Читать книгу Дорога домой - - Страница 1
ОглавлениеПопасть в пробку, особенно в завершении дальней поездки, тот ещё квест. Осень, темно, дождь, стеклоочистители… надо бы новые, ну или эти просто хорошенько очистить, но вот: «Пока рак на горе не свистнет – мужик не перекрестится…» Нет, «Пока гром не грянет»! Или всё же рак?
Забавно получилось! Действительно!
Ну, гром и гром, а вот если рак вдруг залезет на гору да свистнет, вот уж точно пора перекреститься!
Первая передача, газ, вторая… нейтральная… опять первая, вторая…
Старая машинка, старый водитель, ручками, ножками переключаемся… А ножка возьми и судорогой схватись от постоянного напряжения-расслабления-напряжения.
Толи дело на автомате!
Педаль нажал, педаль отпустил и что тебе пробки, едешь потихоньку о чём-то размышляешь.
Всем пожилым по автомату! Тра-та-та…
Впрочем, и без автомата можно размышлять, поскольку за столько лет скорости переключаешь уже автоматически.
Едешь себе потихонечку, правил не нарушаешь, никому не мешаешь, помех не создаёшь, перебираешь в памяти, что она вдруг подкинет, но странно! Вот бы приятно-радостные, но чаще почему-то не очень радостные или вообще… хрень какая-нибудь.
Когда я родился…
И вышел, «из тех ворот, что весь народ», то закричал: «А-а-а-а…». Громко, яростно, требовательно, а может еле-еле-еле, просто какое-то покряхтывание почти не слышное, а может и вовсе без звуков, просто посопел и… не стал дышать, типа, зачем мне сюда, я не просился, и меня не спрашивали, просто вытолкнули в этот мир, но меня вернули, я всё же закричал, зацепился, типа захотел, смог! Это мне «помогли»! В кувез, лекарства, ты будешь жить! Зачем? Зачем это сделали!
Меня ещё как бы и нет, только тело, которое издаёт один звук: «А-а-а…», как знак явления в этот мир. Но что в этом мире появилось? Часть этого мира? Дом, в котором буду жить?
Кто?
Тело может и не знает ничего про своего постояльца, но оно точно знает, будет оно ему крепким домом или станет хижиной-развалиной, может от того иногда и дышать отказывается… ноль по шкале Апгар.
Понятно, тело формируют и исторгают родители, которых исторгли родители, которых исторгли родители родителей и так дальше-дальше, но, как и когда в этом теле появляешься ты, то есть я?
Который с удивлением и радостью, а может с ужасом и недоверием, будет смотреть своими наивными детскими глазками на всё вокруг… и кто поползёт по полу в коридоре, кого в детский садик будут водить, и кто в школу пойдёт…
Еду домой, осень, вечер и вдруг: «Бабах», мне в бочину справа… какая-то мудила въехала, ну а кто? Матерюсь, глушу мотор, вылезаю, иду смотреть что случилось… А из машины, которая в меня врезалась, мужик с красной рожей вылезает и сходу начинает не то оправдываться, не то ругаться, типа я у тебя справа помеха и ты должен меня пропустить, ну, только я уже собрался достойно ответить типа что я еду по своей полосе, никуда не перестраиваюсь и ты, мудила, встраиваясь в поток, должен сам меня про- пустить… Смотрю на лицо, в глаза, что-то знакомое, вроде где-то видел… молчу… и он молчит, оба молчим, смотрим друг на друга, а потом он так тихо спрашивает: «Неужели Пончик? Пончик, это ты?» Меня так в школе звали, да и то не все, а только… «Блиинн, Валерка! О…о! Привет»! Обнимаемся, смеёмся типа ну и встреча… Валерка говорит, что не увидел мою машину почему-то, но у него ОСАГО есть и что он и сам всё поправит, что у него дружбан в автосервисе и ещё что-то бормочет извинительное… мы вместе смотрим повреждения, вроде слегка дверь у меня помяло, а он немного бампер повредил… Отъехали в сторонку с места аварии… «Ну как ты, где, чем занимаешься…» Такой обычный разговор про всё сразу, а потом Валерка уговорил поехать к нему, тут недалеко, и ведь я прекрасно понимал, что общаться особо не о чем, да и не люблю я этих разговоров-воспоминаний, особенно после стольких лет, но почему-то… почему-то согласился.
Мы в школе сдружились, ещё в младших классах, а потом и в институте дружили и потом, но… Уже много лет прошло, еле узнал, и не узнал бы, если бы не авария.
Четвёртый, последний этаж, дверь справа возле железной лестницы-лаза на чердак, квартира в три комнаты, небольшая прихожая, кухня слева от входа, мы сразу туда…
«Щас-щас-щас, – засуетился Валерка. – Чай? Кофе? А может чего покрепче?»
Вот что ему сказать? Скажу, что я же за рулём, но он ответит, что ничего страшного, машинку оставишь, а домой на такси. Скажу, что не пью уже много лет, не поверит или начнёт расспрашивать, а я не хочу расспросов, сошлюсь на дела неотложные, а он возразит, что нет таких дел, которые нельзя отложить ради встречи после стольких лет, а потом ещё и огорчится, что ведь, сколько всего вместе пережили, а теперь и вспомнить нечего, и просто поговорить неохота?
Валерка стоит возле плиты, смотрит на меня, молчит… Увидел его глаза, и такая печаль вдруг накатилась, чуть не заплакал. Что это со мной?
Глаза закрою
Не увижу
Ни радости
Ни грусти
Ни злых ухмылок
Краем губ
Ни окриков
Стоять
По стойке смирно
Не услышу…
Вестей печальных
Слов
О верности
О дружбе вечной
О любви
Их не было
И нет
Но есть мечты
Там скроюсь
Навсегда
Расстанусь
Не вернусь
Здесь
Боль
Страданья
Смерть
Забвенье
Приходишь в этот огромный, бескрайний, всегдашний мир… Он здесь,
везде есть, но и ты ведь не из какого-то иного мира, ведь и ты, и тело твоё, также этот мир, и оно точно «знает» этот мир, а телу надо есть, пить, дышать, и оно точно «знает», как это делать…
Я и моё тело – это одно и тоже или разное? То есть я уже есть в том теле, которое вышло «из тех ворот»? То есть тело «создаётся» для меня или я и есть это тело? Если создаётся, то до выхода в свет ты просто часть
своей матери, а если ты и есть тело, то ты и тело возникают одновременно в момент соединения самой большой и самой маленькой человеческой клетки и период внутриутробного развития – это просто типа возведения фундамента. Но если тело – это мой дом, то откуда постоялец появляется, то есть я?
Верующие верят, что это какой-то Бог вдувает в тело какую-то душу и получается, что постоялец, то есть ты, и есть эта душа. Вот что он вдул, то и получилось! Так это как? «Всё по воле Господа»? Вдул убийцу, он и убивает, вдул святого – он и святит… Тогда не понятно, о чём они молятся… «Господи, помилуй меня грешного…»? Ведь он и вдул эту грешность! И тут на помощь приходит Дьявол, которого тоже создал тот же Бог, причём создал как ангела, то есть ближайшего помощника, но который потом восстал против него и подбивает грешить простых верующих. То есть типа сделал себе ближайшего врага, скучно было? Полная хрень! Па-ра-докс!
Ну, это проблемы верующих, потому как у них есть какой-то бог, который как бы всё придумал и всё создал. А он где раньше был? То есть вот был и был, а потом типа заскучал и решил как-то развеять скуку и что-нибудь создать? Или он создавал-создавал-создавал что-то, а по- том и этот мир создал. Тогда есть и другие миры-создания! Но богословы говорят, что Бог один на всё и всех. Если так воспринимать бога, то появятся парадоксы и покурьёзнее…
«Может ли Всемогущий Бог создать такой камень, который сам не сможет поднять?»
Бог всё может, потому как он и есть всё! И никакого парадокса.
«Парадокс – это если есть Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой дух, а ещё небо и земля, Адам и Ева, а ещё ты, человек, созданный по образу и подобию божьему…» который пытается обратить свой пытливый взгляд на то откуда он, зачем и почему, то есть там и тогда, когда ты «есть я»! Человек смотрит на себя, например, в зеркало, на других людей, и помня, что он создан Богом «…по образу и подобию» своему, создаёт образ божий… Эдакий дедушка грозно-симпатичный на облачке, не иначе, восседающий, а где ещё? Ведь сказано в символе веры после краткого изложения истории Христа, типа синопсиса такого, что Христос был распят, погребён, а на третий день воскрес из мёртвых и вознёсся на небеса, и сел одесную отца своего, то есть с правой стороны, то есть как «правая рука» отца своего.
Забавно! И где это облачко, на котором они сидят?
Как по мне так это всё попытки объяснить то, что не имеет объяснения.
Квартирка, помню эту квартирку, всё та же квартирка, в том же панельном доме… Он так и живёт в этой панельке, построенной когда-то со сроком эксплуатации в 25 лет? И 25 прошло, и 50 промчалось, и… ничего вроде не поменялось.
Деревья!
Закрыли небо за окном.
Кухня маленькая – везде рукой можно дотянуться… Валерка высокий, худощавый, ему как раз удобно… руки длинные.
Он стремительно. Не сходя с места.
Достаёт из шкафчика на стене: бутылку, стопку, две тарелки, стакан, почему-то один, ещё что-то… наливает в чайник воду и ставит на плиту, оборачивается, улыбается… открыто, доверчиво…
Опять!
Печаль, тоска! Как это? Почему? Да что же это со мной происходит!?
Я – это пухленький мальчик невысокого роста, весельчак и балагур, который никогда не мог оставаться в спокойном состоянии тела, оно крутилось-вертелось и, если обстоятельства заставляли находиться в невертлявом положении, то начинало безудержно шутить и гримасничать.
«Недержание речи»!
«Псих»!
«Больной на всю голову»!
«СДВиГ»!
И это диагноз!
«Синдром дефицита внимания и гиперактивности».
В школе появился психолог, чуть ли не первый во- обще психолог школьный и я стал её первым пациентом.
Девушка молодая, как сейчас понимаю, усадила меня на табуретку, которая стояла примерно в метре от стола, за которым она сидела, открыла большую тетрадь синего цвета, и начала расспрашивать… Мы потом эту тетрадку стащили.
После трёх посещений с расспросами психолог отправила меня к психиатру.
Психиатр поставил диагноз и выписал лекарства… Риталин!
О-о…
Первый приём! Всё вдруг стало ярко окрашено и насыщенно, как после дождя. Огонь! Я тут же приобщил Валерку к этим таблеткам. В начале понемногу принимали, потом всё чаще … яркость-свежесть тускнела, огонь угасал… всё больше, уже сразу две, потом три таблетки, но не вернуть того удивительного состояния… Тогда сверху алкоголя добавить… неплохо, хотя всё равно не получалось как в первый раз, тогда уже сами нашли другие таблетки и… да, освежили действие.
Пат и Паташон, Карапунька и Штепсель, «Кролики» Данилец и Моисеенко… один худой высокий, а второй низкий толстый… шутовские пары, смешные очень, такие роли мы на себя примеряли в жизни. Дурачились и весе- лились постоянно и без таблеток, но с таблетками – это что-то феерическое, причём долго и прикольно… И такие мы умные были, креативные… стихи сочиняли, песни, сами и пели, Валерка на баяне умел, а я на гитаре научился…
Валерка молчалив, в отличие от меня, редко улыбается, лицо у него ассиметричное, руки длинные, несуразные, не прилегают к телу, а эдаким полукругом из плечей как у здоровяков накаченных, у которых бицепсы огромные, хотя сам он худой, но жилистый. Волосы тёмные, жёсткие, плохо причёсываемые, торчат во все стороны как воронье гнездо. Сейчас уже много седых, отчего как будто пеплом посыпаны.
Валерка свободно, как мне всегда казалось, говорит на немецком и на французском, и мама, и тётка его знали эти языки, но знали и ещё какой-то совершенно не знакомый мне язык, на котором они часто общались дома между собой. Валерка тоже понимал его, но никогда не разговаривал, во всяком случае, при мне. В институте у нас как иностранный был английский.
Вода вскипела. Валерка заваривает чай в большом чайнике Дулёвского фарфорового завода. Помню этот чайник, очень даже хорошо помню. Здоровенный! На 2 литра! Мы покупали портвейн 3 топора, заливали в чайник, и спокойно разливали по чашечкам… Кто из домашних заглянет на кухню – милая картинка, дети чай пьют… мы ещё ложечкой в чашке помешивали неторопливо.
Я на этой кухне сейчас как в какой-то капсуле времени, ну, может не всё в точности как тогда было, но… только мы уже не молоды.
Валерка заварил чай, повернулся ко мне и подмигнул, улыбаясь:
– Три топора!?
Да уж… и я улыбнулся, вспомнив как мы попивали
«чаёк» и читали стыренные записи психологини, в общем-то, эти записи и определили во многом мою жизнь.
«…среднего роста, слегка полноватый, ведёт себя спокойно, на стуле не ёрзает, взгляд внимательный, доброжелательный. Одет опрятно, ухоженный, волосы не растрё- паны. Отвечает не сразу, а с небольшой задержкой, как бы осознавая вопрос. Проводился экспресс тест на выявление симптомов СДВиГ-а по методике Берты Альтшулер из 20 пунктов. Перед тестированием договорились, что отвечать надо максимально прямо и искренне, анализируя свои жизненные ситуации за последнее время, но не менее двух месяцев. По результатам тестирования можно предположить, что ученик имеет ярко выраженные симптомы СДВиГ-а смешанного типа. Однако выявлен резкий контраст между ответами на тест и поведением пациента. Планирую провести дополнительное расширенное тестирование по 101 пункту системы Брыкина».
Стырили нагло, прямо виртуозно, как нам показалось. Заходим в учительскую, там какая-то училка младших классов.
Здравствуйте, – говорю, – нас попросили тетрадки принести, Вы не знаете где тетрадки?
Какие тетрадки, чьи?
Вероники Сергеевны.
Нашего психолога?
Да, психолога… нашего, – это уже Валерка подхватывает.
Вероника Сергеевна сказала, что… – я быстро осматриваю столы в учительской, ищу большую синего цвета тетрадь, – так вон она, – радостно восклицаю и показываю рукой.
Валерка стремительно идёт к столику, забирает её, и мы уходим.
Психологиня только что универ закончила, даже вроде она из нашей же школы, может потому и взяли на работу сразу и без опыта, может даже типа по блату. Валерка мгновенно запал на неё – добрая, отзывчивая, волосы красиво спадают на плечи, обрамляя милое лицо и…
глаза! Ярко-синие! До сих пор ни у кого никогда не видел таких глаз. Конечно же, резкий контраст с женщинами в домашнем окружении Валерки… без мужиков, которые, конечно же, появлялись в их жизни, но потом как-то быстро исчезали по разным причинам.
Первым когда-то исчез прапрадед, флотский офицер, расстрелян в Кронштадте после убийства Урицкого, тогда расстреляли каждого десятого. Его отец, то есть прапрапра… дед, был участником Цусимского сражения… не дожил до расстрела, умер в своей кровати. Валеркиного прадеда расстреляли в 39, но он успел произвести на свет деда, который тоже стал флотским… вот что за упорство такое?! Потом пошли сплошные девки, но… выходили замуж только за флотских, которые также погибали… Кто в лагерях, кто на войне, а кто на службе исполняя свой долг. Правда, успевали произвести на свет потомство, которое…
Женщины оставались жёнами-вдовами и в семье не появлялись иные мужики со стороны, как бы взамен ушедших, а они, женщины…
Никогда не были беспомощными существами иного пола, которые только и знают, как чего приготовить по- есть и постирать, а также держать в чистоте жильё, смиренно ждать своих мужей и увеличивать народонаселение страны.
Мама всегда сдержанно реагировала на любые «несоответствия» в поведении Валерки, а тётка только слегка улыбалась… не понятно – одобрительно или осуждающе или просто так.
И ни одного нерадостного воспоминания, ни о чём. Только прогулки в огромном парке по царским местам…
Что творилось в их душах?
– Мама умерла, и тётя давно в иных мирах, – сказал Валерка, наливая чай из того самого чайника Дулёвского. И опять улыбнулся.
Все умерли, чего улыбаться?
Молчу.
О чём говорить?
Спросить про жену, детей… Вот меньше всего хочется.
«А как ты, а что, а где, а почему»?
«А помнишь»?
Ничего не помню, не хочу… помнить, но само как-то вдруг возникает, как выстреливает.
Мама у Валерки никогда не улыбалась, ни разу не видел, но всегда спокойная, доброжелательная. Отца Валеркиного не встречал и даже не знаю, был ли он… типа официально.
У Валеркиной тётки, которая сестра отца, в Павловске дом, тётка жила одна без мужа и детей, они были, и муж, и дети, но… как-то исчезли когда-то, не то погибли в какой-то катастрофе, не то убили… Одна жила.
Поездка к Валеркиной тётке всегда целое приключение. Метро, электричка, а потом автобус или пешком вдоль парка или через парк.
Приколы начинались в метро. Пока доедешь до вокзала, тебе предложат авторучку, журнал, фломастеры, губки для мытья посуды… «Причём в 10 раз дешевле, чем в магазине и даже на рынке».
Особенно запомнил мужика со странным продолговатым лицом, но может, потому и запомнил, что увидел его потом в каком-то кино… артист! Весёлое времечко! На переходе музыку послушаешь, песенку задорную. Раз буквально уткнулся в надпись на картонке: «Умерла мама, нет денег на похороны». Как палкой по голове! Картонку держит девица в перчатках с обрезанными пальцами… почему-то грязными. Стою, тупо разглядываю, а Валерка тянет за рукав: «Идём-идём, не верь глазам своим, ум обманщик, ещё не раз встретишь этих дочек, у которых мамы умерли. Теперь дорого хоронить. Надо мно-ого денег насобирать»! И на меня посмотрел.
А в электричке волны гармонистов и гитаристов накатывают, играют и поют, а иногда и просто так «а капелла». Я думаю, что мы и не хуже могли бы сбацать. Предложил для хохмы тоже пройтись по электричке, но Валерка отверг идею.
«Баян тяжёлый! Замудохаешься таскать, и на гитаре ты пока не очень умеешь, да и голоса наши так себе звучат».
Но иногда, пока шли через парк, очень даже здорово и громко пели: «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает.
Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», пощады никто не желает».
Особенно задорно получалось:
Из пристани верной мы в битву идём,
Навстречу грозящей нам смерти.
За Родину в море открытом умрём,
Где ждут желтолицые черти!
В гостиной тёткиного дома висела большая картина с изображением этого самого крейсера.
Ну, висит и висит, красивая картина.
А под картиной, в рамке под стеклом – кортик. Красивый кортик.
Такая вот экспозиция в память о каком-то предке, который участвовал в русско-японской войне и может даже на том самом «Варяге». Может того самого пра-пра-пра деда, который участник Цусимского сражения?
Портрета того предка не видел.
К парку прилегала большая матросская слобода с несколькими Флотскими улицами, да и вообще, Павел Петрович Романов, первый хозяин парка, имел звание генерал-адмирала и был президентом Адмиралтейств-коллегии.
Когда-то здесь деревья были большие и это был просто лес-лес-лес. Иногда поляночки и кусты. Жили здесь волки, лоси, олени, медведи, кроты, лисы, зайцы… белки, птицы всяко разные, а ещё «звери люты коркодилы», прямо ящеры какие-то. И места, в которых эти самые ящеры обитали так и назывались «Ящера», и когда там люди селились, то поклонялись им и считали, что есть там бог Ящер поглотитель солнца, который каждый вечер опускается за пределы мира и подземной рекой плывёт на восток.
Какая Ящера? Ящера не здесь. Всё в памяти перепуталось! Ящера – это уже потом-потом, по дороге в старинный русский город, куда за счастьем катался…
А здесь когда-то срубили деревья в одних местах, посадили другие деревья в других местах – из леса получился парк… как лес, но теперь есть удобные лесные дорожки, и скамеечки стоят, и посидеть на них можно…
Павловский парк в Санкт-Петербурге. Он огромен! Поля, луга, леса, здесь дворец, тенистые аллеи, на аллеях статуи богов античных.
Очень удобно было сюда с собакой приезжать на прогулки – есть, где побегать весёлому ротвейлеру.
Идём с Джином по дорожке парка мимо такой скамеечки… две милых женщины беседуют… издалека на маму Валеркину с тёткой похожи.
– А вот здесь, возможно именно здесь, именно в этом самом месте Император наш…
– А что император?
– В кустики отбежал… Аха-ха, – смеётся в кружевном платочке, – А куда ему бежать, когда приспичит? Во дворец? Аха-ха… Далековато.
– Ну, как-то… всё же Император, помазанник божий.
– Не ест, не пьёт и в сортир не ходит? Его божественная сущность…
– Отходы божественной сущности так же божественны!
– Ну да, ну да! Иисус наверняка тоже что-то ел, но вот…!
– Про императора не знаю, но сама отойти в лесок опасаюсь, вляпаться можно… в материальное воплощение «приспичивания».
– Тебе сейчас как раз приспичило?
Странные такие весёлые старушки.
Царские места… Когда-то и сама императрица прогуливалась и к ней подойти можно было, и попросить о чём-нибудь, императрица милосердна была, много чего богоугодно-благотворительного учредила что до сих пор существует, гуляла без охраны, а теперь здесь простой и очень даже простой народ ходит-бродит, катается… и все жрут. Доберутся до скамеечки, откроют свои рюкзачки-су мочки-торбочки, достанут термосы, бутылочки, баночки, контейнеры пластиковые… залезут внутрь… обеими руками, пошуруют внутри и извлекут! пирожок или булочку. И… постепенно сжуют, сосредоточенно-рассеянно переводя взгляд на окружающие достопримечательности.
Где-то в квартире какой-то шум, как будто шкаф открылся, стул подвинули.
Сижу спиной к двери. Оборачиваюсь.
Тихо.
С женским полом у Валерки, как помню, всегда было как-то странно для меня. С одной стороны он никогда особо на эту тему не разговаривал и даже эти темы как бы не интересовали, но, с другой стороны, отбоя от девчонок у него не было, они как бабочки на свет к нему слетались. Может потому и не интересовался?
И ведь на вид ничего привлекательного в нём! И одевался очень просто, правда всё чисто, выглажено и, что называется, «ладно скроено, красиво ношено», но без шика и всегда не модно! Но на нём как-то по-особенному всё смотрелось.
Он улыбкой, что называется, брал, симпатией. Мог подойти к незнакомой девчонке и просто спросить: «Привет! Как дела?» И так открыто, доброжелательно и, главное, можно было подумать, что ему это действительно очень интересно как у неё дела!
И не помню случая, что бы кто-то отшил его типа: «А тебе что за дело»? Самое малое – улыбнутся в ответ, сказав: «Всё хорошо»!
Конечно, досадно было, что у меня всё не так легко, а даже совсем не легко.
Почему я не мог вот так запросто как Валерка подойти к любой девчонке и сказать: «Привет»! Но нет! Не мог! Мне нужны какие-то чувства, эмоции, какой-то повод, а вот так просто от того, что там в штанах что-то напрягается, а по ночам снятся… Надо что-то делать, надо с кем-то начинать. Решил, что начну с однокурсницы Светки, завтра и подкачу, о чём и сказал Валерке. А Валерка со всей своей прямотой предложил не ходить вокруг да около, а прямо сейчас сразу максимально приблизится к цели общения между мужчиной и женщиной. Первой его «приближенной» стала Ленка, которая как раз шла мимо.
– Привет! – сказал он ей.
– Привет!
– Как настроение?
– Нормальное.
– Может, исследуем проблемы взаимоотношения противоположных полов совместно с тобой?
– Что-о?
– Исследуем вопросы сексуальных контактов. Мы с Пончиком решили исследовать эту сторону взаимоотношений.
– И на сколько глубоко вы уже исследовали этот вопрос? – и так странно посмотрела на нас.
– Пончик вот сказал, что он за 18 минут Светку сможет уговорить на контакт.
– Да не говорил я ничего такого, – возмутился я.
– А Светку уговаривать не надо, – хмыкнула Ленка, она сама готова кого угодно уговорить.
– А тебя?
– Пончик? Пончик и за год меня не уговорит.
– А я?
– Прямо сейчас? А где исследовать будем? Ленка засмеялась.
И на меня смотрит.
Да уж. Обидно. У юноши сложный затянувшийся пубертатный период.
Был.
И этот юноша я.
Был.
А сейчас?
Уже не молод, совсем не молод, плешь на голове в обрамлении седых волос. Но всё ещё воспринимаю и переживаю почти так же, как и тогда в «затяжной пубертатный период».
Тело выросло, возмужало и состарилось, а я?
Всё тот же робкий романтичный мальчик со СДВиГ-ом?
Есть какое-то смутное представление о том, каким должен быть человек – что любить, за что бороться, к чему стремиться, чего достигать, а вот если ты не соответствуешь этим представлениям-правилам-нормам, то тем хуже для тебя!
У тебя сдвиг! Ты не нормальный! А кто нормальный?
Да что бы было с «человечеками», как Валерка говорил, кабы не мы, сдвинутые? Не ты, не я, не мне, ни тебе… просто всё живое как травка почкованием расползается повсюду… и боле ни-че-го. Никто никого не ест, не закусывает, все одинаковые, ничто не меняется, никуда не стремится и никуда не развивается. Ну да, ну да… единство и борьба противоположностей как учили нас в институте.
«Это какая-то хрень», – сказал Валерка, задумчиво разглядывая препода по философии, который расхаживает где-то далеко внизу вдоль черной доски, а мы сидим на самом последнем ряду, сюда удобно заходить. Аудитория амфитеатром, входить можно с первого и со второго этажа, человек на 100 не меньше, но никогда больше 10-15 не набиралось хотя поток наш – это три группы примерно по 20 человек. Философия шла первой парой в понедельник. Это же после выходных! Но Валерка ходил на все лекции. Иногда и я присоединялся.
Препод низенький, щупленький мужичок, в каком-то старом пиджачишке… лысый ото лба до затылка и вокруг всклоченные волосы. Посмеивались над его видом, особенно лысине доставалось, знал бы тогда, что сам такую же «шевелюру» приобрету, ну не совсем такую же, но лысина! Это какое-то унижение мужского достоинства! Однажды, совершенно неожиданно, вдруг узнаёшь, что она у тебя уже есть!
«Папа, папа, а у тебя здесь мало волосиков! – радостно кричит дочка, сидя на моих плечах, и шлёпает как раз по этой лысине, и взъерошивает волосы вокруг. – А здесь во сколько!». У меня день рождения, много гостей, некоторых только раз в году и вижу, родственники, и мне почему-то неловко… Пытаюсь пошутить, но как-то невесело получилось, и… «А где у нас конфеты и сладости?!
фальшиво-задорно говорю я. – А вон в той комнате!»
и стремительно ухожу туда.
Препод-философ лысый за все мои посещения его лекций, как помню, может только один раз или два посмотрел в сторону аудитории, так и ходил туда-сюда от кафедры возле окна до входной двери, останавливался внезапно и замолкал, народ первое время отвлекался от своих занятий и с недоумением следил за его поведением… Препод иногда замирал на мгновение, как пропадал куда-то… а потом вдруг выныривал, взмахивая руками и произносил что-нибудь такое: «Но мы разумные, думающие люди, должны понимать, что это всего лишь…»
Вот это «мы разумные, думающие», почему-то запомнилось, а вот что должны понимать как-то и не вспомнилось ни разу.
И вообще он мне казался каким-то «тухлым», как бы уже не свежим что ли.
Но однажды, как раз перед 9 мая, он в начале лекции снял свой пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула, потом вытащил из портфеля другой пиджак, чёрный мятый, надел его, молча постоял, а потом начал лекцию, и мы увидели на пиджаке медальки и… звезду героя…
Какой войны?
«Какая разница, герой всегда найдёт свою войну», – сказал Валерка, глядя на препода, который стоял в три четверти оборота к аудитории.
«Смерть скрывает от нас вечность, маскируя (подменяя) её понятием времени…» Тихо, как самому себе сказал препод и посмотрел на немногочисленных слушателей.
И не отводя взгляда, добавил:
«Ужас смерти преследует нас от рождения и является источником энергии религии, философии и жизни».
Препод немного помолчал и продолжил…
«Никто не сможет отнять у меня мою смерть как ничто не сможет изменить наше бытие к смерти».
«Мы не победили её в этой войне», – сказал он после паузы.
Он смотрел в нашу сторону, но видел ли он нас? Все замерли в ожидании продолжения… пауза затянулась, но препод молча развернулся в сторону кафедры и стула с пиджаком, снял пиджак со звездой, запихал его в портфель, одел пиджак, в котором пришёл и покинул аудиторию, не сказав ни слова.
«Экзистенциализм как высшая стадия материализма, прокомментировал Валерка… – Ну что ж, философская пара неожиданно подарила нам свободное время, которое мы сможем с гораздо большей пользой использовать по своему усмотрению».
И мы отправились в кино. Дневной сеанс.
Нам достался «Одинокий голос человека». Режиссёр А. Сокуров.
Посмотрели.
Я тогда сказал, что кино Сокурова всё в каких-то намёках, недосказанностях, что и притягивает внимание, на Тарковского похоже, как бы одна стилистика…
– Ну, да, ну, да, но у Тарковского исповедь, а у Сокурова твоего проповедь.
– И что?
– Исповедь от бога, а проповедь от ума!
– И что?
– И ничего! Нового ничего в проповеди нет… Бла-бла- бла, бла-бла-бла, бла-бла-бла! Перепевы перепевов…
– Типа: «Те же яйца, вид сбоку»?
– Вот именно! В проповеди нет харизмы!
– Какой?
– Да никакой!
– А должна быть?
– Нет!
– Ну, нет и нет, и что такого?
– Если от ума – это просто ремесло, иногда очень хорошее, а творчество это не от ума, это когда ты вглядываешься в абсолютную неизвестность! «Поэзия – вся езда в незнаемое»! Помнишь Владимира Владимировича? А «Езда в незнаемое» – только тогда когда у ездока есть харизма! Что в переводе с греческого – дар свыше, то есть от богов!
Вот ведь как задвинул!
Кстати про ум! Когда ум появляется? Как ты родился, так ум и появился?
Вот бы вспомнить какие у меня были мысли после «выхода на поверхность из тех ворот»? Ведь мысли – это когда ум уже есть?
Ага!
Мысли!
А это что?
Слышал-читал, что человек может вспомнить прохождение по перинатальным, то есть родовым путям.
Тесно!
Наверное, больно?
От того и кричал!
А кричал?
Мамы уже нет, не спросить.
Но вот то, что с ней спокойно, тепло, радостно… осталось!
Ведь это и есть любовь?
Любовь?
Бегство от одиночества!
Так препод на лекции сказал, а потом вдруг засмеялся и процитировал «старика нашего строгого Эммануила»…
«Брак – это контракт, позволяющий супругам пользоваться гениталиями друг друга».
И добавил: «Никогда не забывайте об этом»!
Блинн!
Почему я этого не вспомнил, когда заключал свой первый контракт в прекрасном дворце…который когда-то принадлежал кому-то из Великих князей… да и при последующих контрактах не вспомнил, и уж ох как пригодилось бы!
Почаще надо было лекции посещать …
Кто-то в коридор вышел. Тёмная фигура со спины.
Из коридора слышен голос: «Сантехник так и не пришел сегодня».
Темно, ничего не видно, поворачиваюсь к Валерке. Он смотрит в глубину коридора, молча кивает головой.
Кто сказал, кому Валерка кивнул? Мы о чём-то разговариваем?
Валерка говорит тихо, не смотрит на меня, помешивает чай, но не пьёт. Иногда вскинет голову, посмотрит на меня, но видит ли? А я что-то отвечаю, поддакиваю… то есть, поддерживаю его монолог, но не вникаю, просто слушаю, как голос звучит.
И странное дело совершенно чётко понимаю, о чём он говорит.
Магия общения не словами. Впервые ещё в институте. Готовимся к экзаменам.
Каждый читает своё.
Я всегда любил набрать разной не учебниковой литературы и пытаться там найти что-то такое, чего нет в учебниках, особенно рекомендованных при подготовке. А Валерка как раз ровно наоборот – спокойно штудирует именно учебники.
Но у обоих лютая нелюбовь к ведению конспектов. Соответственно и шпаргалки туда же, в «лютую нелюбовь», даже какое-то презрение.
Аристократы!
Ага…
Ну, ладно, Валерка. У него в роду дворяне и разные офицеры флотские, он языки иностранные знает, на французском иногда даже думает, так он говорил мне, а я?
Мама из деревни в Архангельской области, а папа, не то моряк, не то машинист, не то просто еврей.
Сидим напротив друг друга. Он вдруг встаёт и, не спрашивая, хочу ли я, идёт и чай заваривает. «Опять чай?» Он спокойно обернулся ко мне: «А разве не надо?» Надо, но как он понял, что я сейчас чаю захотел горячего, сладкого?
У Валеркиной тётки иногда устраивались «журфиксы», встречи-посиделки-разговорки. Валерка называл их осколками жизни до катастрофы, произнося это слово с иронией на французский манер.
Основное занятие на этих журфиксах почему-то была лепка пельменей. И почему-то только мужики лепили. Если с жёнами или с подругами, то жены или подруги только посуду потом мыли… к разговорам мужским во время лепки не допускались. Естественная ситуация, поскольку мужики в процессе кухонно-кулинарного творчества выпивали понемногу в основном во-о-дочку… Ну как даме можно предложить: «Тяпнуть по 6 капель чистейшего как детская слеза напитка»?
Говорили-говорили… говорили обо всём. Новости, анекдоты, рассуждения…
О смысле жизни и всего сущего!
Но это если водки хватало и не надо куда-то бежать за добавкой.
Аристократии уже нет, но интеллигенция осталась…
«Философы и философия на кухне»… Журфиксанты. Это уже я их так определил. Присутствовал пару-тройку раз на правах друга племянника хозяйки.
– Ну, хорошо, вот ты, Яша, скажи нам – в чём твои проблемы как еврея и в чём проблемы вообще у евреев?
– Мои? Я не еврей! с чего это вы решили, что я еврей?
– А как же! Академик, лауреат. Нос большой!
– Нос для Шнобелевской, давно мечтаю! А собственно, вот когда вы говорите: «Евреи» – это что означает? Еврей – это всего лишь иудей, то есть это религия, а не национальность, да и вообще, еврей – это социальная роль.
– Да-а? Вот потому ты и еврей.
– Почему это я еврей?
– Потому что Яша.
– Бьют по морде, – засмеялся Яша, – а она у меня типично чухонская, по паспорту я Иаков, а мог быть Яако на финно-угорский лад.
Пельмени слеплены, сварены и съедены, водка почти вся выпита, журфиксанты шутят, смеются, такой не злобный, но подколистый трёп.
Я помню, насторожился. Про евреев почему-то интересно было.
А Яша, вдруг завёлся: «Вы это серьёзно? Вы это про что? Опять про особую роль евреев в катастрофе?
– Конечно, очень серьёзно, выскочили из-за черты осёдлости и оседлали великую державу!
– Да, вот так, жиды проклятые, и оседлали…
– А ещё они Господа нашего Иисуса Христа расхристали…
– Раскрестали.
– Да, раскрестили.
– Ну, что, ребята? По шесть капель за нашего раскрестанного?
– Да, за нашего Бога распятого!
– Вот взяли дураки и распяли, а могли бы не распинать, и спаслись бы от многовекового преследования, могли простого разбойника распнуть…
– Так он же сам еврей!
– Кто?
– Да бог наш!
– А вот интересная тема: «Имеет ли бог национальность, например эфиопскую»?
– Ну, да! Еврейскую он уже имеет!
– А вот евреи его и распнули, а не стали бы распинать то и жили бы припеваючи, и никакого холокоста и погромов.
– А что, могли и два?
– Что два?
– Пнуть…
– Да они могли! Они даже детей едят.
– Не едят, а пьют кровь христианских младенцев.
– Так и первые христиане кровью младенцев причащались! Так римляне говорили…
– Евреи не пьют, а собирают кровь в сосуды и используют в обрядах жертвоприношения.
– Ага, а Иоанн Васильевич Грозный, сжёг, четвертовал, задушил, обезглавил и утопил всех бояр и попов в Новгороде, Твери, Торжке и Пскове вместе с их жёнами и детьми.
– А жиды причём?
– Да не причём.
– Вот-вот! Бей жидов спасай Россию!
– Это просто такой клапан, вот если бы Иоанн Васильевич знал бы о нём, то тысячи русских лучших людей не погибли бы, и катастрофы не произошло бы, поскольку, когда что-то, где-то происходит, то надо просто открыть такой клапан и спустить напряжение от возмущения, – тем самым спасти себя и свою страну от саморазрушения.
– Да громили их, и перед самой катастрофой, а что толку?
– Поздно! Надо было ещё при Иване громить!
– Да тогда и евреев-то столько не было, чтобы погромы устраивать.
– Вот именно! Нашёл бы хоть одного и…
– Плохо искал.
– Евреи всегда, везде были, даже по Великому шелковому пути караваны они водили, а совсем даже не китайцы!
– А Иван Васильевич их вообще не искал.
– Евреев не искал, но была ересь жидовствующих, вот её царь Иван и искоренял, а про евреев и их роль и положение в истории человечества тогда ещё никто толком не знал и даже не подозревал!
– Белого!
– Что значит: «Белого»?
– Пойду-ка я белого покормлю?
–.Куда-куда?
–.В туалет.
–.Евреи везде были и есть, даже в чёрной Африке.
–.Вот же удивил!
–.А что про Ивана Васильевича?
–.Боже мой! Что за чушь вы здесь произносите…
–.Чушь, не чушь, но пером написано и топором не вырубишь!
–.Надо было евреев найти и распять…
–.Сколько-сколько?
–.Раз пять!
–.Правильно! Может и катастрофы бы не произошло.
–.Бы-бы-бы, кабы-бы-бы-бы…
–.Так это же, сколько веков обратно!
–.Три с половиной! Россия уже тогда болела…
–.Болела-болела и померла.
–.Россия жива, но болезнь хроническая.
–.Аминь!
–.А потому предлагаю просто всем немедленно выпить по 6 капель…
–.За выздоровление?
–.Нет. Пустить слезу.
–.Давай! Пусть катится слеза… А за что?
–.Как «За что?» За вечную память и упокой невинно загубленных…
–.Евреев?
–.И за их души тоже.
–.Ну, вы и придурки, весельчаки…
–.Хорошо, что не висельчаки… Наливай!
Так вот и трепались-веселились… журфиксанты, академики придурковатые…
Говорят, что иногда на пороге смерти вся жизнь может пройти перед внутренним взором как кино. Вроде мгновение – это просто мгновение, которое даже никакой длительности временной не имеет, но в это мгновение абсолютно всё до самых мельчайших деталей события жизни являются тебе в максимальной полноте и ясности и никакого времени как некой последовательности, просто всё сразу без слов и букв…
Ни звука, ни титров.
Но всё абсолютно ясно и понятно!
Валеркин голос возвращает меня на кухню из потока воспоминаний и размышлений.
Это просто твоё разделяющее внимание остановилось.
«А о чём говорили?» – пытаюсь вспомнить.
–.Ум! Ум застыл, перестал разделять всё на формы…
–.Как это раз-де-лять, что?
Что разделить невозможно, но мы делим, причём причудливо… в соответствии с собственными при-чудами.
«Жить при чуде! Мама, папа, облака, кошка мяукает, трётся о мою руку и мурлычет песню… Но облака тают, затихает песня, морщины режут лицо, и внуки в дверь стучат…»
Жизнь – нечто
Смерть – ничто
Одна буква разницы
Одно мгновение
Всего лишь знак
В чьей-то памяти....
… как след от стакана
На белой скатерти
Вижу Валерку, но не слышу о чём он говорит… или молчит.
Куда-то опять исчезаю из кухни и…
«Даже одно чьё-то касание плечом оставляет след и тем самым влияет на то, кто ты есть…»
Да уж!
У Валерки друган в Москве. И Валерка говорит: «Надо в Москву, на главное кладбище страны ехать! Вальпургиева ночь скоро!»
Вот зачем?
«Да как зачем?! Трещина между мирами откроется! В эту трещину нырнуть можно и смерть встретить не умирая. Но кладбище особое должно быть! Ведь встреча особая»!
И вдруг ярко вспыхнуло…
Могила, яма с ровными краями, глина, на дне вода тёмная, листья жёлтые плавают, наверное, с осины… вот она совсем рядом.
Огромная, ветвистая, совсем не такая как обычно – тоненький ствол и веточки аккуратные во все стороны – ветер подул, листья шелестят… полетели-полетели-полетели!
Дует! С той стороны, из могилы! Холод из другого мира, из другого страшного пространства… Два мужика опершись ногами на края ямы, ловко опускают гроб с телом… Гоши, моего друга с детских лет.
Ещё недавно мы сидели на открытой террасе, закутавшись в одеяла, он, который сейчас в гробу, читал Вальпургиеву ночь Майринга… сцена преображения Зрцадло…
«…Имя Константин странно подействовало на незнакомца. Сильная дрожь стала пробегать по телу с головы до пят, одновременно выражение его лица менялось с молниеносной быстротой – словно каким-то непостижимым образом, абсолютно владея всеми своими лицевыми мускулами, он гримасничал перед невидимым зеркалом; казалось, кости носа, челюсти и подбородка стали вдруг мягкими и податливыми. Выражение только что высокомерно взиравшей маски египетского фараона постепенно обретало, пробегая целую шкалу удивительных фаз, безусловное подобие с фамильным типом Эльзенвангеров.
И уже через минуту эта последняя личина настолько закрепилась на физиономии лунатика, что присутствующие, к своему величайшему изумлению, увидели перед собой совершенно другого человека…»
Гоша отложил книгу на колени и, глядя куда-то, мимо меня, за пределы веранды, что-то сказал тихо… я не расслышал, хотел попросить повторить, но в этот же момент возникли слова, но прежде слов я ощутил… какое-то движение, как ветерок промозглый пронёсся откуда-то и я ни о чём не спросил.
Терраса небольшая, просто балкон под крышей дома, в котором из чердака оборудована комнатка с косыми стенками, на балконе только два стула и небольшой самодельный столик, между ними.
Гоша взял книгу, некоторое время читал, молча, потом вслух тихим голосом…
«Пойдёмте! Ну, пойдёмте же! Разве не видите – это не постоялый двор! Она подошла к лунатику и взяла его за руку. Он безропотно пошёл за нею к дверям. Сходство с покойным бароном Богумилом окончательно покинуло его лицо, фигура снова казалась выше и стройнее, по- ходка уверенней, постепенно возвращалось сознание, хотя он по-прежнему не замечал присутствующих. Как под гипнозом, совершенно не воспринимал внешний мир. Однако высокомерное выражение египетского фараона тоже куда-то исчезло. Остался только «актёр», но какой актёр! Маска из плоти и крови, каждое мгновение готовая к новому, никому не ведомому превращению, – маска, достойная самой смерти, пожелай она незаметно смешаться со своими жертвами, «лик существа»…
Маски! Вот оно! Мы носим маски! Мы скрываем своё лицо! Я! Я скрываю! Я не знаю своего настоящего лица! Но я знаю множество других, которые постоянно меняю и каждую выдаю за своё настоящее…
«Я хороший мальчик», я всё правильно делаю, я всем нравлюсь, я стараюсь «творить добро», я, вообще-то, не глупый, конечно, «звёзд с неба не хватаю», поскольку понимаю, что таким не просто приходится, хотя звёзды манят… Я спортивный, бегать не люблю, но по скалам лазаю и делаю это ловко, хорошо играю в футбол… вратарём, читаю мудрые книжки, например «Игру в бисер», правда с трудом понимаю или даже вовсе не понимаю зачем? Зачем это читаю? Ещё я старательно прочитал «Преступление и наказание», но это мучение! Читал, что прочел, отторгало, но на вопрос: «Достоевского читал?» ответ должен быть «А как же»! Как само-собой разумеющееся. Один взгляд на толстенный том «Войны и мира» приводил в ступор, впрочем, как и «Мёртвые души», но вот совершенно случайно прочитанные «Старосветские помещики» вызвали… даже заплакал, когда про смерть Пульхерии Ивановны прочитал. Но про это никогда и никому ни слова!
Я смотрю на Валерку, Валерка просто пьёт чай. Молчим.
Только что захлопнулась входная дверь. Тихо.
Инга ушла… – говорит Валерка.
«Жена»?
Но не спрашиваю.
Молчание затянулось, и я мыслями снова «улетел» на ту террасу – маленький балкон под крышей…
В детстве мы весело катались с горки, которую каждую зиму строили во дворе нашего дома. Катались кто как, и кто на чём – ледянки, картонки, просто на попе, а однажды Гоша пришёл с алюминиевыми санками со спинкой и… промчался вниз с большой скоростью прямо в ограждение, до которого никто никогда не докатывался…
Гоша ударился, некоторое время неподвижно лежал, а когда мы подбежали, попытался встать, но упал…
Потом я долго, может даже несколько лет, его не видел, а когда встретились… у Гоши был горб.
Много лет спустя он сказал, что очень благодарен той горке, санкам и горбу, который у него появился…
А я…
Я любил приезжать к нему в тот дом в старинной ингерманландской деревне Кавголово, куда его семья переехала после падения Гоши на горке. В городе они все в одной комнате в коммуналке жили, а здесь просторнее, дом большой и каждому по комнате…
После падения у Гоши развился сколиоз.
Было больно лежать, ходить, сидеть, таблетки не помогали, заснуть не удавалось, от этого долго жил в каком-то полузабытье, особенно тяжело стало, когда пришлось носить корсет!
В школе издевались… девчонки губы кривили…
Но потом в последнем классе один врач после осмотра и неожиданно вырвавшихся слов об отчаянье, спокойно сказал: «Прими эту боль, у тебя другого пути нет».
И, о чудо! Боль отступила… Но горб остался.
«А почему ты благодарен этим страданиям?» – спросил я его.
«Стал много читать, много думать, мне много чего надо было делать, чтобы преодолеть эти страдания…»
Я приезжал, мы разговаривали, читали книги, иногда вслух, вот как в тот вечер…
Дом на горе, с высоты террасы видны крыши других домов среди деревьев… и там далеко, почти на границе неба и земли, озеро…
Я не знакомил их, Гошу и Валерку, и никогда не рассказывал друг о друге, но они как-то всё время пересекались в моей судьбе как взаимное дополнение.
И вот, спустя неделю или две после чтения «Вальпургиевой ночи», мы мчимся с Валеркой в Москву на Красную площадь, встретить там ту самую ночь, а главное! увидеть, как души усопших отправляются на лысую гору…
–.Почему на площадь? – спросил я Валерку.
–.Там освещение хорошее, всё должно быть видно. Заодно с друганом давним встретиться.
И вот мы в Москве, встреча на метро Боровицкая… Почему? Ведь к площади есть станции поближе, но не наше дело, Боровицкая, значит Боровицкая, встречаемся. Лёха Хохлов, друган Валеркин, мужик солидных размеров, посмотрел на нас, хмыкнул что-то типа: «Привет, за мной, быстро!» И мы, согласно команде, шагаем, еле поспевая за этим бодрым мужиком. Через минут десять он внезапно останавливается, замирает на мгновение и резко разворачивается на 180 градусов.
