Читать книгу Проект «R.I.M.M.A»: – R. - - Страница 1

Пролог

Ночь отступала нехотя, выпуская город из своего ледяного плена черными когтями. Серое предутреннее марево медленно расползалось по улицам, сглаживая края домов, стирая линии крыш, превращая всё вокруг в зыбкую акварель. Четвёртый час утра – время, когда мир кажется особенно хрупким, натянутым, как тонкая плёнка, под которой дрожит тишина. Звуки глохнут, будто кто-то набросил на них тяжёлую ватную простыню. Даже собаки, вечные стражи ночной окраины, прячутся в щелях и дворах. Редкие машины пробираются через туман, вздрагивают на кочках и тают в пустоте, словно стёртые ластиком.

Многоэтажки стояли вдоль улицы мрачными каменными саркофагами – терпеливые, усталые, лишённые надежды. Они пережили тысячи таких рассветов, одинаково тусклых, с разбитыми подъездами, обмыленным стеклом и чьими-то запутанными судьбами за стеной толщиной в ладонь. В нескольких окнах ещё тлел свет – тревожный, как лампочка над входом в больницу. Там сидели те, кому не спится. Те, кого утро встречает не облегчением, а знакомой тяжестью под рёбрами.

Воздух стоял неподвижным, тягучим. Пахло выхлопами, мокрым железом, старой пылью. Казалось, город давно разучился дышать и теперь просто ждал – чего именно, никто бы не сказал. Фонари под жёлтым налётом времени разливали тусклые островки света, похожие на плохо разведённую краску. Деревья не шевелились. Ни ветра. Ни тепла. Всё вокруг затаилось, как перед тем моментом, когда что-то должно произойти.

И в самом сердце этой неподвижности, на заброшенной детской площадке, в полумраке тусклых фонарей и редких огоньков окон, на качелях сидела девочка.

В ней было что-то совсем иное, чужое обыкновенному миру, хотя она выглядела на десять лет, не больше. На ней было белое платье и белые туфельки на застёжках. Волосы аккуратно собраны в две светлые косички и перевязанные красными бантиками. На коленках сидел плюшевый медведь с отсутствующим глазом, трогательно восстановленный неумелыми стежками. Любимый, оберегаемый.

Она раскачивалась едва заметно – короткими движениями, как маятник, точно отсчитывающий не её собственное время. И напевала тихую детскую песню, ту самую, которой убаюкивают малышей. Только в её исполнении мелодия звучала иначе – как будто убаюкивала ночь, а не ребёнка.

Синие глаза девочки были направлены на подъезд пятиэтажки напротив. Не моргали. Не отворачивались. В её взгляде жила та сосредоточенность, что бывает у зверей, уже учуявших шаги. Или у людей, уверенных, что их ожидание близится к концу.

Она не мёрзла – хотя холод пробирал до костей. Не меняла позы – хоть сидела здесь так долго, что туман успел несколько раз сменить густоту. Она просто ждала.

Скрип качелей тонул в предутренней тишине, когда воздух рядом дрогнул – едва заметно, будто по невидимой плёнке прошла рябь. И из этой дрожи, словно из неправильного кадра, выплыла фигура. Не подошла, не вышла – появилась. Как будто кто-то решил, что именно здесь и именно сейчас она должна быть.

Из-за угла медленно шла девушка – походкой того, кто возвращается оттуда, куда никто не должен попадать. Тёмная растянутая толстовка свисала с плеч, рваные джинсы цеплялись за колени. Спутанные волосы падали на лицо, бледное и измотанное. Макияж размазан, но не свежими слезами: следами тех, что иссякли много часов назад.

Она двигалась к подъезду, но не видела его. Не видела ничего вокруг – ни домов, ни дороги, ни мира. В её взгляде жила пустота, густая, как другой, параллельный слой реальности.

Рита.

Та, что вернулась.

Та, что уже не была той, кем ушла.

Когда она приблизилась, качели послушно поглотили последние вздохи скрипа и затихли – словно весь двор, до последнего кирпича, задержал дыхание, наблюдая за её шагами.

Девочка на качелях слегка наклонила голову, будто рассматривала вещь, которую знала когда-то давно. Улыбнулась – мягко, почти по-домашнему. Так улыбаются, когда встречают того, кого ждали дольше, чем могли выдержать.

Рита прошла мимо площадки, ни разу не повернув головы. Её мир сузился до узкого коридора между домом и подъездной дверью. Она видела только путь, по которому нужно пройти, чтобы не рухнуть в грязь, а добраться до постели. Алкоголь стёр формы и границы, стерев заодно и воспоминания, и боль, и страх – оставив лишь вязкую пустоту, в которой можно было какое-то время не быть.

Девочка слетела с качелей легко, почти невесомо. Движение было настолько точным, плавным, что человеческому телу оно подходило лишь условно – как одежда, надетая не на того.

Она усадила медведя на своё место, аккуратно поправила ему лапу и провела ладонью по его мятой голове.

– Я скоро вернусь. Сиди тут, хорошо? Не уходи.

Медведь остался на качелях, будто часовой, которому доверили самое важное.

Римма – так звали девочку – двинулась за Ритой.

Её шаги не оставляли следов на влажном асфальте и не издавали ни единого звука, будто она ступала не по земле, а по выдоху тумана.

Рита добралась до подъезда по привычке, выученной телом: тяжёлая голова, пустой взгляд, шаги, ведущие сами себя. Дверь – как всегда – распахнута. Год назад она сама раскокала домофон кирпичом, пытаясь доказать подружке, что «слабо» – это только слово.

Пять ударов, три проснувшихся соседа, один безвременно погибший домофон – и репутация семьи, рухнувшая быстрее всех.

Она толкнула дверь плечом. Железо протяжно вздохнуло и поддалось.

Римма шла следом. На мгновение остановилась у покорёженной панели домофона, будто пальцем могла прочитать историю его гибели. Провела ладонью по холодному металлу – осторожно, как по артефакту, случайно обнаруженному среди бытового хлама. Во взгляде мелькнуло сухое, почти научное любопытство. И тут же погасло, словно предмет не заслуживал даже этой крохи внимания.

Подъезд встретил их влажным духом сырости и подгоревших проводов – запахом, который въедается в стены и чужие судьбы. Над почтовыми ящиками дрожала одинокая лампочка, мерцая неровным светом. Она мигала, будто кашляла, бросая рваные тени на облупленные стены, превращая подъезд в сумбурный набор пятен и темноты.

Рита прошла вперёд.

До их квартиры было меньше десяти шагов – первый этаж, «удобный», как любят говорить те, кто никогда не пытался прожить здесь ни дня. Каждый шаг отдавался глухим эхом, так будто подъезд уже разучился различать живые звуки и теперь внимал им с недоумением.

Римма шла позади. Тихо – слишком тихо. Не было ни шороха ткани, ни стука каблуков, ни привычного касания подошвы об пол. Только ощущение, что воздух за спиной уплотняется, наливается вниманием.

У их двери свет лампочки становился ещё слабее, будто умирал прямо над головой. Тусклый, мертвенный – он не давал тепла, не давал даже иллюзии безопасности.

Рита пыталась попасть ключом в замок. Пальцы не слушались, дрожали, цеплялись за воздух. Ключ скользил мимо цели, будто испытывал хозяйку на настойчивость. Вторая попытка – промах. Третья – тоже. Лишь на четвёртый раз раздался сухой щелчок, похожий на короткий смешок судьбы.

Рита толкнула дверь и почти свалилась внутрь, не удержав равновесие.

Прихожая встретила теснотой и привычным хаосом. Куртки свисали с крюков тяжёлыми тенями. Обувь – сваленная в кучу, будто у входа стояла невидимая лавина. У стены сиротливо жались забытые пакеты. На треснувшем зеркале, перекошенном и уставшем, застыли следы былой ярости. Рита швырнула в него кроссовком после очередной ссоры с матерью. Заменить так и не собрались – ни сил, ни желания, ни смысла. Квартира давно научилась жить с трещинами. Люди в ней – тоже.

Она сделала шаг – и нога поехала по линолеуму. Пытаясь удержаться, Рита ухватилась за косяк, но промахнулась. Бутылка, торчавшая из кармана, выскользнула и упала.

Звон разбившегося стекла прорезал тишину, как крик. Настоящий крик последовал позже – хриплый, пьяный, разозлённый, будто адресованный не ей одной, а всему дому сразу.

Осколки разлетелись веером – острые, блестящие, холодные. Запах дешёвого пива мгновенно заполнил прихожую: кислый, липкий, унизительный.

Рита смотрела на блестящие куски, как на задачу, которую нельзя решить. Согнуться? Убрать? Признать очередную ошибку? Мысли текли медленно, тяжело, будто вязли в собственном тумане. Тело тоже казалось не своим – ватным, неповоротливым.

Она грязно выругалась и сделала шаг вперёд. Под подошвой раздался хруст. Но боли не было. Алкоголь заботливо стирал её, оставляя только тупое раздражение, похожее на усталость, которая никогда не проходит.

Ещё шаг. Мир покачнулся. Стены поплыли. Пол ушёл из-под ног.

Она опустилась на колени, затем на бок, прямо в лужу расползшегося по линолеуму пива, среди стекла, как на дне какой-то жалкой, никому не нужной пьесы.

Глаза закрылись сами. Сон сомкнулся над ней мгновенно, как крышка.

И только одна девочка – та, что не принадлежала этому дому, этой реальности – спокойно перешагнула распростёртое тело и села рядом. Тихо. Спокойно. Как наблюдатель, который не спешит вмешиваться, но точно знает момент, когда это понадобится.

Мать долго не выходила. Она стояла в глубине комнаты, собирая силы – не физические, а те, которые нужны, чтобы снова увидеть одно и то же, но не закричать.

Наталья вышла в прихожую, и взгляд её сразу споткнулся о привычный ужас.

Рита лежала на полу – бледная, с потемневшими кругами под глазами, губами, пересохшими от алкоголя. Толстовка задралась, открывая худой, болезненно острый живот. Волосы спутаны. От неё несло так сильно, что Наталья инстинктивно отшатнулась, закрыв на секунду рот ладонью – то ли от запаха, то ли от боли.

Она не заплакала. Не вскрикнула. Даже не вздохнула.

Слёзы давно иссякли – осталась только привычная, тупая усталость.

Просто стояла и смотрела.

Наталья чувствовала, как внутри всё обмелело. Как-то незаметно слёзы перестали приходить – будто организм отказался тратить на них силы. Какая теперь разница? Она плакала первые разы, когда Рите было четырнадцать, когда случился первый запой. Плакала, когда уговаривала дочь не уходить из дома. Плакала, когда соседи жаловались. Но теперь даже слёзы казались роскошью, которую она себе не могла позволить.

Сколько раз уже? Десять? Двадцать? Может, больше. Наталья давно сбилась со счёта. Каждый раз одно и то же – хмельные шаги за дверью, грохот, ругань, падение, тяжёлая тишина. То Рита валялась в прихожей. То уснёт на коврике в туалете. Однажды её притащили соседи – положили под дверью, словно ненужную вещь.

«Ваша», – сказали, не глядя в глаза.

Тогда Наталья плакала. А сегодня – нет.

Она медленно опустилась на корточки, чувствуя, как хрустят колени. Протянула руки к дочери, попыталась перевернуть её на бок, поднять хоть чуть-чуть. Но Рита была тяжёлая. Не по весу – по бессилию. Словно не тело, а мешок с мокрым песком. Или Наталья сама настолько истощена, что её силы давно на пределе.

– Доча… вставай… – голос вышел тихим, хриплым, будто она обращалась не к живому человеку, а к тени. – Пойдём, пойдём в кровать…

Рита зашевелилась, пробормотала что-то нечленораздельное. Потом резко оттолкнула мать рукой.

– Съеева…лись… – слова смешались в слюне, дыхании, пьяном бреду. Но толчок был неожиданно сильным.

Обе упали.

Рита снова размялась на полу, а Наталья, ударившись боком, схватилась за грудь. Боль кольнула резко – не от падения, а от того, что стало привычным:

от обиды.

от бессилия.

от того, что её собственная дочь отталкивала её сильнее, чем алкоголь.

Она замерла, переводя дыхание. Несколько секунд просто сидела, глядя куда-то в сторону, пытаясь собрать остатки внутренней выносливости.

Потом подтянула себя к дочери и снова попыталась её поднять. Обхватила Риту под мышки – руки дрожали, подкашивались, но она тянула. Не думая. Не оценивая. Просто делала то, что делала уже сотню раз.

Тело сопротивлялось – неосознанно, тяжело, как сопротивляется камень, который пытаешься сдвинуть с места. Опять и опять.

Наталья тащила её по коридору. Сантиметр за сантиметром. Иногда останавливалась, опиралась рукой о стену, закрывала глаза, чтобы перестало кружиться в голове. Потом снова тянула.

Спина ныла. Плечи горели. Дыхание сбивалось. В глазах темнело. Но она продолжала – будто знала, что если сейчас остановится, то останется сидеть в этой прихожей навсегда.

Коридор тянулся, как длинная, бесконечная полоса вины и усталости. На кухне пахло вчерашним супом. Ванная была наполнена серым светом от уличного фонаря. Всё казалось таким же убитым и уставшим, как и она сама.

Римма с интересом наблюдала за происходящим, не вмешиваясь. Мама, конечно же, её не видела, потому что она так хотела и это не входило в её планы.

На звук, на шум, вышла еще одна фигура – Алина. Пятилетняя сестра Риты.

Маленький силуэт застыл в тусклой рамке коридорного света. Она смотрела на происходящее так тихо, так серьёзно, будто подобные сцены давно стали частью её детства, хотя не должны были.

Она ждала Риту весь вечер, заснула, не расправляя постель – и проснулась от глухого стука и тихого голоса матери.

Вышла посмотреть.

И увидела: мать тащит старшую сестру по коридору, почти волоком.

Для Алины это был не просто печальный вид – это был раскол реальности. Любимая сестра, та самая, с которой она играла, смеялась, копировала её жесты – сейчас лежала, обмякшая, словно кукла без нитей.

– Мама… помочь? – тихо спросила она, всё ещё надеясь быть полезной, нужной.

– Иди спать, – прошептала Наталья, не поднимая глаз.

Алина помедлила.

– Мама, а кто это…

– Иди спать, я сказала! – сорвалась Наталья – резко, обижено, почти испуганно. Не потому, что злилась на Алину – а потому что ей было невыносимо тяжело.

В другой день Наталья бы обязательно удивилась вопросу: «кто это?» – ведь Алина спрашивала про собственную сестру. Но не сегодня. Сегодня у неё не было ресурса даже на мысль. Слова Алины скользнули мимо, как вода по стеклу.

И всё же – что-то внутри маленькой девочки дрогнуло. Слишком часто мама не слышала ни её, ни Риту. Слишком часто Алина чувствовала себя прозрачной. И впервые подумала: может, любовь – это не про неё?

А Алина… Алина была воспитана слушаться.

Мама сказала – значит так и надо.

Без «но», без вопросов, без права на своё.

Но это «но» сильно заинтересовало уже Римму, и она встала, расправляя платье.

Алина развернулась, тихо закрыла дверь в комнату – так, как её учили – и послушано забралась в кровать, укрывшись одеялом.

Закрыв глаза, стала считать мысленно единорогов, перепрыгивающих через препятствие.

Визуализировать, представлять себе единорогов и считать было очень сложно, но Алина старалась, сопя.

Увлекшись, она не услышала, как тихонько отворилась и закрылась дверь. Какое-то шебуршание и через пару мгновение раздался непривычный тонкий голосок -

– Что ты считаешь? Единорогов ведь не существует!

Алина удивленно открыла глаза и посмотрела в сторону.

В комнате сидела девочка. Не Рита. И не знакомая ей подружка. Чужая.

Чужая, незнакомая ей девочка в платье сидела прямо на полу, рядом с кукольным домиком, и рассматривала игрушки Алины с таким вниманием, будто никогда раньше не видела ничего подобного. Вращала куклу за талию, наклоняла, изучала светлые волосы пластиковой девочки, как будто проверяла их на подлинность. Затем она продолжила.

– Лучше считать капибар. Они прикольные. Ты знаешь что такие капибары? Я да, но у меня только медведь.

Алина замерла.

Что такое «капибар» она не знала. Наверное, существа похожие на единорогов – подумала Алина, разглядывая девочку.

Страха не было – только удивление, огромное и тихое, как будто она стояла перед чем-то невозможным, но в то же время естественным.

Девочка не поднимала голову -

Нет. Это не единороги, это как большие хомяки. Хочешь покажу, как они выглядят?

Девочка подняла голову и наконец-то улыбнулась.

В голове у Алины моментально соткался образ животного.

Пушистого, с отсутствующим хвостом, длинными усами-вибриссами и черными глазами. Он действительно чем-то был хорошо похож на хомяка.

Девочка положила игрушку на место, поднялась со своего места и отряхнулась, а затем повернулась к Алине и улыбнулась:

– Не бойся, – просто сказала она. Детским, ровным голосом. – У тебя красивые игрушки. Мне они нравятся.

Алина хотела что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу. Она не могла ни ответить, ни даже отступить назад.

– Меня зовут Римма, – продолжала девочка – Я тебе не причиню вреда. Обещаю. А теперь тебе нужно спать.

Алина молчала.

После слов «спать», послушно заворочалась, укуталась в одеяло, словно в крепость и закрыла глаза.

Римма подошла ближе – медленно, мягко, будто опасалась спугнуть. Опустила руку на голову Алины. Погладила по волосам – так нежно, как будто делала это уже тысячу раз.

– Они любят тебя, – прошептала она. – Всё будет хорошо. Твоя сестра скоро уедет. Далеко… в лагерь. Но вернётся. Другая. Я обещаю.

Её голос был не просто тихим – он был правильным. Точным. Тем, который нужен ребёнку, чтобы страх растворился. И он растворился.

Римма тихо напевала мелодию – старую колыбельную, в которой не было слов, но сердце всё равно узнаёт такие напевы, как будто слышало их когда-то до рождения.

Веки Алины тяжелели. Дыхание успокаивалось. Комната становилась мягкой, тёплой, словно воздух наполнялся ватой.

Римма аккуратно поправила одеяло, подтолкнула подушку под голову девочки и наклонилась.

Поцеловала её в лоб – нежно, по-сестрински, как должна была бы целовать Рита, если бы могла.

– Спи, – прошептала она. – Я буду рядом. Я позабочусь о ней.

И это было последнее что она услышала, сон накатил без всяких сожалений, обволакивая, схватывая в свои объятия.

Римма ещё секунду стояла над кроватью, смотрела на девочку с выражением, в котором странным образом смешивались грусть, нежность и судьба.

Медленно выпрямившись, девочка развернулась и вышла из комнаты.

Коридор встретил её всё той же обволакивающей тишиной, но проходя по нему, Римма словно скользила по воздуху: ни шагов, ни шороха, ни малейшего движения воздуха. Свет от уличного фонаря, пробивающийся через щель в шторах, на секунду выхватил её силуэт – и тот тут же утонул в полумраке.

Она остановилась у дверей Ритиной комнаты. Провела ладонью по шершавой поверхности, будто чувствовала сквозь дерево что-то скрытое, вибрацию, дыхание, страхи, что крутились под потолком. Её пальцы задержались на секунду, а затем легли в центр дверного полотна так осторожно, будто она касалась больного места.

– Скоро, – прошептала она. Голос её был лёгким, как дыхание, но в нём звучало обещание. – Очень скоро.

Не угроза.

Не предупреждение.

Скорее… неизбежность.

После этих слов воздух в коридоре словно стал плотнее, тяжелее, будто сам дом услышал её и затаил дыхание.

И девочка исчезла.

Не ушла – именно исчезла. Растворилась в темноте без следа, без звука, без движения. Тьма поглотила её так же естественно, как ночь поглощает отблеск угасающей свечи.

Словно её и вовсе не было.

Словно она была не человеком, а тенью, пришедшей только затем, чтобы сказать то единственное слово, которое должно быть сказано.

Сон

Рита стояла на берегу озера. То самое, куда отец возил её летом, когда ей было восемь или девять. Озеро, которое она помнила не столько глазами, сколько сердцем. Запахи, звуки, цвета – всё было частью той маленькой вселенной, в которой она ещё могла быть счастливой.

Солнце медленно садилось за край воды, и горизонт расплывался тёплым огнём: густой оранжевый, нежный розовый, немного пурпура. Небо будто горело тихим пламенем. Отражение солнца растягивалось по водной глади длинной дрожащей дорожкой, похожей на чужую жизнь, которую можно пройти только один раз.

Вода была неподвижной, гладкой, как стекло. Лишь редкие круги расходились от прыгающих рыб.

Пахло тиной, влажным деревом, дымком от костра, который отец любил разводить на старой металлической тарелке.

Ветер лениво трогал камыши. Они шуршали мягко, успокаивающе, будто сама природа укачивала кого-то на руках.

Отец сидел рядом – на старом, выцветшем брезентовом стульчике, с которого вечно торчали нитки. Он держал в руках толстую верёвку, пахнущую пенькой, рыбой и чем-то надёжным, простым, каким бывает дыхание живого человека рядом.

– Смотри, – говорит он, склоняясь ближе. – Сейчас покажу, как вязать узлы. Это важно. Надо уметь.

Рита смотрела на его руки.

Большие. Тёплые. Мозолистые. Руки, которыми он поднимал её на плечи, когда она боялась наступить в холодную воду. Руки, которыми он вытаскивал из озера их маленькие уловы. Руки, которыми умел чинить всё, кроме себя самого.

Они двигались уверенно, плавно, будто сама верёвка знала, что от неё хотят.

– Первый узел – простой, – сказал он, медленно переплетая концы. – Им соединяют два конца вместе. Семью, например. Это – ты, я, мама, Алинка. Вот так.

Он затянул узел. И Рите показалось, что верёвка на миг стала живой, будто почувствовала смысл.

– Второй – булинь. – Его голос стал мягче. – Им удерживают то, что может выскользнуть. Мысли, например. Чтобы не разбегались. Чтобы не терялись.

Он показал ей второй узел. Красивый. Аккуратный.

– Третий – восьмёрка. Чтобы закреплять важное. Воспоминания. Чтобы не забыть.

Верёвка в его руках становилась всё сложнее, запутаннее. Узлы – прочнее.

Рита чувствовала, как в груди что-то тоже затягивается – тихо, но больно.

– А если… – она сглотнула, – если не получается развязать?

Отец посмотрел на неё.

Долго. Так смотрят только те, кто любит безусловно. Без требований. Без «будь лучше».

Улыбнулся – грустно, будто знал ответ заранее.

– Тогда режут, – сказал он просто. – Чтобы освободить то, что удерживаешь. Но связь тогда теряется. Навсегда.

Он протянул ей верёвку.

– Попробуй.

Рита взяла. Пальцы дрожали – от напряжения, от страха ошибиться перед ним, от ощущения, что этот момент слишком важен.

Она пыталась повторить его движения. Но узел не выходил. Верёвка путалась. Руки дрожали сильнее. Она пыталась снова – и снова.

Наконец узел завязался, но вышел кривым, некрасивым.

Рита попыталась его развязать.

Тот затягивался всё крепче, врезался в пальцы, будто наказывал.

– Папа… – прошептала она. – Я не могу…

Он положил руку ей на плечо. Тяжёлую. Родную.

– Ритка… – тихо сказал он, и голос его стал наполовину шёпотом, наполовину эхом. – Ты не виновата.

Её дыхание сбилось.

– В чём? – спросила она. Хотя ответ она знала.

Отец смотрел на неё так, будто видел сквозь неё – туда, где копились годы боли.

– В том, что я умер.

Слова ударили так резко, будто ледяная вода хлынула ей под кожу.

Она подняла взгляд – и увидела, что очертания его тела начинают растворяться. Становятся размытыми. Прозрачными. Как пар над озером на рассвете.

– Ты не виновата, – повторил он. Голос становился дальним, будто его уносил ветер. – Не виновата, что не сказала мне, как сильно любишь. Не виновата, что не смогла спасти. Не виновата… ни в чём.

– Папа, нет! – Рита вскинулась, пытаясь схватить его за руку. – Не уходи! Пожалуйста, не уходи!

Но её пальцы прошли сквозь воздух.

Он исчезал – не быстро, не резко, а медленно, как что-то, что уходит навсегда, но хочет остаться ещё миг, чтобы сказать главное.

И исчез.

Рита осталась одна.

Берег стал шире. Тише. Холоднее.

Камыши перестали шуршать. Даже солнце будто остановилось.

В руках – верёвка, вся в узлах.

Узлы стягивались так, будто в каждом был заключён её страх. И её вина.

Она смотрела на них – и вдруг осознала с пугающей ясностью:

Это не память.

Это не прошлое.

Это – разговор с собой.

С теми частями души, которые она прятала под алкоголь, под злость, под боль.

Отец говорил не то, что сказал бы он.

А то, что она отчаянно нуждалась услышать.

Ты не виновата, не виновата, не виновата, не виновата…

Губы сами шевельнулись.

Но звук не вышел.

Слёзы выступили сначала одна, потом другая. И вдруг потекли, горячие, настоящие, как будто впервые за много лет.

Она закрыла глаза.

И проснулась.

Пробуждение

Утро было серым – не просто тусклым, а будто выцветшим, лишённым красок. Казалось, какой-то невидимый художник прошёлся по миру грязной тряпкой и стёр всю яркость, оставив после себя только холодный пепел света. Комната, небо, стены вокруг – всё выглядело продолжением того сна, в котором она только что была.

Рита лежала на кровати, неподвижная, с пустым взглядом, упирающимся в потолок, где когда-то светилась фосфорная звезда, но давно исчезла, как и многое другое. Голова раскалывалась, будто внутри кто-то стучал маленьким молотком. Во рту стоял металлический привкус, словно она жевала фольгу. В теле ощущалась вязкая, тягучая тяжесть – та, что бывает после долгих слёз или болезни души, которую никто не лечит.

В голове прокручивались образы: Озеро. Камыши. Папу. Верёвку. Узлы. И главное – его голос. Ты не виновата.

Эти слова ударяли сильнее, чем ломящийся похмельный пульс. Будто кто-то скрывал снова и снова защитный слой с давней раны, обнажая рану и прорываясь вовнутрь.

Слёзы подступили мгновенно – как будто они всегда сидели внутри, ждали лишь малейшего толчка. Она зажмурилась, пытаясь удержаться, но не смогла. Плакала тихо, почти неслышно, но отчаянно. Плечи подрагивали, пальцы так сильно впивались в ладони, что ногти оставляли белые полосы.

Время потеряло смысл. Текло ли оно минуту, час или вечность – она не знала. Когда слёзы наконец иссякли, Рита почувствовала лишь пустоту под рёбрами – тяжёлую, как свинец.

С усилием она поднялась. Вставать было сложно, будто она поднималась не из кровати, а со дна глубокой ямы. Каждый шаг отзывался тупой пульсацией в висках. Держась за стену, она дошла до ванной, включила холодную воду и умылась. Ледяные капли ударили в кожу, заставив дыхание сбиться, но немного прояснили голову. Она подняла глаза к зеркалу – и увидела ту, которую ненавидела.

Бледная кожа. Тусклые глаза – пустые, как выброшенные стеклянные бутылки после вчерашнего, в которых давно ничего нет. Синяки под глазами. Спутанные, безжизненные волосы.

– Мразь, – прошептала Рита, еле слышно, словно боялась услышать свой голос.

Зеркало, как всегда, молчало. Оно не спорило и не утешало – просто отражало правду.

Пить хотелось неимоверно. Рита, шатаясь, прошла на кухню. Несмотря на то, что она была одета, было холодно. Эта утренняя прохлада старых квартир, где тонкие стены плохо держат тепло, а батареи шумят, но почти не греют. Она подошла к подоконнику и взяв стеклянную пятилитровую тару с водой, начала пить. Жадно, быстро, почти захлёбываясь.

Вода была холодной, с привкусом ржавчины, неприятной, но она всё равно пила, потому что жажда давила сильнее отвращения.

Выпрямившись, Рита бросила взгляд в окно. За стеклом – тот же унылый двор, что и всегда. Многоэтажки, похожие на огромные бетонные коробки с одинаковыми жизнями внутри. Собака внизу лаяла на пустоту. На площадке женщина кричала на ребёнка – девочка не хотела идти в садик, потому что забыла свою куклу. Мать торопилась, ей было не до детских трагедий: нужно успеть отпроситься с работы, чтобы вырваться к любовнику, о котором не знал ревнивый муж. Обычное утро обычной провинции. Каждый тонет в своей маленькой драме.

– Сестрёнка… – тихо позвали сзади.

Рита обернулась резко.

В дверях стояла Алина – маленькая, хрупкая, в розовой пижаме с единорогами, ещё тёплой от сна. Глаза у неё были огромные, блестящие, полные тревоги. Она смотрела так, словно боялась своей собственной смелости задать вопрос.

– Ты в порядке? – спросила она едва слышно, будто шёпот мог меньше ранить.

Внутри Риты что-то дрогнуло. Она хотела ответить «да», сказать: «не бойся, всё нормально». Она хотела подойти, обнять её, прижать к себе, попросить прощения за вчера, сказать, что любит её. Хотела – по-настоящему.

Но вместо этого вырвалось другое.

– Свали.

Алина дёрнулась, словно её ударили.

– Я… я просто…

– Свали, сказала! – выкрикнула Рита, резко, зло, будто защищалась не от сестры, а от своего отражения.

Алина развернулась и убежала. Дверь хлопнула так, что Рита вздрогнула сама. И снова тишина. Та же, что была перед тем, как она выпила в первый раз. Та же, что приходит после удара.

Она осталась на кухне одна. Сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. Глядя в окно, но не видя ничего.

Ненавидя себя – снова.

Всегда снова.

Ведь казалось, что всё, к чему она прикасается, она неизменно ломает.

***

Дверь на кухню тихо скрипнула и открылась.

Наталья вошла медленно, будто сама боялась нарушить тишину, в которую жизнь загнала обеих дочерей. Она знала, что первой к Рите подойдет Алина – маленькая, доверчивая, совершенно ни в чём не виноватая. И чувство вины – горячее, обжигающее – кольнуло Наталью под рёбрами. Она позволила младшей принять первый удар. Позволила, потому что… просто не могла больше. Сил не было ни уговаривать, ни защищать, ни вставать между ними, как раньше.

Она была слишком уставшей.

И это «устала» было не про сон или тяжёлый день – это было про годы.

Наталья выглядела так, как выглядит человек, который давно не живёт, а существует. Под глазами – глубокие, тёмные мешки. Волосы собраны в неаккуратный хвост, в котором торчали выбившиеся пряди. На ней был старый домашний халат – застиранный, с вытянутыми локтями, потерявший цвет и форму. Когда-то он был мягким и уютным. Теперь – таким же уставшим, как она сама.

Она посмотрела на Риту. Не строго. Не зло. Скорее… беспомощно. Так смотрят на больного, которого не могут вылечить.

Ничего не сказав, Наталья прошла к столу и тяжело села. Словно ноги больше её не держали. Положила на стол две бумаги – аккуратно, осторожно, будто от того, как она их положит, зависела судьба мира.

Рита узнала их сразу. Эти формы она уже видела – мельком, полгода назад, когда мама впервые начала «интересоваться», куда можно пристроить проблемного подростка.

Слово «документы» ударило по памяти сильнее, чем похмелье.

– Так больше продолжаться не может, – сказала мать тихо. Голос почти сорвался, но она взяла себя в руки.

Рита молчала. Внутри всё сжалось. Даже дышать стало труднее.

– Я устала, Рит, – продолжала мать. – Очень. Устала поднимать тебя с пола. Устала трястись, каждый раз, когда дверь хлопает – ты ли это или тебе нужна помощь. Устала видеть, как Алина боится. Устала за неё, за тебя, за нас всех.

Слова не были упрёком. Не были атакой. Они просто… были правдой. Усталой, горькой, тяжёлой.

Рита отвела взгляд. Её взгляд упал на бумаги. Лагерь. Диспансер. Соцзащита. Слова, которые делают воздух гуще.

– У меня два варианта, – сказала Наталья, но не подняла глаз. Ей казалось, что если посмотрит на Риту, то сломается. – Лагерь. Или диспансер.

Рита вздрогнула. Внутри будто что-то оборвалось.

– Соцзащита предлагает, – продолжила мать, голосом выжженной тишины. – Если я откажусь… могут забрать в приют. Тебя. И Алину. А оттуда…

Она оборвала фразу, словно перед ней зияла пропасть, в которую она не могла смотреть.

Повисла тишина.

Густая. Неформулируемая. Почти физическая.

Наталья смотрела в стол.

Рита – в листы с печатями.

И несколько секунд они обе не дышали.

В этих секундах было всё: многолетняя усталость, обида, тихая, нескладная любовь, которую ни одна из них не умела произнести вслух, и понимание, что сейчас на чаше весов лежит судьба сразу троих.

Рита отлично понимала, что стоит за словами матери.

Лагерь – была передышка.

Диспансер – штамп, который тянется всю жизнь.

За ним – кривая дорожка, по которой она видела, как падают другие девчонки: приюты, колонии, серые стены, откуда редко возвращаются собой.

Но важнее всего – Алина.

Алина, которую могут отправить в приют, а при худшем раскладе – в детский дом.

Малышка, которая ночью боялась любой тени, которая цеплялась за Риту как за единственного живого человека в мире.

Мысль об этом была невыносимой. Она резала внутри, давила, крушила остатки разума.

И чтобы не услышать собственный страх, чтобы заглушить его хоть чем-то, Рита ударила первой, самым больным:

– Ты не спасла папу, – сорвалось с её губ прежде, чем она успела остановиться.

Эти слова, как нож, летели в ту, которая была ближе всех. В ту, кто меньше всего заслуживал удара.

Наталья побледнела так резко, будто из неё вытянули кровь.

– Что? – шепнула она, не веря услышанному.

– Ты не спасла его! – крикнула Рита, голос сорвался, стал хриплым. – Он умер, а ты просто смотрела! Ты стояла и ничего не сделала!

Каждое слово било по комнате гулом, по Наталье – словно молотком. Она закрыла лицо руками. Плечи её задрожали – не от страха, от боли. От той самой боли, что живёт в человеке годами и ждёт любого повода, чтобы подняться на поверхность и разорвать его изнутри.

– Я не богиня… – прошептала она сквозь руки. – Я не могла его спасти. Я… я не могу остановить смерть. Ни тогда… ни сейчас…

Голос сорвался, превратился в тихий всхлип. Она пыталась говорить, но слова падали в пустоту, как мёртвые листья.

Рита вскочила и схватила первую попавшуюся тарелку. Не думая, не чувствуя, не контролируя себя – просто пытаясь перекричать собственный страх. Швырнула в стену. Резкий удар. Грохот. Белые осколки разлетелись по полу, словно маленькие кусочки её злости, её бессилия, её детства, которое она так отчаянно прятала под алкоголем и агрессией.

Наталья вздрогнула, но не встала.

Не закричала в ответ.

Не ударила.

Не убежала.

Она просто сидела – согнувшись, закрыв лицо руками, и плакала тихо, беззвучно. Так плачут люди, у которых слёзы закончились много лет назад, но душа всё равно продолжает выжимать последние капли.

В коридоре послышался еле уловимый всхлип.

Алина.

Она стояла там тихо-тихо, в тени дверного косяка, прижимая к груди своего плюшевого кролика. Лицо блёкло, глаза блестели от слёз. Она слышала. Всё слышала. И, как всегда, спряталась, сворачиваясь под одеялом, надеясь спрятаться не от криков – от боли, которую не понимала и не могла никому объяснить.

Рита увидела её силуэт, увидела, как она опять, в очередной раз убегает, прячась под одеяло. И внутри что-то снова оборвалось.

Но слова уже были сказаны. И их нельзя было забрать обратно. Ни слова. Ни действия.

Рита заходила по кухне, тяжело дыша, будто в комнате стало меньше воздуха. Она оглядывалась – на мать, сидящую с опущенными плечами; на осколки разбитой тарелки, блестящие под утренним светом; на бумаги, лежащие как доказательства её провала. В груди было пусто, как будто после долгого крика не осталось ни звука, ни сил, на дверной проем где только что была Алина, а теперь она спряталась в кровать и укрылась одеялом. Она всегда так делала, когда было страшно.

После долгой, натянутой паузы, находившись и выпустив пар, чы она медленно опустилась на стул. Несколько секунд сидела молча, словно собирая внутри себя что-то, что давно было разбросано. Потом наклонила голову и тихо произнесла:

– Лагерь.

Наталья вздрогнула, словно слово ударило её физически.

– Лагерь? – она будто не поверила, что услышала это.

– Я поеду в лагерь, – повторила Рита, чуть громче, но всё так же устало.

Между ними повисло плотное молчание. Ничего не двигалось, даже воздух. Рита перевела взгляд в сторону комнаты Алины – туда, где дверь закрылась после её крика. И в её голосе впервые за долгое время не было злости, только выжженная честность:

– Я не хочу, чтобы она оказалась в приюте. Не ради себя. И уж точно не ради тебя, – её глаза сверкнули, но уже без прежней ярости. – Ради нее и ради отца. Он бы хотел этого.

Наталья смотрела на неё так, словно видела впервые. В её глазах было изумление, надежда, боль – всё, что копилось годами и так редко находило выход. Она не ожидала этого. Даже не мечтала. Никогда. С таким Рита не приходила сама. Никогда не соглашалась на помощь. Всегда сопротивлялась до последнего, как раненое животное, которое не знает, кому можно доверять.

– Хорошо… – выдохнула Наталья, на глазах подступили слезы.

Рита кивнула, не поднимая взгляда. Смотреть на мать она не хотела. И не могла. Поднявшись с места, Рита подошла к окну. Она смотрела через окно, на серое небо, на одинаковые многоэтажки, на мир, казавшийся ей чужим и враждебным. Мир, в котором она всё время проигрывала. На площадке было пусто, лишь маленькая девочка качалась на качелях, но Рите на это было наплевать. Мысли были заняты другим.

– Когда? – спросила она тихо.

– Через три дня, – ответила Наталья, так же осторожно. Будто боялась спугнуть этот хрупкий момент. – Собирается группа. Автобус. Я уже заполнила почти всё. Осталось только…

Она протянула руку через стол, медленно, сомневаясь до последнего, и попыталась взять Риту за ладонь. Хоть как-то. Как мать. Как человек, который ещё верит в возможность спасения.

Но Рита резко отдёрнула руку, словно прикосновение обожгло.

– Не надо, – коротко бросила она и встала. – Я пошла собираться.

Она развернулась и вышла из кухни, даже не взглянув назад.

Наталья осталась сидеть за столом – с документами, которые дрожали в её пальцах, с осколками разбитой посуды и тихими слезами, которые она больше не пыталась скрывать.

Слезами не обиды.

Не злости.

А облегчения.

И надежды – такой слабой, что дуновение могло её погасить.

Но всё же надежды.

Сборы

Три дня пролетели так быстро и неестественно, будто их кто-то перемотал. Всё вокруг ощущалось как один длинный, тягучий, мутный сон, из которого Рита не могла проснуться.

За это время она не выпила ни капли. И это было странно. Сломанные привычки обычно ломают и человека, но сейчас что-то внутри удерживало её. Может, страх перед неизбежным. Может, тихое чувство вины перед Алиной, которое она гнала от себя, но оно всё равно сидело где-то под лопаткой. А, возможно, просто усталость. Усталость от всего. От дома. От матери. От себя самой – больше всего.

Собирать вещи она не торопилась. Двигалась медленно, будто отсрочивала собственную судьбу каждым брошенным в рюкзак предметом. Наталья принесла старый серый рюкзак – ещё от школьных времён, со стёртыми лямками и оторванным карманом. Рита кидала туда одежду как попало: мятые футболки, джинсы, носки, которые давно следовало выкинуть. Некоторые вещи даже пахли прошлым вечером – та запаховая память, которую она не удосужилась постирать.

Плевать.

Когда она укладывала последнюю толстовку, мать тихо вошла в комнату. Стояла в дверях, как тень – осторожная, выжидающая.

– Тебе нужны ещё носки, – сказала Наталья, протягивая аккуратно сложенные пары. – И вот… мыло, шампунь, зубная паста… Я купила.

Рита взяла пакет молча. Бросила в рюкзак, даже не посмотрев.

– Спасибо, – выдавила она, скрипнув зубами, будто даже это слово причиняло боль.

Наталья смотрела на неё, не решаясь ни приблизиться, ни уйти. В её взгляде было слишком много всего: страх, надежда, усталость, любовь, которую она никогда не умела выразить правильно. Она словно держалась за дверной косяк, как за что-то спасительное, потому что не знала, как подойти к собственной дочери так, чтобы не разрушить хрупкий мир, возникший между ними на эти короткие три дня.

– Я… пойду, – прошептала она, и вышла почти неслышно, будто боялась хлопнуть дверью и снова всё разрушить.

Рита осталась одна.

Она села на край кровати и долго смотрела на рюкзак, потом – на свою комнату. На старые постеры рок-групп, которые когда-то вдохновляли её, но теперь висели как чужие лица. На полку с пыльными книгами, которые она когда-то читала ночами, а теперь не могла открыть и двух страниц. На окно, в котором отражался тот самый серый город, от которого она хотела сбежать, куда угодно, хоть в лагерь, хоть в тайгу.

Три недели, – подумала она. – Три недели в этом грёбаном лагере. С детьми. С вожатыми. Без алкоголя. Без сигарет.

Сигареты.

Она резко встала, подошла к столу, открыла ящик. Там лежали две почти полные пачки – её маленький ритуал спасения. Она взяла их, добавила зажигалку и спрятала всё глубоко в рюкзак, между футболками, на самое дно.

Мать не будет проверять. Она слишком устала от конфликтов. А на входе в лагерь… ну, как-нибудь пронесёт. Она умела.

Рита закрыла рюкзак и медленно затянула лямки.

Готово.

Хотя внутри она чувствовала – к этому невозможно приготовиться.

***

Алина зашла в комнату вечером – тихо, осторожно, словно маленькая мышка, пробирающаяся в кладовку, боясь, что её заметят и выгонят. Она остановилась у порога, прижимая к груди своего игрушечного зайца с одним ушком, того самого, которого Рита подарила ей три года назад. Этот заяц пережил больше, чем любая игрушка в доме, – и потерянные уши, и зашитые лапы, и детские страхи, и бессонные ночи.

– Рита?.. – позвала она шёпотом.

Рита лежала на кровати, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь не думать ни о лагере, ни о матери, ни о себе самой. Услышав голос Алины, она медленно подняла голову.

– Чего? – устало спросила она, не грубо, но с тем внутренним надломом, который уже не скрыть.

Алина держалась за дверной косяк, будто боялась, что ноги подведут. Несколько долговатых секунд она просто молчала, собираясь с духом.

– Ты… правда поедешь? – наконец вымолвила она, глядя не на Риту, а на зайца в своих руках.

– Угу, – коротко ответила Рита, опуская взгляд.

– Надолго? – голос Алины дрогнул.

– На три недели.

Алина снова умолкла. Будто переваривала каждое слово, медленно, тщательно. Потом маленькими шагами подошла к кровати и села на самый край, боясь нарушить пространство, будто Рита могла взорваться от любого неверного движения.

– А ты… вернёшься? – спросила она едва слышно, глядя на игрушку, а не на сестру.

Рита повернула голову. Увидела это маленькое лицо – бледное, испуганное, будто мир снова стал слишком большим для такой маленькой девочки. Увидела огромные глаза, наполненные слезами, которые Алина отчаянно старалась удержать. И что-то внутри Риты болезненно дёрнулось. Сжалось. Трещина, которой она не хотела признавать, вдруг дала о себе знать.

– Вернусь, – сказала она хрипло.

– Обещаешь? – Алина искоса посмотрела на неё, будто боялась услышать ложь.

– Обещаю.

Алина кивнула, и в следующий миг неожиданно бросилась Рите на шею. Обняла крепко, отчаянно, всем своим маленьким телом, как будто держалась за неё, чтобы не упасть в бездну. Рита почувствовала, как Алина дрожит, и её собственная грудь сжалась ещё сильнее.

– Я буду скучать… – прошептала Алина, уткнувшись сестре в плечо.

Рита нерешительно подняла руки и обняла её в ответ – неловко, непривычно, как будто разучилась это делать. Она не помнила, когда в последний раз держала сестру на руках, слышала её дыхание, чувствовала этот маленький, тёплый комочек жизни, который всегда тянулся к ней, даже когда она отталкивала всех подряд.

– Я тоже, – сказала Рита тихо. И это было правдой. Честной, чистой, почти детской.

Они сидели так несколько минут. Молча. В тишине комнаты, пропитанной запахом пыли, старых вещей и несказанных слов.

Когда Алина наконец отстранилась, она вытерла слёзы рукавом своей пижамы. На лице появилось удивительно серьёзное выражение, совсем не детское.

– Будь хорошей, – сказала она, как взрослый, дающий наставление.

Рита невольно усмехнулась, хоть улыбка вышла усталой и кривой.

– Постараюсь.

Алина встала, пошла к двери, но вдруг остановилась и обернулась. На секунду она выглядела совсем маленькой – крошечная фигурка в дверном проёме, с игрушкой в руках и огромным сердцем внутри.

– Рита? – позвала она.

– Угу? – Рита снова подняла взгляд.

– Я люблю тебя.

И, не дожидаясь ответа, быстро убежала в свою комнату, словно боялась услышать что-то, что сломает её хрупкую смелость.

Рита осталась сидеть на кровати. Долгое время просто смотрела на закрывшуюся дверь, будто за ней исчез не ребёнок, а целый кусок её жизни.

– Я тоже… – прошептала она в пустую комнату, зная, что Алина уже не услышит.

Но, возможно, это было впервые, когда она позволила себе сказать это вслух.

Отъезд

Утро выдалось холодным и серым – таким, каким бывают только сентябрьские утра, когда лето уже ушло, но осень ещё не успела стать золотой. Небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, обещающими скорый дождь. Ветер свистел между домами, хлестал по лицу ледяными порывами и срывал с деревьев первые жёлтые листья, крутя их в воздухе короткими вихрями.

Рита стояла у подъезда с рюкзаком, который казался тяжелее, чем был на самом деле. Тяжесть исходила не от вещей внутри – от того, что эти вещи означали. От разлуки. От неопределённости. От попытки начать что-то сначала, хотя она не была уверена, что умеет.

Рядом суетилась Наталья. Её движения были резкими, нервными: то проверит документы, то пересчитает деньги, то убедится, что телефон заряжен. Словно пыталась заполнить тревогу делами, а в груди всё равно оставалась дыра.

Алина держала мать за руку, но смотрела только на Риту. Грустно. Прощающее. Надеясь, что это «пока» – действительно «пока», а не навсегда.

– Точка сбора на центральной площади, – тараторила Наталья, проверяя всё в десятый раз. – Автобус в десять. Мы успеем. Такси уже едет.

Рита кивнула, не желая говорить. Любое слово сейчас звучало бы слишком громко и слишком хрупко.

Алина всё ещё держала мать за руку, но взгляд её был прикован куда-то в сторону. Рита, почувствовав это, подняла голову.

На детской площадке, на старых металлических качелях, сидела девочка, как статуя. И кажется, она уже где-то её видела. Как воспоминание. Как что-то, что не принадлежит этому миру.

Рита нахмурилась. Память начала перебирать варианты, попутно задавая вопросы:

Кто она? Почему смотрит так… странно? Почему я обращаю на это внимание?

– Мама… – шёпотом позвала Алина, дёрнув Наталью за рукав.

– Не сейчас, милая, – отмахнулась та, даже не взглянув.

Девочка на качелях вдруг улыбнулась – медленно, слишком взрослой, слишком понимающей улыбкой. И подняла руку, помахала им так, будто провожала.

Алина вздрогнула и прижалась к матери, пытаясь скрыться за её ногами.

Рита почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

– Такси подъехало, – сказала Наталья, поспешно указывая на жёлтую машину, которая остановилась у обочины.

Рита открыла дверь, бросила свой рюкзак на заднее сиденье и устроилась рядом. Наталья села спереди, пристегнувшись дрожащими руками. Алина устроилась рядом с Ритой, прижимая к себе своего зайца, будто тот мог защитить её от чего-то невидимого.

Машина мягко тронулась с места.

Когда они выезжали со двора, Рита машинально заглянула в левое заднее стекло.

Девочка на качелях всё ещё сидела на том же месте. Она не отвела взгляда. Не моргнула. Только слегка покачивалась взад-вперёд, будто ветер приводил в движение что-то, что по идее должно было быть неподвижным.

И всё так же смотрела им вслед.

Странная, – подумала Рита и резко отвернулась, будто что-то в глубине души подсказало: лучше не смотреть долго.

Но ощущение чужого взгляда на затылке не исчезло.

И долго ещё не исчезнет.

––

Центральная площадь напоминала растревоженный улей – шумный, беспокойный, наполненный сотнями маленьких и больших тревог. Здесь собралось не меньше двухсот человек: родители, дети, бабушки и дедушки, братья и сёстры. Кто-то обнимался напоследок, кто-то ссорился на повышенных тонах, кто-то делал последние фотографии, стараясь улыбаться, хотя слёзы стояли на глазах. Чемоданы громоздились у бордюров, рюкзаки лежали в беспорядочных кучах. Дети бегали между ногами взрослых, визжа и пугая друг друга, а где-то на заднем плане ревел двигатель большого туристического автобуса, готового забрать эту разношёрстную толпу в неизвестность.