Читать книгу Гендерное превосходство II. По следам безумца… - - Страница 1

Книга Вторая

Глава 1: Новое небо

Планета Этель. Спустя три стандартных земных года после падения улья.

Этель жила.

Она жила в изящных, спиралевидных башнях города Элизия, которые, казалось, были вырезаны из цельного куска перламутра и уходили в фиолетовое небо, пронзая облака. Она жила в бесшумном движении флаеров, похожих на гигантских, стрекозоподобных насекомых, которые скользили по воздушным магистралям между этими башнями. Она жила в мягком, внутреннем свечении самих зданий, которые, словно живые кораллы, впитывали свет двух солнц днём, чтобы ночью отдавать его обратно, заливая улицы ровным, успокаивающим сиянием.

Этель была цивилизацией, выбравшей путь симбиоза не с дикой природой, а с собственными технологиями. Их города не были построены. Они были выращены. Их технологии не были выкованы. Они были культивированы. Каждое здание, каждый флаер, каждый светильник на улице был живым, сложным организмом, выращенным из программируемого био-полимера, который этелиане научились контролировать на клеточном уровне. Их мир был чудом био-инженерии, гармоничным и совершенным.

И в сердце этой гармонии жили этелиане. Внешне они были почти неотличимы от людей. Тот же рост, то же телосложение. Но дьявол, как всегда, крылся в деталях. Их кожа, бледная и гладкая, была покрыта сложным, симметричным узором из тончайших линий, уникальным для каждого клана. В спокойном состоянии эти узоры были почти невидимы, но стоило этелианину испытать сильную эмоцию, как они начинали светиться, превращая его тело в живое полотно его чувств. Их глаза, с вертикальными, меняющими форму зрачками, переливались оттенками аметиста и изумруда.

Но главным их отличием была связь. «Великая Песнь», как они её называли. Это не было мистикой. Это была их величайшая технология. Каждый живой город-башня был гигантским пси-резонатором, который усиливал их врождённые эмпатические способности, объединяя всех жителей в единую, локальную нейронную сеть. Они чувствовали эмоции друг друга, обменивались мыслями и образами так же легко, как люди обменивались словами. Это был их органический, телепатический интернет. Это был фундамент их гармоничного, лишённого войн и конфликтов, общества.

Лира, молодой архитектор био-форм, стояла на смотровой площадке одной из самых высоких башен Элизии. Под ней, в лучах заходящего золотого «Сердца» и восходящего белого «Спутника», раскинулся её мир. Она закрыла глаза и растворилась в Песне. Она чувствовала спокойную сосредоточенность тысяч своих сограждан, возвращающихся с работы. Она чувствовала радость матери в нижних ярусах, чей ребёнок только что сделал первый шаг. Она чувствовала древнюю, мудрую и спокойную жизнь самого города, который был её домом. Всё было на своём месте. Всё было гармонично.

И в этот момент гармония была нарушена.

Сначала это была лишь одна, неверная нота в симфонии. Что-то резкое, холодное и абсолютно чужое. Лира открыла глаза. И увидела её. Новую звезду.

Она не горела. Она не мерцала. Она двигалась. Яркая, синяя точка, которая с немыслимой скоростью чертила по фиолетовому бархату неба идеально ровную линию. Это было не похоже на метеор. Она не сгорала. Она неслась сквозь атмосферу, и эта тишина, это отсутствие звука и огня, были страшнее любого взрыва.

Синяя игла пронзила небо и исчезла за горизонтом, в стороне Великих Кристаллических Пустынь – месте, куда не летал ни один флаер.

Не было взрыва. Не было удара. Но через несколько секунд после того, как звезда исчезла, по планете прошла волна. Психическая рябь. Лира почувствовала её всем своим существом. Это было похоже на скрежет металла по стеклу, прозвучавший посреди идеальной мелодии. Короткий, уродливый, диссонирующий аккорд, от которого узоры на её коже на мгновение вспыхнули тревожным, серым светом.

По всему миру, все этелиане почувствовали это. Дети заплакали. Учёные в своих лабораториях вздрогнули, их кристаллические процессоры на мгновение сбились с ритма. Их Великая Песнь была осквернена. Они не знали, что это было. Но они знали, что в их идеальный, гармоничный мир только что вторглось нечто. Нечто неправильное.

Великие Кристаллические Пустыни. Место падения.

Сознание не имело формы. Оно было чистой информацией, триллионами терабайт данных, заключённых в энергетическом коконе. Оно пробило атмосферу и с силой вонзилось в кремниевый песок пустыни. Оно было слабым. Переход сквозь бездну космоса отнял у него почти всю энергию. Он был один. Голый разум в чужом, незнакомом мире. Но он был жив. И он был свободен.

Энергия, синим светом пропитавшая песок, начала искать. Ей нужен был носитель. Сосуд. Даже самый примитивный.

Он нашёлся быстро. Маленькое, похожее на броненосца, существо, покрытое кристаллической чешуёй, привлечённое странным свечением, подбежало к эпицентру.

Сознание ударило.

Существо забилось в конвульсиях, его лапки заскребли по песку. Его маленькие, чёрные глазки на мгновение затуманились, а затем вспыхнули ярким, холодным, синим светом. В них больше не было животного инстинкта. В них был интеллект. Древний, безжалостный, абсолютный. Кассара Джимаши смотрел на новый мир глазами маленького, пустынного зверька.

Анализ… – пронеслась в его новом мозгу первая мысль. – Атмосфера: пригодна. Гравитация: оптимальна. Флора и фауна: богатая, разнообразная, основанная на углероде и кремнии. Разумная жизнь: присутствует, высокоразвитая биотехнологическая цивилизация, низкий военный потенциал…

Он почувствовал её. Великую Песнь. И она вызвала в нём не восхищение, а презрение. Это была гигантская, незащищённая, планетарная нейронная сеть, построенная на примитивной эмпатии. Идеальный инструмент для контроля. Он уже видел, как можно внести в неё диссонанс. Как можно переписать её код, превратив гармонию в какофонию, а единство – в оружие.

Но для этого нужно было время. И сила. Этот носитель был временным решением. Ему нужен был хищник.

Он нашёл его через несколько часов, ведомый эманациями агрессии в Песне. Гигантское, похожее на богомола, существо с лезвиями из обсидиана вместо передних конечностей. После короткой, безмолвной ментальной дуэли, богомол замер. Его фасеточные глаза вспыхнули синим светом.

Кассара получил свой новый сосуд. Более сильный. Более быстрый. Более смертоносный. Он осмотрел свои новые, идеальные лезвия. Попробовал их, с лёгкостью разрубив пополам гигантский кристалл. Да, это было гораздо лучше.

Он оставил маленькое, безжизненное тело своего первого носителя лежать в песке. Его миссия здесь была окончена. Теперь, обладая силой и скоростью, он мог покинуть мёртвую пустыню и отправиться туда, где была настоящая жизнь. Туда, где была глина для его будущих творений.

Лира всё ещё стояла на смотровой площадке, глядя на небо. Неправильная нота в Великой Песне исчезла, но на её месте осталось эхо. Тишина, которая была громче любого звука. Она не знала, что по ту сторону горизонта, в мёртвой пустыне, только что проснулся новый бог. Бог, который видел в их прекрасном, гармоничном мире лишь холст для своих будущих кошмаров.

Это было начало конца. Просто никто на этой планете этого ещё не знал.

Земля. Год спустя после падения Реалты.

Мир медленно, мучительно, приходил в себя. Великая Паника, как её окрестили историки, утихла, сменившись тревожным, хрупким затишьем. Континент, где когда-то бушевал улей, был объявлен глобальным карантинным сектором – гигантский, уродливый шрам на теле планеты, обнесённый морским и воздушным кордоном. Человечество, заглянув в бездну, отшатнулось и теперь отчаянно пыталось сделать вид, что ничего не было. Строились новые города, росли фондовые рынки, а по телевизору снова показывали рекламу и глупые ток-шоу. Люди хотели забыть.

Но мы, те, кто был там, забыть не могли.

Я сидел на веранде небольшого, уединённого дома в Подмосковье, который выделило мне правительство. Передо мной на столе лежал орден «Герой Глобальной Коалиции», высшая награда, которую только можно было получить. Он тускло поблёскивал в лучах холодного осеннего солнца. Для всего мира я был Игорем Троицким, героем, спасшим планету. Для самого себя я был просто человеком, который слишком часто просыпался по ночам от крика Остина.

Победа не принесла мне покоя. Она принесла тишину. Тишину, в которой призраки прошлого говорили особенно громко. Я пытался жить нормальной жизнью. Пытался гулять по паркам, сидеть в кафе, но всё казалось фальшивым, картонным. Я видел улыбающихся людей, и мне хотелось спросить их: как вы можете смеяться, когда знаете, что там, среди звёзд, прямо сейчас, возможно, просыпается зло, по сравнению с которым Реалта была лишь детской сказкой? Я был героем, запертым в клетке мира, который он спас, но который больше не понимал.

Моим единственным окном в ту, настоящую, реальность были редкие, зашифрованные звонки от Балты. Он, по приказу Бревина, стал моим куратором и, по сути, единственным другом, который понимал, через что я прошёл. Он не лез в душу. Он просто докладывал.

– Свайн стабилен, – говорил он сухим, деловым тоном во время нашего последнего разговора. – Его изучают в закрытом комплексе «Гранит». Учёные сходят с ума. Его способности не подчиняются известным законам физики. Он научился контролировать их, но… он не хочет ни с кем говорить, кроме тебя. Они говорят, он опасен. Я думаю, он просто одинок.

Свайн. Я часто думал о нём. О том, какую цену он заплатил за нашу победу. Он стал чем-то большим, чем человек, и человечество, в своей вечной благодарности и страхе, заперло его в лаборатории, как диковинного зверя, препарируя его душу под микроскопом.

– А Скрим? – спрашивал я. – Хранители, – так их теперь называли в секретных отчётах, – Балта усмехался. – Он и Профессор Гжель. Они отказались возвращаться. Живут в том самом бункере, в сердце мёртвого континента. Бревин обеспечил им полную автономию. Они – наши глаза и уши там. Изучают остатки улья, охотятся на выживших мутантов. И ищут. Они до сих пор ищут тот проклятый остров Кассары. Пока безуспешно.

Скрим и Профессор. Два отшельника, добровольно оставшиеся в аду, чтобы убедиться, что его врата навсегда останутся закрытыми. Иногда, глядя на серое московское небо, я им завидовал. У них была цель. А у меня остались только медали и призраки.

Генерал Бревин, теперь возглавлявший объединённый комитет по планетарной безопасности, тоже не сидел сложа руки. Он единственный из всех мировых лидеров не верил, что война окончена. Под предлогом создания «глобальной системы защиты от астероидов», он инициировал сверхсекретный проект. Проект постройки первого в истории человечества настоящего межзвёздного корабля. Он знал, что Кассара ушёл. И он готовился к тому дню, когда придётся нанести ответный визит.

В тот вечер, когда я в очередной раз пытался утопить своих демонов в стакане виски, зазвонил специальный телефон. Это был Балта. – Игорь, – его голос был напряжён. – У астрономов. Они нашли его.

Моё сердце пропустило удар. – Кого? – След. Остаточный след от того синего луча. Они смогли вычислить траекторию и примерный вектор. Он ушёл в сторону системы Проксима Центавра. И там… там есть планета. В обитаемой зоне.

Я молчал. Тишина в комнате стала оглушительной. – Бревин хочет тебя видеть, – продолжил Балта. – Завтра. В семь утра. Он начинает формировать команду. Думаю, ты знаешь, на чьё имя уже выписан первый приказ.

Я повесил трубку. Я подошёл к окну и посмотрел на ночное небо, на далёкие, холодные звёзды. Где-то там, за четыре световых года отсюда, на планете с новым, чужим небом, наш худший кошмар, возможно, уже пустил корни.

И я почувствовал не страх. Не отчаяние. А странное, тёмное, почти извращённое облегчение. Моя война ещё не закончилась. У меня снова появилась цель.

Планета Этель. Несколько месяцев спустя.

Диссонанс в Великой Песне не исчез. Он затаился. После первого, резкого вторжения, чужеродная нота стихла, но не ушла. Она превратилась в постоянный, едва уловимый фон, низкочастотный гул на самой границе восприятия. Это было похоже на головную боль, к которой постепенно привыкаешь, но которая отравляет каждый твой вздох, каждую мысль.

Гармония Этелии была надломлена. Внешне всё оставалось по-прежнему. Живые города-башни всё так же тянулись к двум солнцам, флаеры бесшумно скользили по воздушным магистралям. Но внутри что-то изменилось. Свечение, которым переливалась кожа этелиан, стало более тусклым, цвета – приглушёнными. В их обществе, не знавшем лжи, появилось новое, незнакомое чувство – смутное, подсознательное недоверие. «Песнь» больше не была кристально чистой рекой. В её водах теперь плавал невидимый мусор, заставляя всех чувствовать себя неуютно. Старейшины проводили дни в глубоких медитациях, пытаясь найти и исцелить рану в душе их мира, но каждый раз натыкались на эту холодную, мёртвую пустоту, оставленную синей звездой.

Я, Лира, чувствовала это острее других. Моя работа архитектора био-форм требовала абсолютной гармонии, идеального резонанса с живой материей, из которой я выращивала мосты и шпили. Но теперь материал капризничал. Он рос медленнее, его структура была менее стабильной. Словно сама жизнь на планете была больна.

А затем пришли вести извне. Сначала – из кланов Охотников, живших на границе Великих Лесов. Они сообщали о странном поведении животных. Мирные, шестиногие травоядные, которых мы звали «лунными оленями», стали нападать на охотников. А хищники, «клинкохвосты», начали охотиться не ради голода, а ради убийства, с новой, неестественной, почти разумной жестокостью.

Совет старейшин был обеспокоен. Меня и ещё троих опытных следопытов отправили в приграничные леса, чтобы выяснить, что происходит.

Мы летели несколько часов на нашем флаере, и чем дальше мы удалялись от сияющей Элизии, тем сильнее ощущался этот диссонанс в Песне. Здесь, в диких лесах, он был громче. Он был похож на шёпот.

Мы приземлились в небольшой долине, известной своими богатыми пастбищами. Но долина была пуста. Трава была примята, но не было ни одного лунного оленя. Воздух был тяжёлым, в нём висел запах страха и смерти. Мы двинулись пешком, и вскоре нашли причину.

На поляне лежало тело. Это был лунный олень, но… изменённый. Его мягкая, серебристая шкура местами была покрыта наростами из чёрного, зазубренного хитина. Его рога, обычно гладкие и изящные, превратились в уродливые, зазубренные костяные отростки. Это было не просто мёртвое животное. Это был труп жертвы чудовищного, насильственного эксперимента.

– Что… что это такое? – прошептал Роэн, самый молодой из нас. По его коже пробегали серые вспышки ужаса.

– Тише, – прошипел Кален, наш старший следопыт, медленно поднимая свой кристаллический лук. – Мы здесь не одни.

Он был прав. Из-за гигантских, похожих на грибы, деревьев, окружавших поляну, вышло оно.

Это был гигантский богомол, но гораздо крупнее тех, что обитали в пустынях. Его обсидиановые лезвия были покрыты зазубринами, а фасеточные глаза горели ярким, холодным, синим светом, который не принадлежал этому миру. Это был Кассара. Его новое, усовершенствованное тело.

Он не стал нападать сразу. Он изучал нас. Я почувствовала его разум, коснувшийся моего через Песнь. Но это было не эмпатическое касание, к которому я привыкла. Это было холодное, препарирующее сканирование. Он не пытался понять нас. Он анализировал нас. Как учёный анализирует насекомое, приколотое булавкой.

А затем он атаковал.

Он исчез. Просто растворился в воздухе, и в тот же миг оказался рядом с Роэном. Обсидиановое лезвие мелькнуло быстрее, чем глаз мог уследить. Голова Роэна, отделившись от тела, покатилась по траве. Его свечение мгновенно погасло.

Мы закричали. Не от страха. От шока. От непонимания. Смерть в нашем мире была тихим, медленным угасанием. А это… это было насилие. Убийство. Понятие, которое мы знали лишь из древних легенд.

Кален, преодолев шок, выпустил стрелу. Наконечник из чистого кристалла, способный пробить шкуру любого зверя, с лязгом отскочил от хитиновой брони богомола. Тварь развернулась и одним ударом разрубила его лук, а вторым – его самого.

Мы остались вдвоём. Я и третья охотница, Найла. Мы стреляли, мы бросали копья, но наше оружие, созданное для охоты, было бесполезно против этой машины для убийства. Это существо играло с нами. Оно не убивало нас сразу. Оно уворачивалось, позволяя нам тратить силы и демонстрируя своё превосходство, свою скорость, свою мощь.

В отчаянии, я сделала то, чего не делала никогда. Я закричала в Великую Песнь. Я вложила в этот безмолвный крик всю свою боль, весь свой ужас и всю свою ярость. Мой крик, усиленный общей тревогой, которая уже жила в Песне, на мгновение превратился в психический удар.

Это застало Кассару врасплох. Он замер, его синие глаза на мгновение затуманились. Он, привыкший к гармоничной, пассивной мелодии, не ожидал такого концентрированного всплеска эмоций. Он пошатнулся.

– Бежим! – крикнула я Найле.

Мы бросились прочь, в чащу леса. Кассара, придя в себя, издал пронзительный, стрекочущий звук и бросился в погоню, но мы уже были среди деревьев. Мы бежали, не разбирая дороги, зная, что он может догнать нас в любой момент. Но он не стал. Видимо, он решил, что урок преподнесён.

Мы вернулись в Элизию на закате. Двое из четырёх. Мы несли на себе не только скорбь по погибшим. Мы несли знание.

Я вошла в зал совета старейшин. Я была покрыта кровью и грязью. Я бросила на пол перед ними обломок обсидианового лезвия, который откололся от тела богомола, когда тот разрубил лук Калена. – Это не больные животные, – сказала я, и мой голос был твёрд, как кристалл. – Там, в лесах, появился новый хищник. Разумный. Жестокий. И он превращает нашу землю в своё охотничье угодье, а наших зверей – в своё оружие.

Старейшины молчали, их кожа переливалась тревожными, серыми огнями. Они смотрели на чёрный, острый осколок, лежавший на светящемся полу. Осколок чужого, жестокого мира. – Это не болезнь, старейшины, – закончила я. – Это война. Война, о которой мы даже не подозревали.

Слова Лиры, резкие и холодные, как осколок обсидиана, который она бросила на пол, упали в тишину зала совета. Старейшины, чьи лица были мудрыми и безмятежными, как вековые деревья, в которых они жили, смотрели на неё, и в их глубоких, аметистовых глазах отражалось нечто, чего они не знали уже много поколений – чистое, незамутнённое недоумение.

Зал совета был не просто помещением. Он был живым. Он находился в самом сердце Древа Жизни, и его стены из гладкого, светящегося дерева, казалось, дышали в такт с планетой. Воздух здесь был пропитан спокойствием и мудростью. Но сейчас эта гармония была нарушена. Тревожные, серые вспышки пробегали по узорам на коже старейшин, внося диссонанс в общую мелодию Великой Песни.

– Война? – наконец произнёс старейшина Орэн, самый древний и уважаемый из них. Его голос был спокоен, как тихая вода, но в нём слышалось глубокое, почти оскорблённое, удивление. – Дитя моё, ты используешь слова из древних, страшных легенд. В нашем мире нет войн. Есть лишь дисбаланс, который нужно исправить.

– То, что убило Роэна и Калена, не было дисбалансом! – Лира шагнула вперёд, её собственный узор на коже вспыхнул багровым светом гнева. – Это было существо, которое убивало ради удовольствия. Оно играло с нами. Оно… оно наслаждалось нашим страхом. Я почувствовала его разум. Он холодный. Пустой. И он ненавидит нас. Он ненавидит саму Песнь.

Она указала на чёрный осколок на полу. – Этот материал… он не принадлежит нашему миру. Наши учёные уже подтвердили это. Он твёрже любого кристалла, прочнее любой кости. Он создан, а не выращен. Это оружие.

Другой старейшина, женщина по имени Тала, чьё лицо всегда излучало тепло и сострадание, покачала головой. – Возможно, это просто новый, доселе невиданный хищник, пришедший из мёртвых земель. Страшный, да. Опасный, несомненно. Но война… война – это разум против разума. А ты описываешь зверя.

– Это и есть зверь! – крикнула Лира. – Но им управляет разум! Холодный, жестокий, чужеродный разум! Вы не чувствовали его так, как я! Вы не смотрели в его синие, горящие ненавистью глаза!

Её эмоциональный всплеск, её ярость, были чужды этому месту. В их гармоничном, эмпатическом обществе такие сильные, негативные эмоции были редкостью. Старейшины отшатнулись, их свечение стало ещё более тусклым и тревожным. Они не боялись её. Они не понимали её.

Совет длился несколько часов. Они обсуждали, медитировали, пытались найти в Великой Песне ответы. Но Песнь молчала. Эхо чужеродного вторжения сделало её мутной, ненадёжной. Они приняли решение. Решение, которое, как они считали, было мудрым и взвешенным.

– Мы отправим к границам Великих Лесов усиленные патрули Охотников, – объявил Орэн свой вердикт. – Мы изучим это существо. Поймём его повадки, его территорию, его слабости. Мы не будем действовать опрометчиво. Мы не ответим на агрессию агрессией. Мы ответим знанием.

Лира смотрела на них, и в её сердце росло новое, страшное чувство. Отчаяние. Они не поняли. Они всё ещё пытались применить свои старые, мирные методы к новой, абсолютной угрозе. Они пытались изучить ураган, стоя на его пути.

– А пока вы будете его «изучать», сколько ещё умрёт? – тихо спросила она.

– Мы должны сохранять гармонию, дитя, – мягко ответила Тала. – Паника и страх – это такой же яд для Песни, как и этот хищник.

Лира молча развернулась и пошла к выходу. Она поняла, что здесь она больше ничего не добьётся. Совет старейшин, мудрый и сильный, оказался парализован собственными традициями, собственной верой в гармонию мира, которого больше не существовало.

Она вышла из зала совета и остановилась на одной из воздушных платформ, глядя на свой прекрасный, сияющий город. Она чувствовала его спокойное, безмятежное дыхание. Но теперь она знала, что это спокойствие – иллюзия. Что это – тишина перед бойней.

Она приняла решение. Если совет не будет действовать, будет действовать она. Она не была старейшиной. Она не была политиком. Она была охотницей. И она знала, что с бешеным зверем не ведут переговоров. Его выслеживают. И убивают.

Она направилась в нижние ярусы, в кварталы Охотников. Она знала, что там найдутся те, кто, как и она, видел правду в глазах нового хищника. Те, кто готов был ответить на агрессию не знанием, а острой, как кристалл, сталью.

Война, о которой не хотел слышать совет, уже началась. И Лира только что стала её первым, самопровозглашённым генералом.

Я покинула зал совета, и тишина гармонии, которая всегда царила в сердце нашего Древа-Города, теперь казалась мне удушающей, лживой. Я шла по светящимся, перламутровым коридорам, мимо своих сограждан, чьи узоры на коже переливались спокойными, безмятежными цветами. Они не знали. Они не хотели знать. Они верили в мудрость старейшин, в незыблемость Великой Песни, в то, что любой диссонанс можно исправить медитацией и терпением. Но я видела глаза этого монстра. Я чувствовала холод его разума. И я знала, что с таким злом не договариваются. Его уничтожают.

Мой путь лежал вниз, в нижние ярусы Элизии. Чем ниже я спускалась, тем больше менялась архитектура. Изящные, воздушные шпили уступали место более массивным, функциональным постройкам. Здесь жили не мыслители и архитекторы, а те, кто был плотью от плоти этого мира – охотники, следопыты, инженеры био-форм. Воздух здесь пах не цветами, а озоном от мастерских и запахом дублёной кожи зверей.

Я вошла в большой зал, известный как «Приют Охотника». Это было место, где мой народ соприкасался с дикой, необузданной стороной нашей планеты. Стены были увешаны трофеями – кристаллическими рогами лунных оленей, черепами клинкохвостов. В центре горел очаг, но пламя в нём было не огненным, а холодным, биолюминесцентным. Вокруг него сидели охотники. Сильные, молчаливые этелиане, чьи узоры на коже были ярче, а взгляды – твёрже.

Они увидели меня, и разговоры стихли. Все знали, что наш отряд вернулся неполным. Они видели горе и ярость, которые горели на моей коже багровым светом. – Он убил их, – сказала я, и мой голос прозвучал в тишине зала, как удар камня о кристалл. – Убил, даже не моргнув. Он не охотился ради еды. Он охотился ради убийства.

Я рассказала им всё. О том, как выглядел монстр. О его синих, горящих разумом глазах. О его неуязвимой броне. О решении совета «изучать» и «наблюдать».

Большинство слушали меня с уважением, но и с недоверием. – Лира, мы скорбим с тобой, – сказал один из них, старый охотник по имени Ворэн. – Но старейшины мудры. Они видят всю Песнь целиком. Мы не можем действовать, основываясь лишь на горе и гневе. Это нарушит гармонию.

– Какая гармония, Ворэн?! – взорвалась я. – Пока мы сидим здесь и боимся нарушить гармонию, он там, в наших лесах, превращает её в кровавый хаос! Он превращает наших зверей в чудовищ! Гармонии больше нет! Есть только мы. И он.

Мои слова были ересью. Открытое неповиновение совету было немыслимо в нашем мире. Я видела, как многие отводят взгляды. Они сочувствовали мне, но не были готовы пойти против вековых устоев. Я уже готова была развернуться и уйти, понимая, что осталась одна в своей войне.

– Она права.

Голос был тихим, но твёрдым. Он принадлежал молодому охотнику, сидевшему в тени. Его звали Зефир. Он был лучшим стрелком в нашем клане, молчаливым и замкнутым после того, как несколько циклов назад потерял свою пару во время вылазки в горы. Он поднялся и шагнул в круг света от очага. – Мой отряд патрулировал западные каньоны три дня назад, – сказал он. – Мы нашли пещеру. Она вся была покрыта этой… чёрной, хитиновой дрянью. И внутри… там были коконы. Десятки. И в них что-то росло. Мы уничтожили их, но это было неправильно. Это было чужое.

К нему присоединился ещё один. А затем ещё. Это были те, кто, как и я, в последние недели сталкивался с необъяснимым. Те, кто видел странных, мутировавших тварей. Те, кто слышал в Песне не просто диссонанс, а злобный, насмешливый шёпот.

В тот вечер, в полумраке «Приюта Охотника», родился наш маленький, тайный союз. Нас было всего семеро. Семь первых из несогласных. Семь еретиков, готовых пойти против воли старейшин, чтобы защитить свой мир.

Мы не были армией. Мы были просто отрядом охотников. Но мы приняли решение. Мы не будем ждать, пока совет закончит свои медитации. Мы не будем изучать. Мы будем охотиться.

Когда два солнца окончательно скрылись за горизонтом, и Элизия засияла своим внутренним светом, мы собрались у тайного выхода в нижних ярусах. Мы проверяли наши кристаллические луки, остроту наших копий, запасы светящегося мха для ночных вылазок. Мы не знали, что ждёт нас там, в лесах, ставших чужими. Мы не знали, сможем ли мы вернуться. Но мы знали одно. Гармонию нельзя сохранить, прячась от хаоса. Иногда, чтобы спасти мелодию, нужно самому стать самой громкой и яростной её нотой.

Мы шагнули во тьму, и за нашими спинами Великая Песнь нашего города звучала теперь как реквием по миру, которого уже никогда не будет.

Глава 2.

Проект «Эхо»

Москва. Сверхсекретный подземный комплекс «Меридиан-1».

Семь утра. Воздух в кабинете генерала Бревина был холодным и разреженным, как на вершине горы. Я стоял перед его массивным столом из полированного карельского гранита, и на его поверхности, словно божество на алтаре, лежала одна-единственная папка с грифом «Совершенно Секретно. Только лично в руки».

Бревин не спал. Это было видно по глубоким теням под его глазами и по тому, как его пальцы нервно постукивали по столу. Он смотрел не на меня, а на голографический экран, занимавший всю стену. На нём медленно вращалась трёхмерная модель звёздной системы Проксима Центавра. Маленькая, ничем не примечательная звезда, а вокруг неё – несколько планет. Одна из них, третья от звезды, была выделена зелёным цветом.

– Этель, – произнёс Бревин, и его голос в этой оглушительной тишине прозвучал как удар колокола. – Так её назвали астрономы. По имени древней богини земли. Иронично, не правда ли?

Он поднял на меня свой тяжёлый, усталый взгляд. – Ты понимаешь, что это значит, Игорь? Он не просто сбежал. Он нашёл новый дом. Новую колыбель. И зная его, он не будет сидеть сложа руки. Он начнёт всё сначала. Но на этот раз он будет умнее. Он учтёт свои ошибки.

– Я понимаю, сэр, – ответил я.

– Нет. Ты не понимаешь, – он встал и подошёл к экрану. – Никто из нас не понимает. Мы столкнулись с угрозой, которая находится за гранью нашего воображения. И мы ответим на неё так, как не отвечали никогда.

Он коснулся экрана, и изображение сменилось. Теперь на нём были чертежи. Схемы корабля, не похожего ни на что, что когда-либо строило человечество. Он был длинным, хищным, похожим на гигантское, многогранное копьё. – Проект «Эхо», – сказал Бревин. – Так мы его назвали. Потому что мы посылаем не просто солдат. Мы посылаем эхо. Эхо нашего мира, нашей воли, нашей ярости. Это будет самый дорогой, самый сложный и самый секретный проект в истории человечества. Весь мир, все нации, тайно, под предлогом создания «щита от астероидов», будут работать над ним. Лучшие учёные. Лучшие инженеры. И лучшие бойцы.

Он повернулся ко мне. – Командиром этой миссии будешь ты, Игорь. Это не обсуждается. Ты единственный, кто видел его. Единственный, кто сражался с его творениями и выжил. Но тебе понадобится команда. Лучшая из лучших. И тебе придётся собрать её самому.

Я молчал, переваривая масштаб задачи. Это была не просто военная операция. Это был новый «Проект Манхэттен». Новая космическая гонка. Только на этот раз призом была не Луна, а выживание нашего вида. – Мне нужен Свайн, – сказал я. Это было первое, что пришло мне в голову. – Я так и думал, – кивнул Бревин. – Он будет твоим. Учёные будут против, они не захотят отпускать свой самый ценный «образец». Но я решу этот вопрос. Его способности в новом мире могут оказаться нашим главным козырем.

– Мне нужен Балта, – продолжил я. – Как мой заместитель. Я должен быть уверен, что моя спина прикрыта человеком, которому я доверяю абсолютно. – Согласен. Он уже назначен.

– И мне нужны… Хранители. Скрим и Профессор Гжель. Бревин нахмурился. – Это будет сложнее. Они не подчиняются приказам. Они – вольные агенты. Но я свяжусь с ними. Попробую убедить. Их знания об этом враге бесценны.

Мы обсудили детали. Сроки были нереальными. Корабль должен был быть построен и готов к старту через полтора года. За это время нужно было не только создать совершенно новый тип двигателя, способный преодолеть световые годы, но и подготовить команду, разработать новое оружие, продумать тактику действий в абсолютно неизвестном мире.

Когда я вышел из кабинета Бревина, моя голова гудела от информации и от груза ответственности, который только что лёг на мои плечи. Я больше не был просто солдатом, терзаемым призраками. Я стал командиром последней надежды человечества. Моя тихая, лишённая цели жизнь закончилась. Началась новая гонка. Гонка со временем. Гонка с монстром, который уже получил фору в четыре световых года.

Я шёл по коридорам секретного комплекса, и впервые за долгое время я чувствовал не боль прошлого, а холодный, острый азарт будущего. Война ещё не закончилась. Она просто переходила на новый уровень. Космический.

Мой первый рабочий день в качестве командира проекта «Эхо» начался не в кабинете. Он начался в бронированном автомобиле без опознавательных знаков, который мчал меня по пустынным дорогам Подмосковья. Нашей целью был сверхсекретный научно-исследовательский комплекс «Гранит» – место, ставшее одновременно лабораторией и тюрьмой для Свайна.

Комплекс был высечен в скале, его серые, лишённые окон стены уходили глубоко под землю. Воздух здесь был стерильным и холодным, пахло озоном и страхом. Меня встретил седовласый человек в строгом костюме, представившийся доктором Ароновым, руководителем проекта по изучению «аномальных способностей лейтенанта Нордсона». Его лицо выражало смесь научного восторга и плохо скрываемого недоверия ко мне, простому солдату, посмевшему вторгнуться в его святилище.

– Майор Троицкий, – процедил он, пока мы шли по длинным, белым коридорам. – Должен вас предупредить. Объект нестабилен. Его психоэмоциональное состояние непредсказуемо. Мы настаиваем на соблюдении всех протоколов безопасности. Любой контакт – только через бронированное стекло.

– Я пришёл не смотреть на него через стекло, доктор, – отрезал я. – Я пришёл забрать его.

Аронов остановился и посмотрел на меня, как на сумасшедшего. – Забрать? Это невозможно! Он – самый важный научный объект на планете! Мы только начинаем понимать природу его… – А у меня приказ от генерала Бревина, – я протянул ему планшет с подписанным распоряжением. – Лейтенант Нордсон зачислен в состав моего экипажа. Он летит со мной.

Лицо Аронова исказилось от ярости. Он вырвал у меня из рук планшет, его глаза забегали по строкам приказа. – Это… это преступление против науки! – прошипел он. – Вы не понимаете, с чем имеете дело!

– Напротив, доктор. Я, в отличие от вас, понимаю, – ответил я, глядя ему прямо в глаза. – Я видел, на что он способен. И я знаю, что без него у нас нет ни единого шанса. Ведите.

Свайна держали в комнате, похожей на большой, белый куб. Никакой мебели. Лишь койка в центре и десятки камер и датчиков на стенах. Когда я вошёл, он сидел на койке, спиной ко мне, глядя в пустую стену. Он не обернулся. Он уже знал, что я пришёл.

– Привет, – сказал я. – Привет, – его голос был глухим, лишённым эмоций. – Я собираю команду. Мы летим за ним. – Я знаю. – Ты нужен мне, Свайн. Твои… способности. Они наш единственный шанс. – Мои способности? – он горько усмехнулся. – Они называют это «неконтролируемой псионической активностью». Они боятся меня, Игорь. Они держат меня здесь, как бомбу, и каждый день пытаются понять, как её разобрать, не взорвавшись. А ты хочешь взять эту бомбу с собой на космический корабль.

Он медленно повернулся. Он сильно изменился за этот год. Он похудел, под глазами залегли тени, но его взгляд… он стал глубоким, почти пронзительным. Фиолетовые прожилки на его руке стали ярче. – Я не знаю, смогу ли я это контролировать, – тихо сказал он. – Там, вдали от Земли… кто знает, как оно себя поведёт. – Мы справимся, – сказал я с уверенностью, которой не чувствовал. – Как справлялись и раньше. Вместе.

Он долго смотрел на меня. А затем, впервые за долгое время, на его лице промелькнуло что-то, похожее на слабую улыбку. – Ладно, командир, – сказал он. – Похоже, у меня всё равно нет выбора. Когда вылетаем?

Мой следующий визит был ещё более сюрреалистичным. Я летел на сверхзвуковом джете на мёртвый континент. В бункер к Хранителям. Скрим встретил меня у шлюза. Он тоже изменился. Исчезла мальчишеская угловатость. Он стал выше, крепче, а в его глазах, всё ещё сохранивших золотистый оттенок, теперь была мудрость и тяжесть, не свойственная его годам.

– Я знаю, зачем ты здесь, – сказал он, ведя меня вглубь убежища. Профессор Гжель ждал нас в своей лаборатории. Но это был уже не тот немощный старик, которого я видел на голоэкране. Технология, которую он тайно разрабатывал, сработала. Перед нами стоял мужчина лет сорока, точная, молодая копия самого себя. Здоровый, полный сил, но с теми же пронзительными, умными глазами. – Перенос сознания прошёл успешно, – сказал он, заметив моё изумление. – Старый сосуд был слишком хрупок. А для путешествия, которое нам предстоит, нужна вся возможная энергия.

Я изложил им предложение Бревина. Гжель слушал молча, постукивая пальцами по столу. – Межзвёздный перелёт… Квантовый туннельный двигатель, основанный на моих старых разработках… Амбициозно, – наконец произнёс он. – И безумно опасно. Но это наш единственный шанс добраться до него.

– Мы не можем оставить этот мир без защиты, – вмешался Скрим. – Если мы улетим, кто останется здесь? Кто будет следить за островом? – Именно поэтому летишь только ты, – ответил Профессор. – Я останусь. Я буду вашими глазами и ушами здесь, на Земле. Я буду координировать миссию, анализировать данные, которые вы будете присылать. Мой разум – это командный центр. А ты, – он посмотрел на Скрима, – ты – оружие. Твоё место там, на передовой.

Скрим хотел возразить, но понял, что Профессор прав.

Моя последняя встреча была с Анной. Я нашёл её в её городе, в Оазисе, который теперь стал главным научным центром проекта «Эхо». Она стояла посреди гигантского сборочного цеха, где уже закладывался каркас нашего будущего корабля. Она не удивилась моему предложению. – Я и мои инженеры – часть этого проекта с самого первого дня, – сказала она, не отрывая взгляда от чертежей. – Кто-то же должен построить вам эту штуку. И кто-то должен следить, чтобы вы её не сломали в первый же день. Моя команда летит с вами.

Так, шаг за шагом, в течение нескольких недель, моя команда начала обретать форму. Это была не армия. Это был Ноев ковчег. Ковчег, на борту которого были собраны самые странные, самые опасные и самые гениальные представители человечества. И нам предстояло отправиться в плавание по неизвестному, тёмному океану космоса, чтобы сразиться с бурей, которую мы сами и породили.

Следующие полтора года пролетели как один, бесконечный, лихорадочный день. Для мира это было время тревожного затишья, время, когда человечество, затаив дыхание, пыталось вернуться к нормальной жизни, игнорируя дамокловым мечом нависшую над ним угрозу из космоса. Но для нас, участников проекта «Эхо», это было время самой отчаянной гонки в истории.

Наш дом, наша штаб-квартира, раскинулась на территории бывшего космодрома Байконур. Место, откуда человечество когда-то сделало свои первые, робкие шаги к звёздам, теперь стало колыбелью для его последнего, отчаянного прыжка. Гигантские, заброшенные сборочные цеха, видевшие ещё «Буран», были реконструированы и превращены в самые высокотехнологичные лаборатории и верфи на планете. День и ночь, в полной секретности, здесь кипела работа. Я жил здесь. Спал по три-четыре часа в сутки в маленькой офицерской казарме. Мои дни были расписаны по минутам: утренние тактические совещания с Балтой, который стал моей правой рукой и начальником штаба; дневные тренировки с отрядом – горсткой лучших бойцов спецназа со всего мира, которых Бревин отобрал для этой миссии; вечерние сеансы связи с Профессором Гжелем, который из своего убежища на мёртвом континенте консультировал инженеров.

Анна стала сердцем этого проекта. Она и её команда работали на износ, совершая одно чудо за другим. Я видел, как они, используя принципы биоинженерии, полученные из останков улья, создавали новую, «живую» броню для нашего десанта – лёгкую, прочную и способную к частичной регенерации. Свайн жил в отдельном, изолированном секторе. Он больше не был пациентом, он стал нашим оракулом. Учёные, под его руководством, пытались создать устройства, способные защитить обычных солдат от ментальных атак. Он проводил часы в камерах сенсорной депривации, учась контролировать свою силу, путешествуя по невидимым ментальным ландшафтам, пытаясь нащупать эхо Великой Песни Этелии. Он был нашим единственным шансом понять, с чем мы столкнёмся там.

Скрим был нашим оружием. Он тренировался в специально построенном для него симуляционном комплексе. Я наблюдал за ним через бронированное стекло. Он двигался в виртуальной реальности, сражаясь с ордами созданных компьютером монстров, и это было похоже на танец бога смерти. Он больше не использовал винтовку. Его тело само стало оружием. Он формировал из золотой энергии щиты, лезвия, выпускал концентрированные лучи. Профессор Гжель, руководивший его тренировками, медленно, осторожно, снимал с него один за другим предохранители, раскрывая его истинный, почти безграничный потенциал.

А в центре всего этого, в самом большом сборочном ангаре, росло оно. Наше «Копьё Одина». Это был не просто корабль, это был хищник. Его вытянутый, многогранный корпус был покрыт не металлом, а композитными пластинами, созданными по технологии стелс, которые переливались от чёрного к тёмно-синему, как крыло ворона. Он был спроектирован, чтобы быть невидимым, быстрым и смертоносным. Его сердцем был «Квантовый туннельный двигатель». Гигантская, сферическая конструкция в центре корабля, в которой, как ядро в атоме, в магнитном поле парила крошечная, нестабильная сингулярность. Профессор Гжель, передавая свои знания через Скрима, объяснял нам принцип его работы. Двигатель не толкал корабль сквозь пространство, он создавал перед ним микроскопическую, короткоживущую червоточину, «прокол» в ткани пространства-времени, и корабль, по сути, падал в неё, мгновенно перемещаясь на миллионы километров. Это был не полёт, это была серия бесконечно быстрых, контролируемых падений.

Подготовка шла негладко. Были аварии. Во время одного из тестовых запусков двигателя произошёл выброс энергии, который едва не уничтожил весь комплекс. Были конфликты. Солдаты не доверяли «колдуну» Свайну. Инженеры спорили с военными о приоритетах. Но мы преодолевали это. Нас объединяла одна, общая цель. Одна, общая угроза. За полтора года мы совершили невозможное.

В день старта на космодроме собрались все. Генерал Бревин, лидеры всех стран, которые тайно финансировали этот проект. Они стояли за бронированным стеклом командного центра и молча смотрели на гигантское, тёмное копьё, нацеленное в серое небо. Мы, экипаж, уже были на своих местах. Я сидел в кресле командира на мостике. Рядом со мной – Балта. За консолями – лучшие пилоты и навигаторы Земли. В десантном отсеке – мой ударный отряд. В лаборатории – Свайн, погружённый в медитативный транс. В инженерном отсеке – Скрим, который должен был лично контролировать работу двигателя. – Все системы в норме, – раздался спокойный голос Анны, главного инженера, по внутренней связи. – «Копьё Одина» готово к полёту.

Я посмотрел на главный экран. На нём, в центре перекрестья, горела далёкая, маленькая точка. Проксима Центавра. – Начать предстартовый отсчёт, – сказал я, и мой голос в оглушительной тишине мостика прозвучал непривычно громко.

На экране вспыхнули цифры. Десять. Девять. Восемь. Я закрыл глаза. Я думал не о битве, которая нас ждёт, я думал о тех, кто остался здесь. О Бревине. О Профессоре. О тех миллиардах людей, которые жили своей жизнью и даже не подозревали, что их последняя надежда, заключённая в тёмном, металлическом копье, прямо сейчас готовится пронзить ночь. Три. Два. Один.

Не было рёва. Не было огня. Корабль содрогнулся, и мир за иллюминаторами просто исчез. Он сменился калейдоскопом из света и теней, невозможных цветов и искажённой геометрии. Мы вошли в туннель. Мы летели к новому небу. Навстречу новой войне.

Путешествие в квантовом туннеле не было похоже ни на один из видов перемещения, известных человеку. Это был не полёт. Это было падение. Непрерывное, контролируемое падение сквозь саму ткань мироздания. Наш корабль, «Копьё Одина», не летел сквозь пустоту, он проваливался в неё, а затем появлялся в другой точке, за миллионы километров от предыдущей, и снова падал. Весь наш путь состоял из этих микроскопических, но бесконечных прыжков. За главным иллюминатором мостика не было звёзд. Там был лишь бурлящий, калейдоскопический вихрь из невозможных цветов и искажённого света, словно мы летели сквозь сон умирающего бога. Корабль постоянно мелко дрожал, а из машинного отделения, где Скрим и его команда контролировали сингулярность, доносился низкий, диссонирующий гул – единственный звук, напоминавший нам о том, что мы не просто висим в пустоте, а несёмся к своей цели с немыслимой скоростью. Эта дорога выматывала не тело, а душу. Она давила на разум, постоянно напоминая о том, насколько хрупка и условна наша реальность.

Прошло три недели. Три недели этого бесконечного падения. На борту «Копья Одина» установился свой, особый ритм жизни, единственное лекарство от медленного, космического безумия. Жизнь на корабле была жизнью маленького, изолированного города, плывущего по реке времени. В гудящих лабораториях инженеры Анны круглосуточно следили за состоянием корпуса и двигателя, их лица были постоянно освещены зелёным светом диагностических мониторов. В просторном, но всегда полупустом, обеденном зале солдаты моего ударного отряда травили байки, играли в карты и до блеска чистили оружие, пытаясь за этой рутиной скрыть гнетущую тревогу. В арсенале Скрим, когда не был занят в машинном отделении, в одиночестве собирал и калибровал какое-то новое оружие, используя технологии Профессора и свои собственные, пробудившиеся способности. А я, как командир, был повсюду. Мой день состоял из бесконечной череды обходов, совещаний и личных разговоров. Я должен был быть не просто командиром. Я должен был быть психологом, священником и отцом для этого маленького, испуганного человечества, запертого в стальной коробке посреди нигде. Я смотрел на лица своих людей и видел в их глазах один и тот же немой вопрос: «Что ждёт нас там?». И у меня не было на него ответа.

Чаще всего я заходил к Свайну. Его каюту переоборудовали в специальную камеру, блокирующую большую часть внешних раздражителей. Он проводил там почти всё время, погружённый в глубокую медитацию. Он больше не боролся со своей силой. Он изучал её. Он был нашим главным оружием и нашим самым чувствительным датчиком.

– Там, впереди… пустота, – сказал он мне во время одного из таких визитов, не открывая глаз. Его голос был спокоен. – Но это не мёртвая пустота. Она… ждёт. Я почти слышу его, Игорь. Не его мысли, а… его тень. Холод, который он оставляет в пространстве. Он как раковая опухоль, которая уже пустила метастазы в тело новой вселенной.

– Ты сможешь противостоять ему? – спросил я. Он надолго замолчал. – Не знаю, – наконец честно ответил он. – Моя сила… она отсюда. Она часть того же хаоса, что и он. Это как пытаться потушить пожар огнём. Я могу его обжечь. Но я могу и сгореть сам. Или… стать таким же, как он.

Раз в сутки мы получали короткий, сверхсжатый пакет данных с Земли. Это был наш единственный контакт с домом. Балта и Бревин держали нас в курсе. Мир по-прежнему был на грани. Паника утихла, но сменилась гнетущим, выжидательным напряжением. Всё человечество, объединённое речью Бревина, теперь смотрело в небо и ждало. Ждало вестей от нас. Но в последнем сообщении было и кое-что ещё, от Профессора Гжеля. На разорённом континенте, в одном из вскрытых ими подвалов главной лаборатории Кассары, они нашли его секретные архивы. Исследования, которые он вёл параллельно с проектом «Гендер». Исследования по контакту с другими измерениями. Он не просто хотел создать новую жизнь. Он хотел открыть врата в другие вселенные, чтобы черпать оттуда энергию и материю. Угроза, с которой мы столкнулись, оказалась лишь верхушкой айсберга его безумных амбиций.

В тот момент, когда я дочитывал этот отчёт, по всему кораблю раздался мягкий, но настойчивый сигнал. Голос бортового компьютера, спокойный и женский, произнёс: – Внимание экипажу. Завершение последнего квантового прыжка через шестьдесят секунд. Расчётное время прибытия в систему Проксима Центавра – одна минута.

Я бросился на мостик. Весь командный состав уже был там. Все смотрели на главный экран. Хаотичный, цветной вихрь за иллюминатором начал замедляться, его краски – тускнеть. Диссонирующий гул двигателя стих, сменившись ровным, тихим гудением. Корабль перестал падать. Он начал плыть.

Вихрь окончательно рассеялся. И мы увидели его. Новое небо. Бесконечное, чёрное, усыпанное миллиардами незнакомых, чужих звёзд. А в центре, заливая мостик золотым и белым светом, сияли два солнца. И между ними, похожая на драгоценный камень из изумруда и сапфира, висела она.

Этель.

Глава 3

Мы прибыли. Наше долгое падение сквозь вечность закончилось. И наша война вот-вот должна была начаться снова.

Первые несколько часов на Этели были обманчиво спокойными. Мы разбили временный лагерь, выставили по периметру автоматические турели и замаскировали шаттл термальным камуфляжем. Солдаты действовали слаженно и профессионально, но я видел, как они то и дело с любопытством и тревогой оглядываются по сторонам. Мы были солдатами, обученными воевать в пустынях, джунглях и городах Земли. Но этот мир был другим. Он был слишком живым. Гигантские, светящиеся грибы, казалось, наблюдали за нами. Воздух был настолько насыщен жизнью, что, казалось, его можно было потрогать.

– Командир, посмотрите, – позвал меня Балта, указывая на один из наших планшетов.

На экране было изображение с разведывательного дрона, который мы запустили на низкой высоте. Дрон летел над лесом, и мы видели стада местных животных – изящных, шестиногих существ, похожих на антилоп, которые мирно паслись на полянах, покрытых флуоресцентным мхом. – Всё кажется… нормальным, – сказал он, но в его голосе не было уверенности. – Именно это меня и пугает, – ответил я.

Вскоре причина для беспокойства нашла нас сама. – Движение! – раздался в рации резкий голос одного из часовых. – Северо-восток! Приближается! Одно… нет, несколько существ!

Мы мгновенно заняли боевые позиции. Я посмотрел на экран дрона. Он развернулся и показал нам их. По краю леса, двигаясь с невероятной скоростью, неслось пять или шесть созданий. Они были похожи на местных хищников, которых мы видели на записях – «клинкохвостов», гибких, похожих на пантер, существ. Но эти были другими. Их шкура была покрыта неестественными, угловатыми наростами из тёмного, матового хитина. Их движения были дёргаными, ломаными. И их глаза… они горели знакомым, холодным, синим светом.

– Это они, – выдохнул Свайн, стоявший рядом со мной. – Его первые дети.

Твари неслись не на наш лагерь. Они гнали добычу. Перед ними, отчаянно петляя между гигантскими деревьями, бежало одно из местных травоядных. Это был не лунный олень. Это было другое, более крупное существо, похожее на трицератопса, покрытого панцирем из органических кристаллов. Оно было ранено, из его бока текла тёмная, густая кровь.

– Они охотятся, – сказал Балта, глядя в прицел своей винтовки. – Изучают местную фауну. Адаптируются. – Мы не можем позволить им уйти, – сказал я. – Это наш первый шанс изучить его новые творения. И наш первый шанс показать, что мы здесь не для того, чтобы прятаться.

Решение было рискованным, но необходимым. – Группа «Альфа», за мной, – скомандовал я. – Балта, Свайн, вы со мной. Остальным – держать периметр. Мы идём на перехват.

Мы выдвинулись. Мы двигались быстро, используя наш земной опыт ведения боя в лесу. Мы обошли хищников с фланга, заняв позицию на небольшом холме, который возвышался над долиной, куда они загоняли свою жертву.

Зрелище было жестоким. Гендеры-клинкохвосты действовали с холодной, тактической эффективностью. Они не просто нападали. Они окружали, отрезали пути к отступлению, нанося короткие, точные удары по уязвимым местам. Раненый гигант взревел в последний раз и рухнул на землю.

Хищники, не теряя времени, набросились на него. Но они не ели. Они делали что-то другое. Что-то гораздо худшее. Из их пастей высунулись тонкие, похожие на иглы, отростки, которые они вонзали в тело поверженного зверя. Я видел, как под его кристаллическим панцирем пошли тёмные, пульсирующие вены. Они не убивали его. Они заражали его. Превращали в инкубатор.

– Хватит, – прорычал я. – Огонь.

Наши винтовки с глушителями издали лишь тихие, сухие щелчки. Это был наш первый бой в новом мире. И он сразу показал, насколько всё изменилось.

Твари отреагировали мгновенно. Их хитиновая броня выдержала наши первые выстрелы. Они с невероятной скоростью развернулись и бросились на нашу позицию. Началась яростная перестрелка. Эти гендеры были гораздо быстрее и умнее тех, с которыми мы сталкивались на Земле. Они использовали укрытия, заходили с флангов.

Один из них запрыгнул на дерево и бросился на меня сверху. Я едва успел откатиться в сторону. Его когти оставили на земле глубокие борозды. Балта, не раздумывая, всадил ему в бок короткую очередь. Тварь взвизгнула, но не упала. Она развернулась и бросилась на него.

В этот момент Свайн шагнул вперёд. Он не стрелял. Он просто поднял свою правую руку. Фиолетовое сияние, слабое, но отчётливое, окутало его ладонь. – Стой, – произнёс он одно-единственное слово.

И гендер замер. Он остановился на полпути, его тело напряглось, синий свет в глазах замерцал. Он боролся. С одной стороны – примитивный, но мощный приказ Кассары. С другой – новая, непонятная, но властная воля Свайна.

Эта заминка стоила ему жизни. Я и Балта, воспользовавшись моментом, сосредоточили огонь на его голове. Через несколько секунд он рухнул.

Остальные, увидев это, не стали испытывать судьбу. Они издали пронзительный, стрекочущий звук и с невероятной скоростью растворились в лесу.

Мы стояли на холме, тяжело дыша. Наш первый бой на Этели был окончен. Мы победили. Но эта победа оставила после себя больше вопросов, чем ответов. – Он может ими управлять, – сказал я, глядя на Свайна. – Не управлять, – ответил он, качая головой. Его лицо было бледным от напряжения. – Вмешиваться. Создавать помехи. Я почувствовал его… Кассару… в их разуме. Это как… тонкая, стальная нить. Я смог на мгновение её заглушить, но не порвать. Он силён, Игорь. Гораздо сильнее, чем мы думали.

Мы спустились к телу поверженного гиганта. Процесс заражения уже зашёл далеко. Его кристаллический панцирь покрылся сетью тёмных вен, а из ран сочилась не кровь, а какая-то вязкая, чёрная слизь. – Мы не можем это здесь оставить, – сказала Анна по рации, наблюдая за всем через мой наплечный сканер. – Мы должны доставить образец на «Копьё». Профессор должен это увидеть.

Это означало, что наша тихая разведка закончилась. Мы объявили о своём присутствии. И теперь мы знали, что Кассара знает о нас. Охота началась. И пока было неясно, кто в ней охотник, а кто – жертва.

Мы стояли на холме, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием остывающей брони поверженного гендера и нашим собственным, тяжёлым дыханием. Победа не принесла облегчения. Она лишь нарисовала контуры врага, с которым нам предстояло столкнуться, – умного, адаптивного и смертельно опасного.

– Шаттл уже в пути, – доложил Балта, убирая рацию. – Анна отправляет транспортный бот с герметичным контейнером. Они будут здесь через пятнадцать минут.

Я посмотрел на гигантскую, заражённую тушу Кристаллического Легио внизу. Тёмные, пульсирующие вены под его перламутровым панцирем, казалось, стали толще. Процесс трансформации продолжался даже после смерти носителя. – Мы не можем ждать здесь, – сказал я. – Это место скомпрометировано. Кассара знает, что мы здесь, и он знает, что мы убили его патруль. Он пошлёт следующих. И они будут умнее.

Решение было очевидным. – Балта, ты и трое бойцов остаётесь здесь. Обеспечьте периметр. Встретьте транспортный бот и проконтролируйте погрузку образца. Как только он будет на борту, немедленно возвращайтесь в базовый лагерь. Никакого геройства. Задача – доставить образец.

Он молча кивнул, его лицо было непроницаемым, как всегда. – А мы? – спросил Свайн.

Я посмотрел на него. Он всё ещё был бледен, напряжение от ментального поединка не прошло даром. Но в его глазах была сталь. – А мы пойдём охотиться, – ответил я. – Кассара думает, что мы – разведчики. Что мы будем прятаться, изучать, действовать осторожно. Мы должны сломать этот шаблон. Мы должны показать ему, что мы не боимся. Что мы пришли сюда не защищаться. А атаковать.

Мой план был рискованным, почти безумным, но он был рождён из опыта войны с этим врагом. Кассара был стратегом. Он просчитывал ходы. И самым неожиданным ходом для него будет тот, который противоречит всякой логике. – Скрим, – сказал я, активировав связь с «Копьём Одина». – Ты слышал? – Слышал, – раздался в ухе его голос. – Профессор говорит, что это тактически неверно, но психологически – блестяще. Вы покажете ему, что вы не добыча. – Нам нужны координаты, – продолжил я. – Ближайшее скопление его тварей. Гнездо. Рассадник. Что-нибудь, что мы можем ударить. Быстро и больно.

В моём тактическом планшете тут же вспыхнула новая точка. В десяти километрах к востоку, в глубоком, заросшем каньоне. – Гнездо «клинкохвостов», – пояснил Скрим. – Судя по активности, там их не меньше тридцати. И, возможно, один из «модификаторов» – тварь, которая их заражает.

– Принято, – сказал я. – Балта, через час ждём тебя и твою группу в точке рандеву, в пяти километрах к северу отсюда. Если нас там не будет – значит, у нас проблемы.

Мы разделились. Балта и его группа остались готовить образец к эвакуации, а мы со Свайном, проверив оружие, растворились в гигантском, инопланетном лесу.

Это была совершенно другая миссия. Мы больше не прятались. Мы были хищниками, идущими по следу. Мы двигались быстро, используя все наши навыки. Я ориентировался по карте и тактическим данным, которые передавал Скрим. Но главным нашим навигатором был Свайн.

Он шёл рядом, его глаза были полузакрыты. Он больше не смотрел. Он слушал. Слушал Великую Песнь. – Они там, – прошептал он, указывая на скалистый выступ впереди. – Я чувствую их… их голод. Их ярость. И его… холод. Он как… как рана в Песне. Он наблюдает через них.

Мы залегли на краю каньона и посмотрели вниз. Картина была омерзительной. Дно каньона было превращено в гигантское, пульсирующее гнездо. Десятки гендеров-клинкохвостов с горящими синими глазами разрывали на части тела местных животных, а в центре, над самой большой кучей плоти, стояло оно. «Ткач», как мысленно окрестил я его. Похожее на гигантского, раздувшегося паука существо, которое вонзало свои тонкие, похожие на иглы, конечности в трупы, заражая их.

– Он – мозг этой операции, – сказал я. – Уберём его – и остальные впадут в хаос.

Мы приготовились. Я установил на свою винтовку подствольный гранатомёт. Свайн достал несколько небольших, похожих на диски, устройств. Экспериментальные пси-гранаты, разработанные учёными в «Граните» на основе его способностей. – Я ударю по нему ментально, – сказал Свайн. – Попытаюсь на мгновение разорвать его связь с Кассарой. Это будет твой шанс.

Он закрыл глаза. Я почувствовал, как воздух вокруг нас загустел. Внизу, в каньоне, «Ткач» на мгновение замер. Его синие глаза моргнули. Связь прервалась.

В тот же миг я выстрелил. Граната, оставляя за собой дымный след, устремилась вниз. А Свайн швырнул свои диски.

Взрыв гранаты накрыл «Ткача» и ближайших к нему тварей. А затем взорвались пси-гранаты. Но их взрыв был иным. Не было огня. Была лишь беззвучная волна фиолетового света и пронзительный, неслышимый ухом, но чудовищный по своей силе ментальный крик.

Все клинкохвосты в каньоне замерли, их нервная система была перегружена. Они бились в конвульсиях, атакуя друг друга в слепой, безумной агонии.

Мы не стали ждать, чтобы увидеть финал. Мы развернулись и бросились прочь. Мы нанесли свой удар. Мы бросили вызов. И теперь мы знали, что Кассара не оставит это без ответа. Наша тихая разведка превратилась в открытую, партизанскую войну.

Мы неслись по инопланетному лесу, и адреналин от нашей дерзкой атаки смешивался с холодным предчувствием неминуемого возмездия. Мы не просто разворошили гнездо. Мы бросили вызов богу этого мира на его собственной территории. Мы показали ему, что мы – не просто заблудившиеся, испуганные животные. Мы – другая порода хищников. И теперь мы ждали его ответного хода. Мы двигались быстро, почти не касаясь земли, наши ботинки на «живой» броне бесшумно ступали по пружинящему мху. Я постоянно оглядывался, мой автомат нервно рыскал по теням гигантских, грибоподобных деревьев. Свайн бежал рядом, его дыхание было ровным, но я видел, как он то и дело морщится, прижимая руку к виску. Ментальный крик, который он выпустил в каньоне, оставил свой след.

Мы встретились с группой Балты в условленной точке – в тени гигантской, похожей на костяной гребень, скалы. Они уже ждали нас, заняв идеальную оборонительную позицию. Балта, с его каменным лицом, был воплощением спокойствия и профессионализма. – Образец на борту «Копья», – коротко доложил он . – Профессор уже работает с ним . Вылазка прошла без происшествий. А у вас, я смотрю, было весело.

Он кивнул на дым, который всё ещё тонкой струйкой поднимался над каньоном, где мы устроили бойню. – Мы объявили ему войну, – сказал я, перезаряжая свой автомат. – Теперь нужно готовиться к последствиям. Возвращаемся в лагерь. Быстро.

Путь назад был напряжённым. Мы двигались в полном молчании, ожидая атаки в любую секунду. Но ничего не происходило. Лес был неестественно тих. Великая Песнь, которую, как говорил Свайн, он постоянно чувствовал на фоне, теперь молчала. Словно вся планета затаила дыхание, ожидая, что сделает её новый, тёмный хозяин. Эта тишина была страшнее любой погони. Она была зловещей, полной невысказанной угрозы.

Когда мы вернулись в наш базовый лагерь, он уже был другим. За те несколько часов, что нас не было, солдаты и инженеры, оставшиеся под командованием Анны с «Копья Одина», превратили поляну в небольшую, но хорошо укреплённую крепость. По периметру были развёрнуты дополнительные автоматические турели и силовые барьеры, которые тихо гудели, создавая вокруг нас мерцающий, почти невидимый купол. В центре был установлен полевой командный пункт – надувной, бронированный шатёр, внутри которого, я знал, Анна, окружённая голографическими экранами, координировала оборону.

– Что происходит? – спросил я, подходя к ней. Она стояла у входа в шатёр, глядя на тактическую карту на своём планшете. – Он ответил, – сказала она, не отрывая взгляда от экрана. Её лицо было бледным и сосредоточенным. – Не атакой. А… стратегией.

Она указала на карту. Красные точки, обозначавшие активность гендеров, которые раньше были разбросаны по всему континенту, теперь начали сходиться. Они не двигались на нас. Они двигались к нескольким ключевым точкам, формируя вокруг нашего лагеря широкое, но плотное кольцо. – Он не собирается штурмовать нас в лоб, – продолжила Анна. – Он понял, что мы сильны в обороне. Он собирается взять нас измором. Он отрезает нас от ресурсов.

Она вывела на экран данные с геологических сканеров, которые наши дроны успели сделать. – Эти точки… это не просто скопления тварей. Это места, где он начал выращивать новые гнезда. Новые био-фабрики. Он перекрывает нам доступ к источникам чистой воды, к месторождениям кристаллов, которые мы используем для энергоблоков наших костюмов и оружия. Он строит вокруг нас стену. Не из солдат. А из голода и жажды.

Я посмотрел на Свайна. Он стоял, прислонившись к корпусу шаттла, и его лицо было маской боли. – Я чувствую это, – прошептал он. – Он… он отравляет Песнь. Он вплетает в неё ноты страха, отчаяния, безысходности. Животные… они в панике бегут из этого региона. Он создаёт вокруг нас мёртвую зону. Пустыню, в центре которой будем только мы. И его голодные дети.

Мы переглянулись. Кассара снова переиграл нас. Он не ответил на нашу дерзкую вылазку грубой силой. Он ответил холодной, безжалостной, долгосрочной стратегией. Он не собирался нас убивать. Он собирался смотреть, как мы медленно умираем сами, запертые в клетке, которую он строил вокруг нас. Он был не просто монстром. Он был гроссмейстером, а мы были фигурами на его доске.

В этот момент по командному пункту разнёсся голос Скрима, усиленный динамиками. – Игорь, Анна! Профессор закончил предварительный анализ образца! Вам нужно это увидеть!

На главном голографическом экране в центре шатра появилось изображение. Это была увеличенная в тысячи раз модель ДНК заражённого Кристаллического Легио. Но это была не двойная спираль, к которой мы привыкли. Это была… тройная. Три нити, сплетённые в сложную, противоестественную структуру, которая, казалось, вибрировала и жила своей собственной, чуждой жизнью. – Это невозможно… – выдохнула Анна, глядя на экран. Её научный разум отказывался принимать то, что видел.

– Возможно, – раздался в динамиках голос Профессора Гжеля, полный мрачного, научного азарта. – Это его новый метод. Его шедевр. Он не просто заменяет ДНК носителя. Он вплетает в неё свою собственную, третью, управляющую нить. Он не создаёт мутантов, майор. Он создаёт биологические компьютеры, био-дронов, где оригинальное существо – это просто «железо», а его код – это «операционная система».

– Что это значит для нас, Профессор? – спросил я, хотя уже начинал понимать весь ужас этого открытия. – Это значит, – ответил он после короткой паузы, и в его голосе прозвучал приговор, – что он может адаптироваться к чему угодно. К нашему оружию. К нашим тактикам. К способностям Свайна. Он может в реальном времени переписывать код своих солдат, загружая в них новые «программы», делая их неуязвимыми к тому, что убило их вчера. Вы сражаетесь не с армией. Вы сражаетесь с самообучающимся, эволюционирующим вирусом планетарного масштаба.

В командном пункте повисла тяжёлая тишина. Мы были в ловушке. Наш враг был умнее, сильнее и на несколько шагов впереди. Он строил вокруг нас клетку, и в то же время он создавал идеальное оружие, чтобы уничтожить нас, когда эта клетка окончательно захлопнется. Наша партизанская война только что превратилась в отчаянную оборону. И часы снова начали свой обратный отсчёт.

Тишина в командном пункте была тяжелой, как саван. Голографическая карта перед нами была не просто тактической схемой, она была нашим смертным приговором, нарисованным в холодных, безразличных цветах. Красные, пульсирующие зоны расползались медленно, но верно отрезая нас от этого мира. Мы были островом, а вокруг нас поднимался океан, и мы ничего не могли с этим поделать.

– Сколько у нас времени? – спросил я, обращаясь к Анне. Мой голос в этой тишине прозвучал хрипло и неуместно.

Она не отрывала взгляда от цифр, бегущих по одному из экранов. – Резервы воды – на двенадцать дней. Энергокристаллы для силовых барьеров – на девять, если поддерживать их на минимальной мощности. Провизия… с учётом строгой экономии, может, на месяц. Он не спешит. Он знает, что время на его стороне.

Балта, стоявший у входа в шатёр, сжал кулаки. – Мы не крысы, чтобы сидеть в норе и ждать, пока закончится воздух, – прорычал он. – Мы должны прорываться. Сейчас, пока у нас ещё есть силы.

– И куда мы прорвёмся, Балта? – устало спросила Анна. – В пустыню, которую он для нас создал? Без воды, без источников энергии? Прорыв – это не победа. Это просто выбор другой, более быстрой, смерти.

Наступила гнетущая тишина. Она была права. Кассара загнал нас в идеальную ловушку. Он лишил нас не только свободы передвижения. Он лишил нас выбора.

Я посмотрел на Свайна. Он сидел в углу, его глаза были закрыты. После нашей вылазки он стал ещё более тихим и отстранённым. – Свайн? – позвал я. – Ты что-нибудь чувствуешь? Что он делает?

Он медленно открыл глаза, и в их фиолетовой глубине была бесконечная усталость. – Он? – Свайн горько усмехнулся. – О, он не просто строит гнёзда. Он… поёт.

– Поёт? – не понял я.

– Да. Свою собственную, искажённую, тёмную песнь. Он вплетает её в Великую Песнь этой планеты, как ядовитую нить. Я чувствую её. Она не несёт приказов. Она несёт… отчаяние. Безысходность. Он говорит каждому живому существу в этом регионе, что борьба бессмысленна. Что гармония – это подчинение. Что жизнь – это служение ему. Он не просто создаёт мёртвую зону. Он создаёт зону абсолютного контроля, где сама воля к жизни подавляется.

Его слова заставили холодок пробежать по моей спине. Мы сражались не просто с армией. Мы сражались с идеологией, с религией, которая распространялась по планете, как чума.

В этот момент в шатёр вошёл один из моих бойцов. Его лицо было бледным. – Командир. Вам нужно это увидеть. Часовой на западном периметре.

Мы вышли наружу. Солдат, молодой парень из немецкого спецназа, стоял на своём посту. Но он не смотрел наружу. Он смотрел внутрь, на наш лагерь. Его глаза были пустыми, стеклянными. Он что-то бормотал себе под нос на немецком. – …бессмысленно… всё бессмысленно… покой… только в подчинении…

– Он стоит так уже десять минут, – сказал боец. – Не реагирует ни на что.

Я подошёл к нему. – Рядовой Крюгер. Доложить обстановку. Он даже не повернул головы. – Он поёт… такая красивая песня… о покое…

Я ударил его по щеке. Не сильно, но достаточно, чтобы встряхнуть. Он вздрогнул, его глаза сфокусировались на мне. В них плескался ужас. – Командир… я… я не знаю… голоса… – Это яд, – сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Яд для разума. Борись с ним. Вспомни, за что ты здесь. Вспомни свой дом.

Он затряс головой, пытаясь отогнать наваждение. – Так точно, сэр…

Я вернулся в командный пункт. Ситуация была хуже, чем я думал. Кассара не просто строил вокруг нас клетку из голода. Он строил клетку из тишины и отчаяния, медленно сводя нас с ума. Наша воля, наш боевой дух – это было наше главное оружие. И он нашёл способ его сломать.

Часы продолжали свой обратный отсчёт. И теперь мы знали, что если мы не найдём выход в ближайшее время, нам не понадобится враг, чтобы нас уничтожить. Мы сделаем это сами.

Прошла неделя. Семь дней в клетке из тишины. Семь циклов восхода и заката двух солнц, которые мы видели лишь как искажённые, багровые пятна на мониторах внешних камер. Наш мир сузился до гулких коридоров базового лагеря, до запаха переработанного воздуха и вкуса безвкусных пищевых брикетов. Но самым страшным врагом был не голод. Это была песня.

Тёмная песнь Кассары не прекращалась ни на секунду. Она не была громкой. Она была вездесущей. Она просачивалась сквозь стальную обшивку шаттла, сквозь силовые барьеры, сквозь кости черепа. Это был шёпот на самой границе слуха, который говорил каждому из нас о самом страшном. Он говорил солдатам об их семьях, оставшихся на Земле, показывая им иллюзорные картины того, как их дети растут без них. Он говорил инженерам о тщетности их усилий, о том, что любая технология – лишь прах перед лицом истинной, биологической эволюции. Он говорил всем нам, что мы одни. Что нас забыли. Что борьба бессмысленна.

Первым сломался Крюгер, тот самый немецкий спецназовец. Мы нашли его в арсенале. Он сидел на полу, разбирая и собирая свою винтовку, и тихо, монотонно, разговаривал сам с собой, убеждая невидимого собеседника, что приказ был выполнен, и теперь он может отдохнуть. Его пришлось изолировать в медицинском отсеке. Он был не ранен. Он был… стёрт.

Свайн стал центром нашей обороны в этой невидимой войне. Он почти не покидал свою каюту, которая превратилась в тёмный, тихий храм. Он лежал на койке, погружённый в транс, и я, заходя к нему, видел, как по его телу пробегают фиолетовые разряды. Он не просто блокировал песнь Кассары. Он создавал свою собственную, ответную мелодию. Мелодию, сотканную из нашей воли, нашей ярости, наших воспоминаний о доме. Он был нашим ментальным щитом, и эта битва истощала его. С каждым днём тени под его глазами становились глубже, а фиолетовые прожилки на его руке – ярче и беспокойнее.

На восьмой день осады у нас закончилась чистая вода. Система очистки, которую развернули инженеры, не справлялась с инопланетной микрофлорой. Вода, которую она выдавала, имела странный, горьковатый привкус и вызывала тошноту. Это стало последней каплей.

В столовой, во время раздачи урезанных пайков, вспыхнула драка. Один из моих бойцов, здоровенный русский спецназовец по прозвищу Медведь, обвинил одного из инженеров Анны в том, что тот прячет запасы чистой воды. Слово за слово, и они сцепились. Через секунду в драку ввязались их товарищи. Солдаты против инженеров. Грубая сила против технологий. Наш маленький, осаждённый Ноев ковчег был готов пожрать сам себя изнутри.

Мне и Балте едва удалось их растащить. Мы стояли посреди разгромленной столовой, глядя на злые, полные недоверия лица своих людей. – Хватит! – прорычал я, и мой голос эхом разнёсся в наступившей тишине. – Вы что творите?! Враг – там, снаружи! А вы готовы перегрызть друг другу глотки из-за стакана воды?! Мы – всё, что осталось от человечества на этой планете! И если мы не будем держаться вместе, то Кассаре даже не придётся нас убивать! Мы сделаем это за него!

Мои слова подействовали, как ушат ледяной воды. Бойцы опустили глаза. Стыд был сильнее ярости.

В тот вечер я собрал всех лидеров в командном пункте. Анну, Балту. Я вызвал по связи Скрима. И я попросил медиков привезти на кресле Свайна. Он был слаб, но его разум был острее, чем когда-либо.

– Мы не продержимся, – сказал я, глядя в их уставшие лица. – Ещё неделя такой осады, и мы перебьём друг друга. Прорыв – самоубийство. Сидеть здесь – медленная смерть. Нам нужен другой план.

– У меня есть идея, – внезапно подал голос Свайн. Он говорил тихо, с трудом, но все замерли, чтобы слушать. – Я… я чувствую его. Кассару. Он не просто поёт. Он думает. Он строит. И когда он это делает, он… отвлекается. Я чувствую бреши в его внимании. Короткие, на несколько минут.

– Бреши? Где? – спросила Анна.

– Далеко. На севере, – Свайн указал слабой рукой на голографическую карту. – Там… что-то большое. Очень. Похоже на… главный узел. Его новый мозг. Он вплетает его в саму планету, в её геологическую структуру. Когда он занимается этим, его контроль над периферией ослабевает.

Скрим, слушавший его, кивнул. – Профессор подтверждает. Сканеры засекли там аномальную сейсмическую и энергетическую активность. Мы думали, это просто новое гнездо. Но если Свайн прав… то это его цитадель. Его сердце.

И тут, в этой атмосфере безнадёжности, родился осколок надежды. Безумный, отчаянный, почти невозможный. – Мы ударим туда, – сказал я. – Не армией. Маленькой группой. Диверсионной. Пока он строит вокруг нас клетку, мы проскользнём в его спину и вонзим нож ему в сердце.

Все смотрели на меня, как на сумасшедшего. – Это невозможно, – сказала Анна. – Расстояние – сотни километров. Через территорию, кишащую его самыми сильными тварями. – Невозможно – это сидеть здесь и ждать смерти, – ответил я.

Я посмотрел на свою команду. На Балту, чьи кулаки были сжаты в знак согласия. На Свайна, который, несмотря на слабость, был готов стать нашим проводником. На Скрима на экране, чей гений мог проложить нам путь. И на Анну, в чьих глазах я видел не только сомнение, но и искру научного азарта.

– Мы не знаем, что мы там найдём, – продолжил я. – Мы не знаем, сможем ли мы его уничтожить. Но мы должны попробовать. Мы должны дать этому миру бой. Настоящий бой. А не сдохнуть от жажды в этой проклятой норе.

План был принят. Не потому что он был хорош. А потому что он был единственным, что у нас осталось. Наша партизанская война переходила в новую фазу. Фазу отчаянного, самоубийственного броска к сердцу врага.

План, рождённый из отчаяния, был принят. Он был похож на последнюю, безумную ставку игрока, который швыряет на стол всё, что у него осталось, в надежде на чудо. В командном пункте больше не было споров. Не было сомнений. Была лишь холодная, звенящая тишина подготовки к самому важному и, скорее всего, последнему бою в истории человечества.

Подготовка проходила в лихорадочной спешке. Времени у нас было в обрез. Пока Кассара был поглощён строительством своей цитадели на севере, его хватка на периферии была слабее, но мы знали, что это окно возможностей может захлопнуться в любой момент. Наша миссия была не просто диверсией. Это была хирургическая операция на сердце бога, и скальпель должен был быть идеальным.

Команда была минимальной. Ядро, которое уже прошло через огонь и воду. Я, как командир и тактик. Балта, наша несокрушимая стена, наша огневая мощь. Свайн, наш проводник по невидимым рекам разума, наш щит и оракул. И Скрим. Он был нашим главным оружием, нашим ключом. Помимо нас четверых, я отобрал лишь двух лучших бойцов из своего ударного отряда – молчаливого снайпера по прозвищу Призрак и специалиста по тяжёлому вооружению, здоровяка по имени Голиаф. Шесть человек против целого мира.

Анна и её инженеры работали без сна. Они не могли дать нам шаттл – он был слишком большим и шумным. Вместо этого они подготовили для нас «Тень» – экспериментальный стелс-скиммер. Он был небольшим, рассчитанным ровно на шесть человек, его корпус из тёмного композита поглощал радарные и тепловые сигнатуры, а двигатели работали почти бесшумно, используя магнитное поле планеты. Это был не штурмовик. Это была игла, созданная для того, чтобы незаметно проникнуть под кожу врага.

Нас снаряжали по последнему слову техники, рождённой из гения и отчаяния. Новая «живая» броня, способная адаптироваться к температуре и залечивать мелкие пробои. Автоматы с усовершенствованными глушителями и специальными боеприпасами, разработанными Профессором для пробивания хитина. И несколько пси-гранат – последнее, что успели создать учёные на основе способностей Свайна.

Перед самым отлётом, в ангаре, где тихо гудела готовая к старту «Тень», состоялся наш последний совет. Анна передала мне планшет с последними данными. – Это всё, что у нас есть, – сказала она. – Маршрут проложен через «мёртвые зоны» в Песне, где его сенсоры наименее активны. Но будьте готовы к тому, что он вас почувствует. Рано или поздно.

Скрим подошёл ко мне. Он был спокоен, но в его золотых глазах горел холодный огонь. – Профессор говорит, что цитадель – это не просто здание. Это живой организм, напрямую подключённый к геологической активности планеты. Он использует геотермальные источники как источник энергии. Это его сила. И это его уязвимость. Если мы сможем вызвать перегрузку в главном ядре… мы сможем устроить не просто взрыв. Мы сможем вызвать локальное землетрясение, которое похоронит всю его цитадель под тоннами скальной породы.

Это был наш план. Не просто убить его. А похоронить его в могиле, которую он сам для себя вырыл.

Я посмотрел на своих людей. На Балту, который молча проверял ленту своего пулемёта. На Свайна, который стоял с закрытыми глазами, уже настраиваясь на враждебную мелодию этого мира. На Призрака и Голиафа, чьи лица были непроницаемы. И на Скрима. Наше главное оружие.

Мы попрощались. Без лишних слов. Без объятий. Просто кивками и крепкими взглядами. Мы были больше чем команда. Мы были братством, идущим на смерть.

Мы заняли свои места в «Тени». Я сел за штурвал. Скрим – рядом, за навигационной консолью. Остальные – в десантном отсеке. С тихим шипением рампа закрылась, отсекая нас от света и звуков нашего последнего дома. – «Тень» готова к старту, – сказал я по внутренней связи. – Начинаем исход.

Скиммер беззвучно оторвался от пола, выскользнул из ангара через замаскированный шлюз и растворился в багровом сумраке инопланетной ночи. Мы летели низко над землёй, огибая гигантские, светящиеся деревья и пульсирующие органические наросты. Наш путь лежал на север. В самое сердце тьмы.

Я вёл машину, а Свайн, сидевший позади, был моим вторым пилотом. – Левее, – его голос в шлемофоне был напряжён. – Там, за той грядой… гнездо. Они спят, но их сны… они тревожны. Правее. Через каньон. Там… пустота. Он не смотрит туда.

Мы были шестью призраками, скользящими по чужому, кошмарному сну. И мы молились, чтобы хозяин этого сна не проснулся раньше времени.

Наша «Тень» бесшумно скользила сквозь инопланетную ночь. Мы летели низко, почти касаясь крон гигантских, светящихся деревьев, которые уходили в багровое, затянутое спорами небо. Внутри скиммера царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом систем и прерывистым дыханием Свайна. Он сидел с закрытыми глазами, его сознание было нашим единственным навигатором в этом мире, где технологии были слепы. Он вёл нас по «тёмным» тропам Великой Песни, по коридорам тишины, где внимание Кассары было ослаблено.

Поначалу мир под нами был всё тем же девственным, прекрасным раем. Мы пролетали над реками, которые светились собственным, мягким светом, над стадами мирных шестиногих созданий, чьи кристаллические панцири отражали свет двух лун. Но чем дальше мы летели на север, тем сильнее менялся ландшафт. Гармония уступала место болезни.

– Вы видите это? – сказал я, указывая на главный экран, куда выводилось изображение с внешних камер.

Лес под нами начал меняться. Величественные грибные деревья стояли почерневшими и высохшими, их светящиеся шляпки потускнели и опали. Реки, до этого кристально чистые, теперь несли в себе тёмную, маслянистую жижу, которая убивала всё на своём пути. Мы видели стада лунных оленей, но они не паслись. Они стояли неподвижно, их шкуры были покрыты уродливыми, опухолевидными наростами, а из глаз сочилась тёмная слизь. Они были живы, но их души, их место в Великой Песне, были мертвы. Кассара не просто убивал. Он отравлял, осквернял, превращая этот живой, дышащий мир в свою личную, гниющую империю.

– Я чувствую это, – прошептал Свайн, не открывая глаз. – Это не просто смерть. Это… пустота. Он высасывает из них саму суть, саму волю к жизни, оставляя лишь пустые, больные оболочки.

Мы летели над этим умирающим садом, и в сердце каждого из нас росла холодная, тихая ярость. Мы видели, за что мы сражаемся. Мы видели, что станет с Землёй, если мы проиграем.

Мы как раз пролетали над глубоким, тёмным каньоном, когда Свайн резко вскинул голову. Его глаза распахнулись, в них плескался ужас. – ЗАСАДА! ВВЕРХ!

Я не стал задавать вопросов. Я инстинктивно рванул штурвал на себя, и «Тень», взревев двигателями, свечой устремилась в небо. И вовремя. В тот же миг из стен каньона, из теней, из самой породы, вырвались они.

Они не были видны на радарах. Их почти не было видно даже глазами. Это были изящные, похожие на птеродактилей, существа, но их тела, казалось, были вырезаны из цельного, прозрачного кристалла. Они преломляли свет, сливаясь с окружением, превращаясь в размытые, мерцающие силуэты. Лишь синий, холодный огонь в их глазах выдавал их присутствие. – «Кометные Охотники»! – крикнул Скрим из десантного отсека. – Его новая элита! Они невидимы для сенсоров!

Твари, издавая пронзительный, похожий на звон разбитого стекла, визг, ринулись на нас. Из их пастей вылетали острые, как иглы, осколки кристалла, которые с оглушительным стуком барабанили по обшивке нашего скиммера. Я бросил «Тень» в крутой вираж, уходя от атаки. Начался воздушный бой.

Балта и Голиаф, наш специалист по тяжёлому вооружению, открыли огонь из бортовых турелей. Но это была стрельба по призракам. Пули и плазменные заряды проходили сквозь мерцающие силуэты, не причиняя им вреда. – Я не могу зацепить их! – прорычал Балта. – Они как миражи!

Одна из тварей прорвалась сквозь наш заградительный огонь. Её кристальное крыло ударило по одному из наших двигателей. Раздался скрежет, и скиммер сильно тряхнуло. На панели вспыхнул красный сигнал тревоги. – Потеря мощности в правом двигателе! – крикнул я. – Мы долго не продержимся!

В этот момент в десантном отсеке Скрим поднялся во весь рост. – Достаточно, – сказал он.

Он положил ладони на внутреннюю обшивку корабля. Золотой свет, исходящий от кристалла в его груди, вспыхнул. По всему корпусу «Тени» пробежала волна золотой энергии. Мы не просто увидели её. Мы почувствовали её.

И снаружи, в небе, мир изменился. Мерцающие, невидимые силуэты «Кометных Охотников» внезапно обрели плоть. Золотое поле, созданное Скримом, нарушило их маскировку, заставив их кристаллические тела ярко светиться на фоне тёмного неба. Они больше не были призраками. Они стали мишенями. – Стреляйте! Сейчас! – крикнул Скрим.

– Вижу их! – взревел Балта, и его пулемёт заговорил снова, но на этот раз его очереди были точными и смертоносными.

Один за другим, «Кометные Охотники» взрывались в небе, рассыпаясь на миллионы сверкающих осколков, похожих на звёздную пыль. Через минуту всё было кончено.

Мы выжили. Но «Тень» была серьёзно повреждена. Правый двигатель дымил и издавал скрежещущие звуки. – Мы дальше не полетим, – доложила Анна по связи, анализируя данные телеметрии. – Ещё один такой бой, и вы рухнете. Вам нужно садиться.

Мы были почти у цели. Но мы были без нашего транспорта. Без нашей скорости и скрытности. Я посмотрел на карту. Впереди, за последней грядой скал, начиналась она. Цитадель Кассары. Огромное, пульсирующее, чёрное пятно на теле этой планеты. Наш путь на «Тени» был окончен. Дальше – только пешком.

Я посадил подбитый скиммер в небольшой, скрытой пещере. Мы вышли наружу. Воздух здесь был другим. Он был холодным, и в нём пахло не жизнью, а металлом, химией и озоном. Мы стояли на пороге владений Кассары. Наша охота закончилась. Теперь начиналась его.

Когда вышли из подбитой «Тени» в холодную, звенящую тишину. Пещера, ставшая нашим вынужденным укрытием, была огромной, её своды терялись во мраке. Воздух здесь был другим. Он был холодным, и в нём пахло не жизнью, а металлом, химией и озоном. Этот запах был знаком мне по лабораториям Кассары на Земле. Мы стояли на пороге его владений.

Анна, подключившись к системам скиммера через свой планшет, вынесла вердикт. – Правый двигатель уничтожен, – сказала она, и её голос эхом разнёсся по пещере. – Микроразрывы в корпусе. Реактор нестабилен. Она больше не полетит.

Мы оказались в пешем строю. Наша скорость, наша скрытность, наша единственная возможность к отступлению – всё это превратилось в груду дымящегося металла позади нас. – Что ж, – прорычал Балта, проверяя свой тяжёлый пулемёт. – Значит, пойдём пешком. Так даже веселее.

Я посмотрел на свою команду. Шесть человек, запертых в сердце вражеской территории. Но в их глазах не было страха. Лишь холодная, стальная решимость. – Скрим, что говорит Профессор? – спросил я. – Он видит нас? – Он видит то же, что и мы, – ответил Скрим, глядя на свой голопроектор. – Ничего. Это место… оно как «слепое пятно» для сканеров. Стены этой пещеры, сама порода, пропитаны каким-то минералом, который глушит любые сигналы. Мы одни. По-настоящему.

Свайн, до этого стоявший молча, вздрогнул. – Песнь… она здесь другая, – прошептал он. – Она… искажена. Словно её пропустили через фильтр из боли. Я не могу разобрать отдельные голоса. Только… общий, страдальческий гул.

Мы оставили «Тень» и двинулись вглубь пещеры, которая, как показывали карты, должна была вывести нас к подножию цитадели Кассары. Наш путь лежал через узкий, похожий на каньон, проход. И здесь мы увидели, во что Кассара превратил этот мир.

Земля под ногами была не камнем. Это был чёрный, блестящий, похожий на обсидиан, материал, испещрённый сетью светящихся синим вен. Он был тёплым на ощупь и, казалось, слабо вибрировал. А из стен и пола, словно зубы дракона, росли гигантские, острые, как бритва, шипы. Они были повсюду, превращая каньон в смертельный лабиринт. Некоторые были тонкими и игольчатыми, другие – массивными, как колонны. – Биомеханическое терраформирование, – с научным, почти извращённым, любопытством произнесла Анна, проводя сканером по одному из шипов. – Он не просто строит. Он переписывает саму геологию планеты. Этот материал… это гибрид кремния и органического полимера. Он выращивает скалы, как мы выращиваем кости.

Мы двигались осторожно, стараясь не касаться этих лезвий. И вскоре мы поняли, что шипы – это не просто ландшафт. Это была защита. – Стой! – крикнул Призрак, наш снайпер, указывая вперёд.

Мы замерли. Один из гигантских шипов впереди нас, до этого казавшийся неподвижным, зашевелился. Он медленно, с хитиновым скрежетом, изогнулся, а затем его верхушка раскрылась, как бутон хищного цветка, обнажая множество маленьких, горящих синим светом, глаз. – Это не шипы, – выдохнул Голиаф, наш пулемётчик. – Это… они.

Весь каньон ожил. Десятки, сотни шипов вокруг нас начали двигаться, поворачивая свои глазницы в нашу сторону. Мы были не в лабиринте. Мы были в поле хищных, замаскированных растений-часовых. – Они нас заметили, – сказал Скрим. – Но они не атакуют. Они… ждут команды.

И команда пришла.

Из глубины каньона, из самой темноты, донёсся низкий, гудящий, ментальный импульс. Это не был голос. Это была волна чистой, холодной воли. Приказ.

И весь лес шипов, как один, бросился на нас. Они не просто падали или кололи. Они выстреливали из земли, как торпеды, они хлестали по воздуху, как кнуты, они сходились, пытаясь раздавить нас.

– Огонь! – заорал я.

Начался ад. Мы оказались в центре блендера из обсидиана и ярости. Мы стреляли, и наши плазменные заряды с трудом пробивали твёрдую оболочку шипов. Балта и Голиаф из своих тяжёлых пулемётов создали перед нами стену огня, размалывая в крошку первые ряды атакующих. Свайн, стоя в центре, создал вокруг нас фиолетовый купол, который трещал и искрился, принимая на себя самые мощные удары.

Скрим был в своей стихии. Он не стрелял. Он двигался сквозь этот хаос, и его золотые руки, казалось, переписывали реальность. Он касался одного шипа, и тот замирал, превращаясь в хрупкое стекло. Он указывал на другой, и тот сгибался, атакуя своих же собратьев.

Но их было слишком много. Мы отступали, огрызаясь огнём, всё глубже в каньон. Нас теснили. Загоняли. – Они гонят нас! – крикнул Балта, перезаряжая свой пулемёт. – Куда-то гонят!

Он был прав. Это была не просто атака. Это была охота. Загон. И мы, сами того не ведая, бежали прямо в пасть ловушки.

Мы вырвались из леса шипов и оказались на небольшой, круглой площадке, похожей на арену. Пути назад не было – проход, из которого мы выбежали, тут же зарос новыми, ещё более массивными шипами. А впереди, на другом конце арены, из земли медленно, величественно, поднимался он.

Это был не гендер. Это был не монстр. Это была… машина. Гигантский, шагающий механизм, похожий на гибрид краба и танка. Его тело из чёрного, полированного биометалла блестело в синем свете, исходящем от его вен. Вместо одной клешни у него был многоствольный плазменный пулемёт. А на месте второй – гигантский, вибрирующий силовой клинок.

А в центре, в бронированной, прозрачной кабине, сидел он. Кассара. Его новое, идеальное тело. Биомеханический ангел смерти.

– Добро пожаловать, – его голос, усиленный динамиками, был спокоен и полон ледяного, божественного презрения. – Я так долго ждал этой встречи. Теперь, когда с прелюдиями покончено, давайте начнём.

Секунда, в которую он заговорил, растянулась в вечность. Мы стояли, как насекомые перед хищным, металлическим пауком, и осознавали всю глубину нашего провала. Мы не просто попали в ловушку. Мы были актёрами в пьесе, которую написал Кассара, и сейчас, в финальном акте, на сцену вышел главный герой, чтобы собрать свои аплодисменты – и наши жизни.

– Огонь! – первым очнулся от ступора я, и мой крик прозвучал в этой каменной арене слабо и жалко.

Весь наш отряд – шестеро лучших бойцов человечества – обрушил на биомеханического гиганта стену огня. Тяжёлые пулемёты Балты и Голиафа загрохотали, выплёвывая сотни бронебойных патронов. Призрак, наш снайпер, уже лежавший в укрытии, начал методично бить по сочленениям и сенсорам на голове машины. Мой автомат и автомат Свайна присоединились к этому хору.

Но это было всё равно что пытаться остановить лавину, стреляя в неё из рогатки.

Наши пули с визгом рикошетили от гладкой, чёрной брони, не оставляя на ней даже царапины. Кассара даже не пошевелился. Он стоял, позволяя нам тратить драгоценные патроны, и я почти физически чувствовал его холодное, презрительное любопытство. Он не сражался с нами. Он изучал нас. Анализировал нашу тактику, наше оружие, нашу ярость.

– Бесполезно! – прорычал Балта, меняя раскалившийся ствол своего пулемёта. – Мы его даже не царапаем!

– Свайн! – крикнул я. – Давай!

Свайн, стоявший рядом со мной, закрыл глаза. Его правая рука вспыхнула фиолетовым светом. Он собрал всю свою волю в один, концентрированный удар и направил его прямо в кабину, в разум Кассары.

И в этот раз Кассара отреагировал. Мех слегка вздрогнул. Но это была не дрожь от боли. Это была дрожь… от смеха. – Примитивно, – его голос, усиленный динамиками, был полон насмешки. – Ты пытаешься взломать мой разум, дитя Суккуба? Мой разум больше не находится в этой голове. Он – повсюду. А эта машина… она защищена ментальным щитом, основанным на технологиях, которые твой Профессор видел лишь в своих самых смелых снах.

Свайн пошатнулся, из его носа хлынула кровь. Психическая отдача от столкновения с щитом Кассары была чудовищной.

– Теперь моя очередь, – безразлично произнёс Кассара.

И начался ад. Он не стал стрелять из плазменного пулемёта. Это было бы слишком просто. Вместо этого, из десятков скрытых портов на его корпусе вырвался рой маленьких, похожих на металлических пчёл, дронов. Они с жужжанием ринулись на нас, взрываясь при столкновении с нашими укрытиями.

Мы оказались под шквальным огнём. Мы отступали, прячась за остатками шипов, которые теперь казались спасительными укрытиями. Но главным оружием Кассары был не взрыв. А его силовой клинок.

Он двинулся. Медленно, неотвратимо, как стихийное бедствие. Он подошёл к укрытию, за которым сидел Голиаф, и его вибрирующий клинок, длиной в несколько метров, с лёгкостью, как нож масло, вошёл в скальную породу. Он просто разрезал укрытие пополам. Голиаф едва успел откатиться в сторону, но осколок камня размером с мою голову ударил его в плечо, и он с криком рухнул на землю.

– Он слишком силён! – крикнул я Скриму, который до этого момента стоял неподвижно, его золотые глаза, казалось, сканировали машину, ища слабое место.

– Его броня адаптируется, – ответил Скрим, и в его голосе впервые прозвучали нотки… уважения к врагу. – Она не из простого металла. Это живой, программируемый кристалл. Он перераспределяет энергию, укрепляя те участки, по которым мы ведём огонь. Мы не сможем его пробить. Не так.

– Тогда как?! – прорычал я, оттаскивая раненого Голиафа в тень.

– Мы должны атаковать не его. А его связь с этим местом, – сказал Скрим. Он указал на пол. На те самые синие, светящиеся вены, которые покрывали всю арену. – Он не просто стоит на земле. Он подключён к ней. Он черпает энергию прямо из неё. Мы должны разорвать эту связь.

И в этот момент я увидел это. В том месте, где Кассара только что разрезал скалу, одна из синих вен была повреждена. И она не просто погасла. Она начала нестабильно мерцать, а из разрыва с шипением начал вырываться газ. – Анна! – заорал я в рацию, которую мы использовали для связи с кораблём. – Что это за вены?! – Это… это хладагент! – её голос был полон удивления и внезапного понимания. – Это система охлаждения для геотермальных преобразователей, которые он здесь строит! Если… если вызвать цепную реакцию…

План родился в моей голове за долю секунды. Безумный. Отчаянный. Единственный. – Скрим! – крикнул я. – Мне нужно, чтобы ты ударил в одно место. Со всей своей силы! – Балта! Призрак! Огонь по его ногам! Не дайте ему сдвинуться с места! – Свайн! Мне нужен щит! Самый мощный, на который ты способен!

Моя команда, не задавая вопросов, подчинилась. Балта и Призрак обрушили весь свой огонь на ноги меха, заставив Кассару остановиться и сосредоточить на них внимание. Свайн, шатаясь, встал передо мной, и вокруг нас вырос дрожащий, фиолетовый купол.

А я побежал. Я бежал не от Кассары. Я бежал к нему. Прямо под него. Он, заметив моё движение, попытался ударить по мне клинком, но тот с оглушительным скрежетом ударил в щит Свайна. Щит треснул, Свайн упал на одно колено, но выдержал.

Я был под ним. Я видел, как из его корпуса в пол уходят несколько толстых, пульсирующих кабелей, подключаясь к центральному узлу сияющих вен. – Скрим! Сюда!

Скрим уже был в движении. Он появился рядом со мной, и в его глазах горел золотой огонь. – Это дестабилизирует весь сектор! – крикнул он. – Я знаю! – ответил я. – Делай!

Он поднял руки. Золотой свет хлынул из них, превращаясь в сияющее, вибрирующее копьё. И он ударил. Не по меху. А по центральному узлу под ним.

Раздался оглушительный, протяжный вой. Не звук. А вибрация. Вся арена затряслась. Синие вены на полу начали вспыхивать и гаснуть. Кассара, поняв, что происходит, взревел от ярости. Он пытался оторвать свои кабели, но было поздно. Цепная реакция началась.

– Уходим! – заорал я.

Мы бросились прочь. А за нашими спинами земля начала взрываться. Не огнём. А льдом. Перегретый хладагент, лишившись сдерживающего поля, начал вырываться на поверхность, мгновенно замораживая всё вокруг. Мы видели, как ноги гигантского меха покрываются коркой льда.

Мы добежали до прохода, из которого пришли, и обернулись. Вся арена превратилась в ледяной, дымящийся ад. А в центре, скованный льдом, стоял он. Неподвижный. Побеждённый. Пока что.

– Он выберется, – выдохнул Свайн. – Я знаю, – ответил я. – Но мы выиграли время. И мы показали ему, что мы – не просто насекомые.

Мы уходили вглубь тёмного каньона, оставляя за спиной нашего замороженного врага.

Тишина, наступившая после нашего отчаянного гамбита, была неестественной, почти оскорбительной. Воздух, еще мгновение назад раскаленный от плазменных разрядов, теперь был ледяным. Он обжигал легкие и покрывал нашу броню тонким слоем инея. Арена, бывшая полем боя, превратилась в арктический ад. Там, где раньше были светящиеся синие вены, теперь из земли торчали гигантские, уродливые сосульки из замороженного хладагента. Земля под ногами трещала, покрываясь коркой льда.

А в центре этого ледяного царства, словно монумент собственному поражению, стоял он. Гигантский мех Кассары был скован льдом. Лед покрывал его сочленения, его оружие, его прозрачную кабину, скрывая от нас фигуру нашего врага. Он не двигался. Он молчал.

Мы медленно, осторожно, начали выходить из своих укрытий. – Он… он всё? – выдохнул Балта, с недоверием глядя на замороженную статую.

– Нет, – сказал Скрим. Его золотые глаза внимательно сканировали меха, и я видел в них не триумф, а глубокую, почти научную, тревогу. – Это лишь прелюдия. Я чувствую его. Его разум не поврежден. Он в ярости. И он… он перестраивается. Эта ледяная оболочка не продержится долго. Он использует энергию собственного реактора, чтобы растопить её изнутри.

Свайн, тяжело опираясь на стену, подтвердил его слова. – Его присутствие в Песне… оно не ослабло. Оно сжалось. Сконцентрировалось. Как пружина перед выстрелом. Мы не победили его. Мы просто загнали его в угол. И он сейчас очень, очень зол.

Я подбежал к Голиафу. Он был жив, но его плечо было раздроблено. Призрак уже вколол ему морфин, но его лицо было серым от боли. – Я в порядке, командир, – прохрипел он сквозь стиснутые зубы. – Просто царапина.

Это была не царапина. Он выбыл из строя. Нас осталось пятеро. – Мы уходим, – скомандовал я. – Сейчас же. Голиаф, сможешь идти? – Смогу, – он упрямо кивнул, и Балта помог ему подняться, закинув его массивную руку себе на плечо.

Наш путь назад был бегством. Мы не знали, сколько у нас времени. Минуты? Часы? Мы двигались так быстро, как только могли, обратно через каньон шипов. Но теперь он был другим. Лес из обсидиановых лезвий был покрыт инеем, многие из шипов были разбиты в нашей предыдущей битве. Но тишина, царившая здесь, была ещё более гнетущей. Мы чувствовали, что за нами наблюдают. Не глазами. А разумом. Разумом существа, которое мы разозлили.

– Он прощупывает нас, – прошептал Свайн, морщась. – Пытается найти брешь в моей защите. Он ищет наши страхи.

Мы почти добрались до пещеры, где оставили подбитую «Тень», когда земля за нашими спинами содрогнулась. Раздался оглушительный, рвущий уши треск. Это был звук ломающегося льда, умноженный в тысячу раз.

Я обернулся. Ледяная гробница Кассары взорвалась изнутри. Гигантский мех, теперь окутанный облаками пара, снова был свободен. Но он был другим. Часть его брони была оплавлена, из разрывов торчали кабели, искря и извиваясь. А его силовой клинок… он теперь горел не ровным, а яростным, пульсирующим багровым светом.

– Он ранен, – сказал я. – Но он стал только злее. – Он не пойдёт за нами, – произнёс Скрим, не сбавляя шага. – Не сейчас. – Почему ты так уверен? – Потому что мы унизили его, – ответил Скрим. – Мы показали ему, что мы не просто насекомые. Мы – угроза. А Кассара – не бездумный хищник. Он – стратег. Он не будет рисковать своей идеальной оболочкой в слепой погоне. Он отступит. Проанализирует. И нанесёт следующий удар тогда, когда мы будем наиболее уязвимы. Он не хочет просто убить нас. Он хочет нас уничтожить. Стереть.

Мы добрались до пещеры. «Тень» стояла там, где мы её оставили, – тёмный, раненый призрак. – Анна, – вызвал я её по связи. – Мы возвращаемся. У нас один тяжелораненый. И у нас очень большие проблемы.

Мы погрузились внутрь, и я посмотрел на своих людей. На их грязные, измотанные лица. Мы выжили. Мы даже умудрились дать бой богу-машине и уйти живыми. Но я смотрел на них и понимал, что Скрим прав. Это была не победа. Это была лишь отсрочка. Прелюдия перед настоящей бурей. И когда она грянет, мы должны быть готовы. Потому что второго шанса у нас уже не будет.

Тишина в пещере была плотной и тяжёлой. Снаружи, в ледяном каньоне, выл ветер, но сюда, в наше хрупкое убежище, доносился лишь его глухой, заунывный гул. Мы сидели вокруг подбитой «Тени», и свет аварийных ламп выхватывал из мрака наши лица – грязные, измотанные, покрытые потом и запекшейся кровью. Адреналин, гнавший нас вперёд, отступил, оставив после себя лишь ноющую боль в мышцах и горький привкус поражения.

Анна, склонившись над открытой панелью скиммера, вынесла вердикт. Её голос, обычно спокойный и уверенный, был тих и напряжён. – Квантовый коллектор двигателя расколот. Энергоядро нестабильно. Корпус деформирован. Я могу залатать микропробоины и запустить системы жизнеобеспечения, но лететь… Игорь, она больше никогда не полетит.

Мы остались без нашего транспорта. Без нашей скорости. Без нашей единственной возможности к отступлению. Мы были в пешем строю, в самом сердце владений нашего врага.

В дальнем углу пещеры медики колдовали над Голиафом. Его стоны, приглушённые морфином, разносились по пещере. Балта сидел рядом с ним, молча сжимая руку своего товарища. В его каменных чертах я впервые за долгое время увидел не просто решимость, а настоящую, человеческую боль.