбредались по соседним небольшим полянкам, нередко перемешиваясь. Вечерами хозяйки удивлялись прибавлению новых птенцов или, недосчитывались своих, потому что «недогляды» перемешивались или терялись в крапиве, окружающей место хоккейных баталий. И «горе-пастухи» вынуждены были возвращаться и искать «потеряшек» в высокой крапиве, густо разросшейся за банями.

А когда порой гусыни «сражались» за «место под солнцем», тут даже хоккейные бои уходили на второй план из-за зрелищности гусиных «гладиаторских ристалищ». Гусыни, широко расставив крылья, гогоча, бились грудью друг об друга. Понятно, же, что каждый из «пастухов» ставил на своих:

– Твоя кривоногая сейчас получит. Вот увидишь! – сплёвывая, предрекал хозяин крупной гусыни. Ликованию хозяина победительницы не было предела, когда соперница, немного погоготав, удирала со своими птенцами с «поля брани».

Этот Вседеревенский хоккейный турнир на приз «Лучшая мотыга» под эгидой клуба «Трудовые резервы» продолжался каждый день на протяжении нескольких недель, пока не выросли гусята и не начался сенокос.

Детство, окружённое любящими земляками и родственниками на лоне родной природы, обнимало маленького башкирёнка. Знание двух языков обогащало его мир. Потому что вокруг него теперь была не только Башкирия, но понятный и впитавшийся кожей, насытивший медовым запахом Башкортостаным (мой Башкортостан). Сейчас это были не только дедушка, бабушка, дядя и тётя. А нежно любящие, прощающие его маленькие шалости олоатай, олоасяй, абзый и апай. А ещё атай, асяй и туганым (папа, мама, сестрёнка), оставшиеся в городе, но часто приезжающие и привозящие кустаняс (гостинец).

И он вдыхал полной грудью, насыщяясь и глубоко эту открывающуюся со склонов ошарашивающую бескрайностью красоту. И кричал ей «А-а-а» распростев руки на встречу …

Глава 2.

Фания. В чьи сани сядешь, того и песни поешь…

Фания, которой в последнее время в доме тяжело было находится рядом с мужем, часто днём уходила погулять по лугам и лесам, окружающим их три аула. Собирая ягоды, черёмуху или челигу для веников, она всматривалась в открывающуюся с холмов даль. «Где-то там мой мальчик, – за подёрнутыми голубой дымкой горами она печально мысленно улетела к своему сыну. – Наиля кызым (дочка) сильная. А как там мой малыш?»

После смерти старшей дочки, считавшаяся поздно вышедшей замуж, Фания с трепетом и тревогой носила под своим сердцем второго. Инсаф родился маленьким и слабеньким. Мать любовалась каждой морщиночкой своего малыша, когда он жадно, захлёбываясь, иногда останавливаясь чтобы подышать, сосал её грудь. «Как он хочет жить», – думала она, трепетно целуя маленький сморщенный лобик. – «Аж вспотел весь». Молока было много, но оно было жидкое. И поэтому мать старалась почаще кормить своего ангелочка.

Ей всегда казалось, что её мальчика обижают более крупные племянники или одноклассники. Учителя недооценивают. Ему и в самом деле очень легко давались математика и другие точные предметы. «Не зря же в роду моей мамы математики. Да и от отца своего сынуля взял математический склад ума, – гладила она взъерошенную, как смоль чёрную, голову спящего. – А не дружат с ним, потому что завидуют».

Миниатюрная, с длинной до пояса густой чёрной косой Фания, после школы, не испугавшись большого города, уехала в Москву. Востроносая девушка, выросшая третьей в большой деревенской семье, не боялась никакой работы. Устроившись на стройку, а столица в семидесятые годы расстраивалась красивыми новыми микрорайонами, штукатурила и красила, белила и, задорно смеясь заводила, всех своей молодостью и радостью безмятежной жизни. Здесь же, на стройке, встретила высокого приезжего паренька. Её миндалевидные, с чёрными, как спелая смородина, зрачками глаза сияли молодым задором, пленяя голубоглазого блондина. Но отец, проведавший о чувствах дочери, строго на строго через мать, в письме, запретил выходить за «москвича». И ей пришлось, смирившись, бросить друзей, любовь и вернутся в эпохальный провинциальный городок, недалеко от аула. Где жизнь текла размеренно, не спеша. Редко проедет машина под распустившимися вдоль аллеек сиренями и рябинами. И люди никуда не спешат. Встретившись на улице, подолгу обсуждают городские сплетни.

Устроившаяся на трикотажную фабрику, яркая «столичная» Фания несколько лет жила у старшей сестры. Муж сестры, не в пример бойкой и вспыльчивой Минзиле, спокойный и мудрый не по годам, занят был только мыслями: как обеспечить семью. С раннего утра, уехав на грузовичке старался ещё до вечера где-нибудь «пошабашить». Перевезя кому-нибудь дров или помогая с переездом, приходил уставший поздно вечером. Поужинав, уходил в спальню и много читал. Ни какой романтикой в отношениях сестры с мужем и не «пахло».

На выходных они, набрав корзинок и вёдер, уезжали на, только им известные, затаённые места с крупной ягодой, тёрном или черёмухой. А Фания, оставалась с детьми дома. Прибравшись, покормив детей, брала племянницу и уходила гулять по городку. По началу мирная спокойная жизнь в городишке бесила её. После столичной суматошной беготни здесь даже большие снежинки, казалось, плавно вальсируя, дотошно выбирали место для приземления. В Москве же снег сыпал стремительно. Старался быстро-быстро покрыть в городе всё, чтобы дворники не успевая убрать, ненадолго оставляли столицу зимней. И не смотря на столичную торопливость, «москвичка», гуляя с племянницей по парку, не раз вздыхая вспоминала свою столицу. Весёлую. Беспечную. Любящую.

Вскоре сестра забеременела третьим ребёнком, и Фания понимала, что даже если её не будут гнать из дому, но у них своя маленькая семейка, в которой ей всё равно нет места. Минзиля, встретив в городке своего одноклассника, предложила сестрёнке сходить с ним на свидание. Шутник Булат, много и красиво говорящий, вызвал у девушки симпатию с первого же вечера. Нефтяник, неплохо зарабатывающий, никогда не казался ей «деревенщиной». Он был обходителен. Всегда находил слова, которые раскрывали её глаза и душу, как букеты пионов, цветущих на городских клумбах. Недолго думая, она согласилась выйти за него. «Уже и мама печально посматривает, когда приезжаю в аул. – Фания сама понимала, что «засиделась» в девках. – Да и атай (отец) сереет, коря, наверное, себя за то письмо. А Булат неунывающий. Руки, как у его отца, «золотые». Ну, а пьёт. Так это потому, что один живёт. А дети пойдут – успокоится. Вон отец его и мать всю жизнь вместе. Семья у них крепкая, дружная». Так поразмыслила по-бабьи, а не по «столичному». Да и решилась.

А когда в их комнате двухэтажного общежития с маленькими бетонными балясинами на балконе, возвышавшимся над крыльцом, появилась розовенькая с глазками-щёлками, как у неё, пухляка, она не могла и нарадоваться. Муж-нефтяник, работая по вахтам, обеспечивал их с лихвой. Вот только девочка была какая-то вялая, слишком уж спокойная. «Зато не плакса, как у других» – успокаивала себя мать. Булат после недели на буровой приезжал всегда «на веселе». Дочку обожал. И сразу же, придя домой, брал её на руки, целуя в пухленькие щёчки.

Постепенно провинциальная беззаботность смыла с неё столичный блеск. Мысли у эрудированной девушки приобретали более домашний, хозяйственный оттенок. Теперь её не интересовал новый хит Леонтьева. Нет, он был услышан. Но звучал как-то параллельно её жизни. Сейчас больше интересовало, где достать тёплый конверт, чтобы в нём вынести дочь в коляску или чем накормить мужа. Уже и себе одежду выбирала: не редкие в советские времена джинсы и яркие кофточки, а удобные тёплые юбки и однотонные платья. Когда произошла эта перемена? Она даже сама не заметила. Может, в тот момент, когда переехала в комнатушку осыпающегося штукатуркой по углам двухэтажного общежития или в роддоме, любуясь малышкой, похожей и на неё, и на Булата одновременно?

Десятимесячная девочка очень быстро сгорела от какого-то вируса. Сначала поднялась температура, которую врачи пытались сбить уколами. Жар не спадал. Через два дня девочка тихо уснула и больше не проснулась. Когда подобное происходило в начале века, родители огорчались, но быстро, из-за обычности детской смертности, утешались. «Но в 80-е годы. Сейчас же сильная советская медицина», – в голове матери не укладывалась трагедия. За эти два дня и похороны, она, казалось, стала ещё меньше. Почернела. Морщины вокруг глаз, как трещины в земле, пересохшей в засушливое лето, с каждым днём углублялись и чернели. Ещё недавно сверкающие счастьем миндалевидные глаза потухли. В них, залитых горькими слезами, стояли немые вопросы: когда? от кого? где мы могли схватить этот злосчастный вирус?

У всех, кто в течении ближайшей недели, контактировал с малышкой, взяли анализы. И у маленькой племянницы, дочери Минзили, не ходившей ещё в садик, которая была на кануне с матерью в гостях. Ни у кого не нашли вирус. Как малышка, оберегаемая матерью, могла заболеть, так и осталось для Фания загадкой.

Поэтому слабенького новорождённого сына она старалась уберечь от посторонних. Сын вырос поджарым, как сама Фания и её братья. Физически крепким юношей. Похожие на мамины, узкие глазки, не бегали, как у отца, а смотрели прямо на человека из-под опущенного упрямого лба. Красивая застенчивая улыбка изредка украшала его вытянутое загорелое, любимое мамой лицо. Он был молчалив. Сосредоточен на своих потаённых мыслях. «Хороший муж будет, – радовалась мать. – Вон как ухаживает за сестрёнкой. А она у меня сильная, как моя мама. И хозяйственная. Сама выучилась. И танцы только башкирские танцует. Без никаких там учителей. Сама. Умница. А вот сына нигде не понимают. Не зря же говорят: «Горе от ума». Если начальники дураки, что же он терпеть должен? Сам же рассказывал, что он предлагает, а его не слушают. Ничего-ничего. Вот сейчас женился. На башкирочке. Красавице. И всё у них будет хорошо».

Стряхивая репейники, зацепившиеся за тёплые трико, она вспоминала, время, когда парализовало свекровь. И собрав малолетнего сынишку переехала в родной аул. В большой светлый дом родителей мужа. Три года невестка безропотно ухаживала и смотрела за матерью Булата и вела хозяйство. Огород, дом, скотина. Всё было на её плечах. Для того чтобы любить сынишку оставалось совсем немного времени. Пока закончишь все дела, он уже тихонько посапывает в своей кроватке. Фания погладит по «упрямым» волосикам, поцелует в загорелый, такой же как у неё высокий лобик и вздохнув поправит одеяло. Булата никто на работе не принимал. «Вот как же эти бездарные начальники выбиваются на верх?» – не понимала она. – «Ведь грамотный муж. Так правильно всё говорит. Нет. Не понимают его тупицы!» Поменяв несколько мест работы в городе, Булат вернулся в колхоз главным инженером. «Вот наконец-то!» – радовалась жена. – «Сейчас он себя покажет! Кого попало в главные инженеры не ставят!»

Но и потом, когда из-за «безграмотности» и «беззакония», творившегося в колхозе, мужу пришлось опять уехать на заработки в город, всегда поддерживала его. Помыкавшись то там, то сям, Булат вернулся в колхоз бригадиром. «Плохого работника второй раз не возьмут в одно и тоже место, – рассуждала жена, – а потом не выберут старостой села. Грамотный он. С людьми может разговаривать. А болтают – завистники».

Свёкор очень любил трудолюбивую, тихую сноху. Рукастый хозяин, он прожил всего год после смерти жены. «Сколько они вместе пережили, бедные» – невестка всхлипывая смотрела на ссутулившегося, поникшего деда, идущего на кладбище.

Через месяц после похорон, Абдрафик бабай подошёл к возившейся на кухне возле печи невестке. Присел на табурет, быстренько подвинутому ею для него. Облокотился обеими руками на свою палочку и подперев их подбородком стал наблюдать. Долго молча смотрел за быстрыми руками молодой хозяйки, взбивающей тесто и, вздохнув, вымолвил: «Килен (невестка). Надо бы съездить в город. Прописать вас с внуком в доме и приватизировать его на всех вас».

– А что, кайня (свёкор), куда-то спешим что ли? – попыталась пошутить Фания, отгоняя назойливую муху от глаз старика. – Мух в этом году развелось. Липкие ленты не успевают от них избавлять.

– Нет дочка, надо, – ещё раз тяжко вздохнул и упрямо взглянул прямо в глаза невестке. – Неизвестно что Булату потом придёт в голову.

Ничего не поняла тогда молодая женщина. Но при первой же поездке в город, оформила все необходимые на дом документы.

Прошло почти тридцать лет, а ласкового Булата временами, как будто подменяли. Сначала стал выгонять дочку из дома: «Пора тебе уже замуж. Съезжай к мужу». Потом и раньше ворчливый Булат стал прятать свою пенсию. Фания из своей крохотной зарплаты почтальона и пенсии закрывала коммунальные расходы и покупала необходимые продукты. Куда прятал он свои деньги никто не знал. Неоднократно выгонял и жену из дома: «Это дом моих родителей. Пшла прочь к своей дочери».

– Совсем ты из ума выжил на старости лет, – возмущалась Фания. – Это и наш с детьми дом. Куда же я пойду? У них свои семьи. Дочка недавно родила. Сын уехал в Елабугу.

«Что делать?» – склонив голову, сидела и думала она на пригорке возле дороги, обходящей ур-якское (верхнедеревенское) кладбище.

Мимо сидящей на холмике в своих раздумьях Фании, по дороге в соседнюю деревню, скрипит пружинами старая фиолетовая «Нива» ездняя (мужа сестры). Проехала рядом. «Наверное, не заметили, – женщина оторвалась от своих мыслей, – или не узнали…» Уже минут через десять, на обратном пути, машина остановилась. Из неё, улыбаясь тёте, вышли старший племянник с женой.

– Добрый день, апай (тётя), – поседевший Руслан, подошёл, протянул две руки, здороваясь.

– О-о-о, а я думаю, кто это проехал мимо? – искренняя лучезарная улыбка осветила загоревшее, покрывшееся морщинами усталости лицо Фании. – Смотрю. Вроде машина папина, а за рулём не он.

– Здравствуйте, Фания апай, – жена племянника, как всегда, обняла, приветствуя. – Как Ваши дела?

– Хорошо. А Гузель не меняется. Такая же молоденькая.

– Да уж, скажете. Мы стареем, а дети растут. А вот Вы всё не меняетесь.

– Корову вышла искать? – племянник оглядел луг, спускающийся к лесочку, начинающему зеленеть мелкими салатовыми, ещё липкими листочками. Глубоко вдохнул свежий воздух.

– Да нет. Вот решила челигу собрать на веники.

– Вот Вы, Фания апай, молодец! Не ленитесь. Смотри, Руслан, секатором срезает. У нас тоже в детстве в деревне такие веники лежали на крыльце. Придёшь, смахнёшь веником снег с валенок. Прямо красота. – болтушка невестка схватила секатор, показывая мужу.