Читать книгу Возвратный рейс - - Страница 1

Кабину ИЛ-86 освещал приглушённый янтарный свет приборных панелей. За толстым стеклом иллюминаторов простиралась бескрайняя чернота ночного неба 17 ноября 1985 года, прошитая редкими искрами далёких звёзд. Огромный лайнер нёс в своём чреве три сотни пассажиров по маршруту Владивосток – Москва. Монотонное гудение двигателей проникало в каждый уголок салона, сливаясь с приглушёнными разговорами. Большинство путешественников постепенно погружалось в дремоту под умиротворяющую вибрацию корпуса.

Бортпроводница Елизавета Минина двигалась по узкому проходу с той особой грацией, которую вырабатывают за годы службы в тесных пространствах воздушных судов. Тёмно-синяя униформа с ярко-красным шейным платком выглядела безупречно отутюженной даже после шести часов полёта. Тонкую талию подчёркивал строгий пояс, а юбка спускалась ровно до середины колена – ни миллиметром выше или ниже, как предписывал дресс-код Аэрофлота. Русые волосы были собраны в аккуратный пучок, не позволяющий ни одной пряди выбиться. Макияж оставался свежим, как в начале рейса – достаточно заметным, чтобы подчеркнуть естественную красоту, но достаточно сдержанным для советского делового облика.

В каждом движении стюардессы чувствовалась выверенная годами методичность. Минина подходила к пассажирам с левой стороны, наклонялась ровно на тридцать градусов, говорила тихо и чётко, с неизменной полуулыбкой. Эта полуулыбка не выдавала ни усталости, ни раздражения, ни личных переживаний. Была такой же частью униформы, как красный платок или значок Аэрофлота на лацкане пиджака.

– Что желаете? Чай, кофе, минеральную воду? – произносила Елизавета эту фразу в сотый раз за полёт, но каждый пассажир слышал её без малейшего оттенка механичности.

Пожилая женщина в кресле у прохода просительно посмотрела на стюардессу:

– Доченька, а можно мне чайку погорячее? Что-то холодно стало.

– Конечно, сейчас принесу, – кивнула Минина с прежней полуулыбкой. – И плед дополнительный, если хотите.

Выполнив просьбу, стюардесса продолжила движение по салону, подсознательно избегая смотреть в сторону кабины пилотов. Там, за массивной дверью с табличкой «Только для экипажа», находился командир корабля Павел Семёнович Любимов. Человек, чей взгляд Минина ощущала спиной каждый раз, когда он выходил из кабины якобы для проверки ситуации.

Елизавета знала расписание этих «проверок» наизусть. Каждые полтора часа дверь кабины открывалась, и в проёме появлялась крепкая фигура командира в тёмно-синей форме с четырьмя золотыми полосками на погонах. Любимов никогда не задерживался надолго, обводил взглядом салон, кивал бортпроводникам и неизменно находил глазами Минину – единственную, кто старательно смотрел в другую сторону.

После пятого часа полёта дверь кабины снова открылась. Елизавета как раз находилась в хвостовой части самолёта, готовя чай для пассажиров. Она услышала знакомые тяжёлые шаги и почувствовала, как напряглась спина. Неосознанно выпрямившись, девушка сосредоточилась на равномерном размешивании сахара в чашках, методично считая обороты ложечки.

Шаги приближались. Остановились.

– Как обстановка в салоне, Елизавета Андреевна? – голос Павла Семёновича звучал ровно и по-деловому, но Минина слышала в нём те нотки, которые предназначались только для неё – чуть более низкие, чуть более интимные.

– Всё в порядке, Павел Семёнович, – отвечала Елизавета, не поднимая глаз от подноса с чашками. – Пассажиры постепенно засыпают. Через полчаса будем гасить основное освещение.

– Смотрите на меня, когда я с вами разговариваю, – в голосе Любимова появился металл, едва заметный для посторонних, но очевидный для Мининой.

Елизавета медленно подняла взгляд, встретившись с тёмными, почти чёрными глазами командира. Любимов смотрел, слегка наклонив голову, с выражением, которое можно было бы принять за профессиональный интерес, если бы не едва заметная складка в уголках губ, не напряжённые желваки на скулах, не чуть расширенные зрачки.

В этот момент между ними возникло напряжение. В памяти Елизаветы вспыхнули события недельной давности…

Это был вечер после рейса Москва – Владивосток. Экипаж размещался в гостинице «Амур» – стандартном советском отеле с унылыми коридорами, пахнущими хлоркой, и унифицированными номерами с видом на серые многоэтажки. Елизавета уже переоделась в гражданское – простое тёмно-синее платье с белым воротничком – и собиралась спуститься в гостиничное кафе, когда в дверь постучали.

На пороге стоял Павел Семёнович, всё ещё в форме, но без фуражки. В руке он держал бутылку армянского коньяка и два хрустальных бокала.

– Елизавета Андреевна, позволите войти? – Любимов улыбался так, как никогда не улыбался на борту – мягко, почти по-мальчишески, что странно контрастировало с сединой на висках и властным обликом.

Минина помедлила, инстинктивно ощутив опасность, но отказать прямо командиру экипажа показалось невозможным.

– Павел Семёнович, уже поздно…

– Всего лишь дружеский разговор, – Любимов сделал шаг вперёд, мягко вынуждая Минину отступить в глубь комнаты. – У нас напряжённая работа, иногда нужно расслабиться, поговорить по душам.

Дверь закрылась за спиной командира. Елизавета отступила к окну, создавая между ними безопасное расстояние.

– Я бы предпочла отдохнуть, у нас завтра ранний вылет.

Любимов, не слыша её слов, прошёл к столу и начал открывать бутылку.

– Знаете, Лиза – можно я буду называть вас Лизой? – я давно наблюдаю за вами. Вы выделяетесь среди остальных бортпроводниц. В вас есть… особая грация, интеллигентность. Вы не такая, как все.

Елизавета почувствовала, как неприятный холодок пробежал по спине. Эти слова она слышала уже не раз от разных мужчин, и всегда они предваряли одно и то же.

– Павел Семёнович, я ценю ваше… внимание, но боюсь, что не смогу ответить взаимностью. У меня есть жених.

Это не было ложью – жених Максим действительно ждал Елизавету в Москве. Она не носила кольцо во время полётов, но его фотография всегда лежала в сумке рядом с расчёской и помадой. Максим. Одно это имя давало силы.

Любимов усмехнулся, разливая коньяк по бокалам.

– Жених – это не муж, Лиза. Жизнь непредсказуема. Особенно наша, авиационная. Сегодня мы здесь, завтра – за тысячи километров, – командир протянул бокал. – Выпейте со мной. За нас.

– Нет никаких «нас», Павел Семёнович, – произнесла Елизавета это тихо, но твёрдо, не принимая бокал. – Я не люблю вас. И никогда не полюблю.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Любимов медленно опустил руку с бокалом. Лицо оставалось внешне спокойным, но челюсти сжались так, что на скулах проступили желваки, а свободная рука непроизвольно сжалась в кулак.

– Вы отказываете мне? – спросил он тихо, почти шёпотом.

– Да, – просто ответила Елизавета.

– Зря. Очень зря, Елизавета Андреевна, – Любимов поставил оба бокала на стол, улыбнулся вежливой, ничего не выражающей улыбкой, развернулся и вышел из номера, аккуратно закрыв за собой дверь.

Только тогда Елизавета позволила себе выдохнуть и опуститься на край кровати, чувствуя, как дрожат колени…

Вспышка воспоминания длилась всего мгновение, но она знала, что Любимов тоже помнит. Помнит каждое слово, каждый взгляд, каждый жест. Видела это в его глазах – смесь желания, унижения и затаённой ярости.

– Всё в полном порядке, командир, – произнесла Елизавета ровным голосом, встречая взгляд с профессиональной вежливостью, за которой скрывался страх.

Любимов еле заметно кивнул, глаза на секунду сузились.

– Хорошо. Продолжайте работу.

Он развернулся и направился обратно к кабине пилотов, а Елизавета позволила себе едва заметно выдохнуть. С того вечера в гостинице прошла неделя, но напряжение между ними только росло. Каждый рейс, каждая смена, каждая встреча в коридорах аэропорта превращались в молчаливое противостояние.

Она вернулась к прерванному занятию, разливая чай по чашкам и расставляя на их поднос. Руки слегка дрожали, и Елизавета сердилась на себя за эту слабость. «Ничего он мне не сделает, – убеждала себя, – не посмеет. Отработаю ещё пару месяцев и попрошу перевод на другое направление».

Мысль о переводе принесла некоторое облегчение. Действительно, стоит только пережить этот сложный период, и всё наладится. В конце концов, Аэрофлот – огромная организация, легко затеряться среди тысяч рейсов и сотен экипажей.

Она взяла поднос и вышла в салон, где большинство пассажиров уже дремало в своих креслах. Тихо и методично раздала чай тем, кто ещё бодрствовал, улыбаясь дежурной улыбкой и обмениваясь короткими фразами.

– Спасибо, милочка, – пробормотала пожилая женщина, принимая чашку.

– Можно мне ещё сахару? – попросил средних лет мужчина в очках.

– Долго нам ещё лететь? – поинтересовался подросток, листающий потрёпанный «Техника – молодёжи».

Елизавета отвечала на все вопросы спокойно и приветливо, выполняла просьбы, проходила дальше, чувствуя, как наваливается усталость. Ночные рейсы всегда были изматывающими – организм протестовал против нарушения естественных ритмов, а монотонное гудение двигателей действовало убаюкивающе даже на бортпроводников. Но годы работы научили справляться с этим состоянием, переходить на своеобразный «автопилот», когда тело продолжало выполнять необходимые действия, а разум отстранялся, погружаясь в полудрёму.

В такие моменты она часто смотрела на свои руки – тонкие пальцы, которые когда-то держали кисть, а теперь разносили подносы в металлической трубе, несущейся над ночной тайгой. Отец-учитель литературы из Рязани до сих пор не мог простить поступление в художественное училище. «Что за блажь, Лиза? Кому нужны твои картины?» Елизавета помнила запах скипидара, свет из высоких окон мастерской, радость от первых удачных пейзажей. И горечь, когда пришлось сдать дипломную работу и на следующий день пойти на курсы бортпроводников – единственное, что обещало стабильный заработок.

Тогда ей было двадцать, этюдник пылился в кладовке московской коммуналки, а альбом для набросков всегда был с ней в сумке, но открывался всё реже. Сотни рейсов, тысячи одинаковых улыбок. Иногда, в редкие выходные, она всё ещё рисовала – виды из окон отелей в разных городах, но чаще просто спала, восстанавливая силы перед следующим полётом.

В хвостовой части самолёта Елизавета начала готовиться к переходу на ночной режим полёта. Вместе с напарницей, молоденькой Ниной, только-только пришедшей в Аэрофлот, проверили, все ли пассажиры получили пледы, убрали подносы с остатками ужина, протёрли столики.

– Как думаешь, сегодня турбулентности не будет? – шёпотом спросила Нина, наклонившись к уху Елизаветы.

– Над Уралом может потрясти, – так же тихо ответила она. – Но несильно, не переживай.

Нина кивнула с видимым облегчением. Всё ещё боялась турбулентности, хотя и пыталась это скрывать от более опытных коллег.

– А командир у нас… строгий, да? – снова спросила Нина, косясь в сторону кабины пилотов.

Елизавета почувствовала, как напрягаются плечи.

– Нормальный командир. Профессионал. Главное – делай свою работу хорошо, и проблем не будет.

Нина, кажется, хотела спросить что-то ещё, но Елизавета мягко прервала разговор:

– Пора объявлять отбой. Проверь, пожалуйста, туалеты, а я пройдусь по салону в последний раз.

Пройдя между рядами кресел, она убедилась, что большинство пассажиров уже спит или готовится ко сну. Некоторые читали при тусклом свете индивидуальных ламп, кто-то тихо беседовал с соседом, но в целом салон погружался в ночную дремоту.

Подойдя к пульту управления освещением, Елизавета нажала несколько кнопок, и основной свет в салоне медленно погас, оставив лишь приглушённую подсветку проходов и аварийных выходов. Самолёт погрузился в полутьму, прорезаемую лишь редкими лампами для чтения и янтарным светом, пробивающимся из-под двери кабины пилотов.

В этом приглушённом свете, среди сотен спящих пассажиров, Елизавета вдруг почувствовала себя необычайно одинокой. Единственная бодрствующая душа в огромном металлическом коконе, несущемся через ночь. Руки непроизвольно коснулись серебряного медальона, висевшего на шее под форменной блузкой – единственной личной вещи, которую она позволяла себе носить во время полётов.

Внутри медальона хранилась выцветшая фотография бабушки – единственного человека, который всегда верил в Елизавету и поддерживал. Прикосновение к медальону обычно успокаивало, но сегодня вызвало странное, тревожное чувство, предчувствие чего-то неотвратимого.

Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. «Усталость, просто усталость», – сказала себе и направилась в служебный отсек для бортпроводников, где можно было немного отдохнуть, пока пассажиры спали.

Ночная вахта только начиналась, а до Москвы оставалось ещё долгих четыре часа полёта.

Кухонный отсек самолёта, спрятанный от пассажиров за плотной шторкой, освещался призрачным голубоватым светом. Металлические поверхности отражали тусклые блики. Елизавета вошла в это убежище с ощущением временного облегчения – здесь, в окружении знакомых предметов и процедур, можно было ненадолго отпустить напряжение, сковывающее плечи. Неизменный гул двигателей проникал сквозь обшивку самолёта, создавая фоновую вибрацию, к которой уже давно притерпелись все бортпроводники, воспринимая как естественную часть своего мира.

Движения её были выверены до автоматизма. Она достала из шкафчика электрический чайник, наполнила водой из специального крана, включила в розетку. Пока вода закипала, расставила на маленьком металлическом столике чашки – белые, фарфоровые, с синей эмблемой Аэрофлота на боку. Каждая операция выполнялась с безупречной эффективностью, выработанной сотнями таких же ночных рейсов.

В эти минуты относительного уединения Елизавета позволяла себе маленькую роскошь – перестать улыбаться. Лицевые мышцы, державшие дежурную полуулыбку часами, благодарно расслаблялись. Она чувствовала, как усталость постепенно наползает, размывая чёткость мыслей. До конца смены оставалось ещё не меньше четырёх часов, и нужно было сберечь силы.

«Через две недели отпуск», – напомнила себе, расставляя пакетики с чаем рядом с каждой чашкой. Две недели, и будет сидеть в своей московской коммуналке, закутавшись в старый плед, с альбомом для рисования на коленях. А потом… потом нужно подать заявление о переводе на другое направление. Желательно такое, где не летает Павел Семёнович Любимов.

При мысли о командире корабля руки на секунду замерли над подносом. Елизавета заставила себя продолжить работу, но внутренний покой уже нарушился. Она бросила взгляд через плечо на занавеску, отделяющую кухню от коридора, ожидая, что вот-вот отодвинется, и в проёме появится массивная фигура Любимова.

Чайник щёлкнул, отключаясь. Пар поднимался над носиком, затуманивая ближайшие поверхности. Елизавета привычно потянулась за прихваткой, чтобы не обжечь руки. Мысль о Максиме, как всегда, принесла успокоение. Жених не был героем романтических романов – обычный инженер из проектного бюро, с вечным увлечением фотографией и походами, с тихим голосом и внимательным взглядом. Но в нём была надёжность, которой так не хватало в летающей жизни. Он был точкой стабильности в постоянно меняющемся мире аэропортов, отелей и часовых поясов.

Она вспомнила их последний разговор перед вылетом. Стояли у входа в служебную часть аэропорта Шереметьево, и Максим держал за руку, боясь отпустить.

– Я дождусь, – сказал тогда. – Обещаю, что буду ждать тебя, сколько нужно.

Максим говорил о свадьбе – приходилось постоянно откладывать из-за графика полётов. Но Елизавета знала, что в словах был и более глубокий смысл. Он чувствовал нерешительность, страх перед новой жизнью, в которой пришлось бы оставить небо.

Заливая кипятком чайные пакетики, она поймала своё отражение в хромированной поверхности кофейника. Тёмно-синий костюм всё ещё казался чужим. Всего полгода назад впервые надела форму бортпроводницы, и пуговицы жакета ещё поблёскивали новизной. Тогда, в своей комнате в коммуналке, девушка крутилась перед зеркалом, не веря отражению. Пальцы всё ещё помнили текстуру холста и шероховатость кистей, а теперь разносили напитки и демонстрировали правила безопасности.

Полгода – ничтожный срок, а Елизавета уже научилась улыбаться, не двигая глазами, запоминать лица и именапассажиров первого класса, балансировать на высоких каблуках при любой турбулентности.

Вчера впервые забыла купить новые краски, хотя прошла мимо художественного магазина. Вместо этого зашла в парфюмерный отдел ГУМа – нужно было соответствовать новому статусу. А сегодня поймала себя на мысли, что разглядывает в журнале не репродукции картин, а расписание рейсов на следующий месяц.

Добавляя сахар в чашки и размешивая крохотными пластиковыми ложечками, Елизавета почти не замечала собственных движений. Руки работали сами по себе, пока мысли блуждали между прошлым и будущим. Эти минуты механической работы дарили редкую возможность отключиться, позволить усталому разуму отдохнуть.

Она не слышала, как отодвинулась занавеска. Не почувствовала постороннего присутствия. Погружённая в свои мысли, повернулась к шкафчику, чтобы достать ещё пакетики с чаем – и не заметила тёмную фигуру, застывшую в дверном проёме.

Павел Семёнович Любимов стоял совершенно неподвижно, наблюдая за стюардессой с выражением, которое трудно было расшифровать в полумраке. Глаза командира, привыкшие различать показания приборов в темноте кабины, легко следили за каждым движением. Он отметил, как Елизавета поправила выбившуюся прядь волос, заправляя за ухо жестом, который показался удивительно интимным. Как наклонилась к чашкам, проверяя цвет настоявшегося чая, и профиль на мгновение вырисовался в голубоватом свете.

Желание, смешанное с раздражением, натянулось в груди Любимова. Он не привык к отказам. За двадцать лет в авиации усвоил простую истину: власть над воздушным судном часто распространялась и на людей внутри. Командиры кораблей были властителями, чьё слово становилось законом на высоте десяти тысяч метров. И женщины – особенно молодые бортпроводницы – обычно понимали это без лишних объяснений.

Но Елизавета Минина оказалась другой. В вежливом отказе не было ни страха, ни заигрывания, ни обещания «может быть, позже». Только спокойное, твёрдое «нет», которое задело его больше, чем командир готов был признать даже самому себе.

«Жених», – с презрением подумал Любимов, наблюдая, как она аккуратно расставляет чашки на подносе. «Какой-нибудь очкарик с зарплатой сто двадцать рублей. И ради него отказывается от всего, что я мог бы дать? От возможности летать в лучших экипажах, получать лучшие рейсы, от связей в министерстве, от отдыха в закрытых санаториях?»

Он почти физически ощущал неприязнь Елизаветы, желание держаться подальше. И это распаляло ещё сильнее – не только желание обладать, но и стремление сломить это сопротивление, заставить пожалеть о своём отказе.

Елизавета тем временем повернулась, чтобы достать из шкафчика еще пакетики с чаем, и на секунду замерла, почувствовав смутное беспокойство. Интуиция подсказывала, что она не одна, но в полумраке кухни никого не было видно. Лёгкий озноб пробежал по спине, но стюардесса отмахнулась от этого ощущения – усталость и напряжение последних дней играли злые шутки.

В этот момент Любимов бесшумно отступил на шаг назад и негромко кашлянул, будто только что подошёл.

– Елизавета Андреевна, – голос прозвучал спокойно и буднично, – я проверю кабину пилотов и схожу посмотреть, как там наш второй пилот. Он что-то бледно выглядел перед вылетом.

Она резко обернулась, едва не уронив пакетики с чаем. На лице мелькнула тень испуга, тут же сменившаяся профессиональным выражением.

– Хорошо, командир, – ответила Елизавета, автоматически выпрямившись. – У нас всё в порядке. Пассажиры спят, ситуация стабильная.

Любимов кивнул с видом человека, полностью погружённого в рабочие мысли.

– Продолжайте работу. Если понадобится помощь в салоне, сообщите.

Он развернулся и исчез за занавеской так же бесшумно, как появился, оставив после себя лишь лёгкий аромат дорогого одеколона, который Елизавета с неудовольствием втянула носом.

Она постояла несколько секунд, глядя на занавеску, за которой скрылся Любимов, затем медленно выдохнула. Появление командира было неожиданным, но, по крайней мере, вёл себя сугубо официально. Возможно, понял позицию Елизаветы и решил оставить в покое? Она не слишком верила в такой счастливый поворот, но допускала мысль, что Любимов не захочет осложнений на работе. В конце концов, у него была репутация безупречного профессионала, и любой скандал мог этой репутации навредить.

Вернувшись к своим обязанностям, Елизавета закончила приготовление чая для пассажиров, которые ещё не спали. Затем налила чашку и для себя – крепкий, почти чёрный чай с двумя ложками сахара. Какой любила с детства. Мама всегда говорила, что сладкий чай помогает от усталости лучше любых лекарств.

Добавив сахар и размешав, она поднесла чашку к лицу, вдыхая ароматный пар. В этот момент, окружённая знакомыми запахами, звуками и ощущениями, почувствовала себя почти в безопасности. Самолёт мерно гудел, унося их всех через ночь, сквозь километры холодного воздуха, домой – в Москву.

Ещё четыре часа, и сойдёт по трапу на родную землю, увидит Максима, который обязательно встретит, несмотря на ранний час. Будет завтрак в маленьком кафе возле аэропорта, тихий голос жениха, рассказывающий о прошедшей неделе, тёплые руки, сжимающие озябшие пальцы.

Елизавета сделала глоток чая. Сладкая, горячая жидкость согрела горло, придавая сил. Она поставила чашку на стол и начала готовить поднос, чтобы отнести чай пассажирам, которые ещё не спали. Усталость на время отступила, сменившись привычным рабочим ритмом.

Закончив с подносом, взяла свою чашку и направилась в хвостовую часть самолёта, где находился крошечный закуток для отдыха бортпроводников – два откидных сиденья и крохотный столик, прикреплённый к стене. Там можно было присесть на несколько минут, позволив ногам отдохнуть.

По дороге Елизавета машинально коснулась серебряного медальона под блузкой – жест, ставший почти суеверным ритуалом. Бабушкино благословение, как называла. Но сегодня прикосновение к тёплому металлу не принесло обычного успокоения. Где-то в глубине сознания продолжала пульсировать тревожная мысль, предупреждение.

Хвостовая часть самолёта, отделённая от основного салона узким проходом и шторкой, погружалась в особую тишину – здесь звуки двигателей сливались в монотонный, почти убаюкивающий гул, а тусклое аварийное освещение создавало синеватый свет среди глубоких теней. Елизавета опустилась на узкое откидное сиденье, с удовольствием вытянув гудящие от усталости ноги, и позволила себе короткий вздох облегчения – маленькая, почти незаметная роскошь в мире постоянного самоконтроля и безупречной выправки.

В этом закутке, предназначенном для короткого отдыха бортпроводников, никто не требовал от неё улыбки, никто не нуждался во внимании. Прямо перед ней тянулись последние ряды пассажирских кресел, сейчас почти все пустые – мало кто любил лететь в хвосте, где турбулентность ощущалась сильнее. Лишь в самом дальнем углу дремал пожилой мужчина, накрывшись пледом до подбородка и сложив очки в нагрудный карман рубашки.

Елизавета поставила чашку на маленький откидной столик, любуясь тёмной, почти чёрной поверхностью чая. Пар поднимался тонкими струйками в синеватом свете аварийных ламп. Она вдохнула аромат – терпкий, сладковатый, с лёгкими нотками бергамота. Хороший чай, не та дешёвка, которую обычно давали пассажирам. Этот сорт использовался только для экипажа и пассажиров первого класса. Маленькая привилегия высотной работы.

Первый глоток принёс ожидаемое удовольствие – горячая, сладкая жидкость согрела горло, достигла желудка. Елизавета прикрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом простом удовольствии. Здесь, в полутьме хвостовой части, на высоте десяти тысяч метров над землёй, зажатая между холодным металлом обшивки и бездонным ночным небом, чувствовала странное умиротворение.

Она сделала ещё глоток, больше, чем первый. Чай был идеальной температуры – достаточно горячий, чтобы согревать, но не настолько, чтобы обжигать. Елизавета позволила себе откинуться на спинку сиденья, вытянув шею и массируя свободной рукой напряжённые мышцы плеча. Семь часов на ногах, в туфлях на каблуках, с безупречной осанкой и неизменной улыбкой – тело требовало отдыха.

Именно поэтому она не сразу обратила внимание на странное ощущение в горле. Лёгкое першение, будто что-то застряло между языком и нёбом. Елизавета сделала ещё глоток, надеясь смыть неприятное ощущение, но оно только усилилось. К першению добавилась лёгкая горечь, которой определённо не должно было быть в хорошем чае с сахаром.

«Странно», – подумала она, вглядываясь в тёмную поверхность жидкости. В тусклом освещении невозможно было разглядеть что-либо необычное. Поднесла чашку к носу, вдохнула – запах казался нормальным, всё тот же терпкий аромат с бергамотом.

Лёгкое покалывание на кончике языка Елизавета тоже сначала списала на усталость. Или на то, что обожглась, хотя чай не был таким уж горячим. Но когда покалывание стало распространяться дальше – на всю поверхность языка, нёбо, щёки изнутри – она почувствовала первый укол тревоги.

Елизавета поставила чашку на столик и сглотнула. Горло внезапно стало неприятно стягивать. Она поднесла руку к шее, массируя кожу под подбородком, но это не помогало. Стягивающее ощущение усиливалось, превращаясь в настоящую боль.

В этот момент к дискомфорту в горле добавилось неприятное жжение в желудке. Не просто тяжесть от горячей жидкости, а острая, пронизывающая боль. Елизавета невольно подалась вперёд, обхватывая живот рукой, удивлённо хмурясь. Что происходит? Неужели чай был испорчен? Или это что-то с ней?

Новая волна боли, резкая и неожиданная, заставила выпрямиться и глубоко вдохнуть. Но и это обернулось проблемой – лёгкие отказывались вбирать достаточно воздуха. Елизавета почувствовала, как непрошеная паника начинает подниматься откуда-то из глубины сознания. Сердце забилось чаще, к горлу подступила тошнота.

«Дыши медленно, это просто нервное», – убеждала себя, пытаясь контролировать ритм дыхания. Но с каждой секундой становилось всё труднее. Воздуха не хватало. Пальцы на руках начало покалывать, а потом и вовсе онеметь, начиная с кончиков.

Елизавета попыталась встать – надо выйти к коллегам, что-то сказать, попросить помощи. Ноги подчинились не сразу. Колени казались ватными, а икры пронзали спазмы. Поднявшись, она покачнулась и схватилась за столик, опрокинув чашку. Тёмная жидкость разлилась по полу, образуя неровную лужу.

«Что со мной?» – мысль билась в голове, но уже с трудом оформлялась в слова. Мир вокруг начал пульсировать, контуры предметов расплывались и снова обретали чёткость, потолок и пол менялись местами. Елизавета сделала шаг в сторону основного салона и поняла, что не может понять, где находится проход. Ещё шаг, и ноги подкосились окончательно.

Она упала, ударившись коленями о жёсткий пол, но боли почти не почувствовала – тело уже горело изнутри, пульсировало острыми вспышками агонии, которые затмевали всё остальное. Попыталась позвать на помощь, но из горла вырвался лишь слабый, сдавленный хрип. Елизавета отчаянно цеплялась руками за край кресла, пытаясь подтянуться, встать, сделать хоть что-нибудь, но тело отказывалось подчиняться.

Мышцы свело нестерпимой волной судорог, пальцы выгнуло, зубы клацнули сами по себе и чудом не перекусили язык. Она инстинктивно попыталась закричать, но горло сжалось стальным кольцом, и из груди вырвался лишь страшный, бессловесный вой, больше похожий на скулёж раненого зверя. Елизавета забилась на полу, локти и бёдра отчаянно колотились о покрытие, ноги судорожно переставляли друг друга, будто тело пыталось бежать, спасаться, но даже этот древний рефлекс подводил.

Лицо исказила гримаса первобытной боли и ужаса. Губы, ещё недавно сжаты в профессиональной полуулыбке, растянуло в судорожном оскале, отчего скулы резко заострились и выступили – рот открылся, но вместо голоса из него вырывался лишь сиплый хрип. Глаза, всегда по-детски прозрачные, теперь распахнулись неестественно широко; белки расширились так, что радужка превратилась в узкое колечко цвета антрацита, а зрачки растворились в чёрной пустоте. Мгновение, и веки вывернуло так, что в просветах между ресницами появилась багровая слизь. Кожа на лице вздулась призрачной желтизной, затем резко побелела, натянулась на скулах и лбу до такой степени, что проступили старые детские шрамы и едва заметная сосудистая сетка, всегда скрытая под макияжем.

Она потеряла контроль над мимикой: верхняя губа дёргалась, приоткрывая зубы, подбородок заходил ходуном, а из уголка рта потянулась тонкая нить слюны. Лицо живёт отдельно от тела.

В первые секунды Елизавета не могла даже осознать, что происходит. Язык онемел и распух так, что перекрыл дыхание, по нёбу и гортани пробежали тысячи крошечных иголок – сливались в невыносимое, жгущее поле боли, которое затмевало собой всё остальное. Из глаз текли слёзы; не каплями, а липкими струйками, вымывая тушь и тональное средство, размывая последние остатки человеческого облика. С каждой секундой выражение на лице становилось всё безнадёжней – сначала в нём ещё теплилась отчаянная надежда, что это закончится, что сейчас придёт облегчение, но потом страх полностью вытеснил разум, и на лице навсегда застыли ужасающие черты гримасы жертвы.

Руки, до последнего цеплявшиеся за край кресла, медленно ослабели, пальцы разжались, оставив на пластике дугообразные следы ногтей, из-под которых проступила кровь. Мышцы лица и шеи начали подёргиваться мелкими, неконтролируемыми тиками – рот то сжимался, то снова распахивался, в горле клокотал хрип, а по губам блуждала бессвязная дрожь. В какой-то момент голову резко дёрнуло назад, саданув затылком о синюю обивку стены – так, что девушка едва не потеряла сознание. Глаза на миг закатились, обнажая белёсые склеры, но затем вновь вернулись на место, уставившись в одну точку перед собой; зрачки расширились до полного безразличия ко всему свету.

Лицо Елизаветы перестало быть лицом – превратилось в быструю хронику умирания, зримый путь от боли к абсолютной пустоте. Застывший на скулах ужас, нестерпимая тоска в глазах, жалкий, едва различимый след надежды на спасение, который медленно тускнеет, уступая место полному мраку. Кто-нибудь, когда-нибудь, может быть, напишет в протоколе «быстрая смерть без страданий», но сейчас страдание было единственным, что на этом лице ещё оставалось.

В голове вспыхивали короткие, ослепительные всполохи сознания, то и дело гаснущие за тёмным занавесом боли, но каждый раз, выныривая из этой пучины, она ловила себя на том, что тело уже не слушается, руки не разгибаются, лицо залито не своими, а чьими-то чужими слезами. Сенсорная панорама сузилась до размеров холодного, тускло освещённого коридора, парализующего страха и собственного судорожного дыхания. В промежутках между приступами Елизавета слышала, как бешено колотится сердце, как где-то высоко звякают тарелки, как в нос бьёт всё тот же терпкий запах чая – только теперь в нём ощущалась злая, металлическая нота.

С ужасающей ясностью она вдруг поняла, что происходит. С ней что-то сделали. Что-то было в чае. Что-то… или кто-то.

Пытаясь перевернуться на спину, Елизавета увидела начищенные до блеска чёрные ботинки. Форменные брюки с идеально отутюженной стрелкой. Капитанская форма. Павел Семёнович.

Любимов стоял над ней, глядя сверху вниз с выражением, в котором не было ни тревоги, ни удивления, ни желания помочь. Только холодный, внимательный взгляд.

Елизавета попыталась что-то сказать, выдавить хотя бы одно слово, но горло перехватило окончательно. Тело выгнулось в непроизвольной судороге, руки и ноги задрожали в конвульсиях, которые она не могла контролировать. Перед глазами плясали чёрные точки, сливаясь в непроницаемую пелену, а затем снова распадаясь, позволяя видеть искажённый, пульсирующий мир.

И всё это время Павел Семёнович просто стоял и смотрел. Не наклонялся, чтобы помочь, не звал врача, не пытался сделать искусственное дыхание. Просто смотрел с выражением спокойного удовлетворения, засунув руки в карманы форменных брюк.

«Максим», – имя всплыло в сознании Елизаветы, принеся с собой волну невыносимой, пронзительной боли, но не физической. Максим, который будет ждать в аэропорту. Который стоит сейчас, возможно, у окна своей квартиры, глядя на ночное московское небо и думая о ней. Максим, с тихим голосом и тёплыми руками. С мечтами о свадьбе и детях. С терпеливым «Я дождусь».

Она не увидит жениха больше. Никогда. Никогда не будет свадьбы, о которой говорили. Никогда не будет тихих вечеров вдвоём, прогулок по Москве, совместных завтраков и путешествий. Никогда не будет детей, о которых Елизавета мечтала тайком, даже от себя самой. Ничего не будет. Потому что умирает здесь, на грязном полу самолёта, под равнодушным взглядом человека, которому отказала.

Тело содрогнулось в последней, особенно сильной судороге. Перед глазами на мгновение прояснилось, и Елизавета увидела лицо Любимова – спокойное, почти безмятежное, с едва заметной улыбкой в уголках губ.

– Зря вы отказали мне, Лиза, – донёсся до неё голос командира, искажённый. – Очень зря.

А потом мир погас. Сначала звуки – исчез гул двигателей, стук собственного сердца, шум крови в ушах. Потом ощущения – отступила боль, исчезло жжение, тело перестало существовать. И последним ушло зрение – темнота окутала всё. Елизавета Минина перестала существовать.

Павел Семёнович ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на распростёртое у ног тело. Затем аккуратно переступил, наклонился и поднял упавшую чашку, вытер платком следы с ободка. Бросил быстрый взгляд на часы – всё заняло меньше пяти минут. Быстрее, чем ожидал. Видимо, доза оказалась слишком большой. Впрочем, какая теперь разница?

Он повернулся, собираясь уйти, но в этот момент из дальнего ряда раздался сдавленный возглас. Пожилой пассажир, которого Елизавета считала спящим, приподнялся в кресле, близоруко щурясь в полумраке.

– Что… что случилось? – голос старика дрожал от волнения. – Девушке плохо?

Павел Семёнович мгновенно переключился в режим командира корабля. Лицо приобрело встревоженное выражение, движения стали резкими и целенаправленными.

– Бортпроводнице стало плохо, – громко и чётко произнёс он, наклоняясь к телу Елизаветы и проверяя пульс на шее, хотя прекрасно знал, что его уже нет. – Помогите! Кто-нибудь! У нас чрезвычайная ситуация!

Мужчина неловко выбрался из кресла, суетливо поправляя очки и пытаясь разглядеть, что происходит.

– Я… я могу чем-то помочь?

– Бегите в салон, найдите другую бортпроводницу, скажите, что нужна аптечка и врач, если есть среди пассажиров, – командным тоном распорядился Павел Семёнович, одновременно расстёгивая воротник форменной блузки Елизаветы и имитируя подготовку к искусственному дыханию.

Старик кивнул и засеменил к основной части салона, по дороге спотыкаясь о собственные ноги. Через несколько мгновений оттуда донеслись встревоженные голоса, торопливые шаги, и вот уже к хвостовой части бежала молоденькая Нина с аптечкой в руках, а за ней тянулся хвост из любопытных пассажиров.

– Что случилось? Лиза? Лизонька! – Нина упала на колени рядом с телом подруги, растерянно глядя на капитана. – Что с ней?

– Похоже на сердечный приступ или инсульт, – спокойно ответил Павел Семёнович. – Я пытался сделать искусственное дыхание, но безрезультатно.

Из толпы пассажиров выступил немолодой мужчина в помятом костюме.

– Я врач. Позвольте посмотреть.

Любимов отступил, давая дорогу, но при этом сохраняя контроль над ситуацией.

– Прошу вас. Остальных прошу вернуться на свои места. Нина, успокойте пассажиров, предложите воды или успокоительное из аптечки, кто нуждается.

Врач опустился на колени, проверил зрачки Елизаветы, пульс, послушал сердце и дыхание. Лицо доктора становилось всё мрачнее.

– Боюсь, мы ничем не можем помочь, – наконец произнёс врач, поднимаясь на ноги. – Девушка мертва. Судя по всему, острая сердечная недостаточность или обширный инсульт. Без вскрытия точнее сказать не могу.

По салону пронёсся испуганный ропот. Нина тихо заплакала, прижимая руки ко рту. Павел Семёнович сохранял внешнее спокойствие, лишь желваки на скулах выдавали внутреннее напряжение – но не горе, а сосредоточенность человека, решающего сложную задачу.

– Благодарю вас, доктор, – кивнул он врачу. – Нина, найдите плед, нужно накрыть тело. И попросите бортпроводника из первого класса зайти в кабину, мне нужно поговорить с экипажем.

Пока Нина искала плед, а врач и несколько пассажиров помогали перенести тело Елизаветы на свободный ряд кресел, Павел Семёнович отошёл в сторону и незаметно достал из кармана маленький пузырёк тёмного стекла. Убедившись, что никто не смотрит, он выбросил пузырёк в мусорное отделение туалета, проверил, нет ли следов на пальцах, и вернулся к импровизированному месту происшествия.

Нина как раз накрывала тело Елизаветы синим шерстяным пледом. Руки дрожали, а по щекам катились слёзы.

– Я не понимаю, – всхлипывала девушка. – Лиза была совсем молодой, здоровой. Как это могло случиться?

– В нашей профессии такое, к сожалению, не редкость, – ответил Павел Семёнович с выражением глубокой скорби на лице. – Нерегулярный режим, стрессы, перепады давления. Организм не выдерживает.

Он положил руку на плечо девушки – твёрдо, но с видимым сочувствием.

– Иди, успокой пассажиров. Я позабочусь обо всём остальном.

Нина кивнула и, утирая слёзы, направилась в салон. Павел Семёнович проводил взглядом, затем повернулся ко второму пилоту, который только что подошёл, встревоженно озираясь.

– Виктор, к нам срочно, – он вцепился в рукав второго пилота и оттащил в дальний угол салона, где даже рев моторов заглушал разговоры. – Лиза умерла. Наша бортпроводница. Минина.

Второй пилот отшатнулся. Лицо побледнело до синевы.

– Лиза? Не может быть… Она же… она же только чай разносила. Я сам видел двадцать минут назад.

– Теперь мертва, – отрезал Павел Семёнович, поправляя воротник форменной рубашки. – Врач уже подтвердил.

Виктор провёл рукой по лицу.

– Господи… Надо садиться. Экстренная посадка. Я сейчас же свяжусь с диспетчером.

Когда ИЛ-86 с усталым экипажем и дремлющими пассажирами начал снижаться к ночному Красноярску, за иллюминаторами уже проступали фиолетово-красные полосы раннего рассвета. За несколько минут до касания шасси капитан коротко доложил о внештатной ситуации, используя все положенные слова, но ни одним лишним не выдав своего истинного отношения к произошедшему.

В салоне, где минуту назад царило странное оцепенение, теперь установился деловой порядок. Тело покойной Лизы, аккуратно уложенное на ряду и накрытое пледом, охраняла молчаливая цепочка из Нины, одной из пассажирок и старшего бортпроводника из первого класса. Рядом кто-то беззвучно молился, кто-то бормотал слова поддержки, но в основном люди смотрели в пол.

На полосе, ещё до того, как самолёт заглушил двигатели, экипаж уже ждал санитарный УАЗик с крестами и блеклыми проблесковыми маячками. Из машины, прихрамывая и натягивая на ходу халат, выскочил дежурный врач аэропорта – уставший, с красными прожилками в белках, явно не рассчитывавший на столь ранний вызов. Его сопровождал носильщик, который, несмотря на юный возраст и худобу, уже обладал профессиональным равнодушием людей, ежедневно сталкивающихся с последствиями чужой жизни и смерти.

Осмотр тела занял меньше минуты. Врач, не задавая вопросов, поставил короткий, экономный диагноз и подписал перевод тела в морг аэропорта. К тому моменту, как Нина вернулась в салон, на лице у доктора уже не осталось сочувствия – только усталое уважение к форме и бумаге.

В ангаре аэропорта, под акустическим гулом, в импровизированной комнате для экстренных случаев Елизавету уложили на деревянный столик, и врач принялся заполнять бумаги. Почерк был размашистый, чуть небрежный. В графе «фамилия, имя, отчество» доктор старательно вывел: «Минина Елизавета», в строке «Причина смерти» твёрдо, без колебания написал: «Острая сердечная недостаточность (предположительно)».

Ни слова о странных судорогах, ни намёка на интоксикацию или насилие, несмотря на свежие ссадины на руках и тонкую линию крови возле уголка рта. Всё выглядело исключительно респектабельно.

К обеду, когда тело уже отвезли в городской морг, бумаги с копией акта о смерти были на столе у дежурного прокурора. Но, как это часто бывает в советской авиации, следствие не успело даже начаться. Акт о смерти подшили к делу, поставили штамп «Проверено», и папка легла в архив. Никто не хотел разбираться в смерти молодой девушки на борту – слишком много шума, слишком много вопросов к безопасности полётов, да и зачем портить статистику авиаотряда перед очередным отчётом в министерство?