Читать книгу Связывающие вены - - Страница 1

– Ты, наверное слышал, что вода точит камень? Говорят, так оно и есть. Но мало кто понимает, что это значит на самом деле. Ты зовёшь себя "мечником", но даже не осознаёшь этот простой закон. Я – вода. Мне не нужно прилагать усилий, чтобы сокрушить тебя. Я двигаюсь, и это движение неизбежно. Ты же… ты – камень. Ты стоишь, ты упорен, но от этого твоя судьба неизменна: крошиться под постоянным напором. Пока такие, как ты, не поймут, что сила – это не жесткость, а гибкость, ваши попытки постичь меч будут ничтожны.

Тишина. Только дыхание Иеронима сливается с шумом ветра.

– Ну что, всё? Эй? Неужели это всё, на что ты был способен? – он склонил голову, глядя на тело противника, безвольно раскинувшееся на потрескавшейся земле. – Три минуты. Всего три. – Его голос звенел пустотой. – Кажется, мне и сегодня не суждено найти достойного противника.

Он медленно опустил меч, и клинок, чуть дрогнув, заскользил по земле, оставив тонкую борозду. Взгляд Иеронима, острый, как лезвие, помутнел, стал холодным. Он поднял голову – небо тянулось серыми разрывами облаков.

– Холодно… – выдохнул он, почти себе под нос. – Ветер изменился. Осень уже близко.

День не успел начаться, а уже кажется завершённым. Всё так предсказуемо, так бесконечно однообразно. Он провёл ладонью по лицу, стряхивая капли крови – чужой, не своей, – и сделал первый шаг на север.

– Ну что, хватит стоять, – сказал он самому себе. – Впереди Согин. Там, говорят, неплохо владеют копьём. Может, там что-то изменится.

Его шаги были лёгкими, но каждая тень, каждый хруст ветки под ногой будто напоминали о том, чего он ищет и не может найти. Иероним не помнил, сколько времени прошло с того дня, как он впервые взял меч в руки. Или, вернее, помнил, но это перестало иметь значение. Ему всего двадцать. Двадцать лет – и он уже стоит на вершине, с которой не видно новых высот.

"Мне не пришлось тратить жизнь, чтобы стать мастером клинка, – думал он, глядя на дальние холмы. – И я не собираюсь. Я не один из тех, кто забывает обо всём ради меча. Я не готов тратить десятки лет, отрезая от себя всё человеческое, лишь чтобы однажды, когда мне будет семьдесят, гордо сказать: «Я постиг клинок». Ну и что? Кому это нужно?"

Он остановился на мгновение, поднял взгляд к небу, где ветер гонял облака, и усмехнулся – коротко, без радости.

"Ты стал сильным… но для кого? Перед кем ты будешь это показывать? Кому ты вообще нужен? Ты просто стал сильным, чтобы умереть в одиночестве через пару лет. Даже прославить своё имя ты не сможешь. Ни денег, ни сил, чтобы добраться до войны, где тебя хотя бы запомнили бы. Тебя не возьмут – старый, ненужный, обременительный. И всё, что останется, – пустота. Такая же, как сейчас".

Он шёл дальше, и ветер бил в лицо, обжигая холодом. Где-то впереди простиралась долина, а за ней – деревня Согин. В ней, возможно, ждала новая битва, новый шанс вырваться из этой бесконечной череды скучных побед. Но глубоко внутри Иероним уже знал: это тоже ненадолго. И мысль эта жгла куда сильнее, чем сталь меча.

– Эй, дедок! – голос Иеронима прозвучал громко и уверенно, будто он не привык ждать ответа. – Подскажи-ка, где здесь место, где можно побить сильных людей ?

Старик, что сидел у дороги, медленно поднял глаза. Его лицо было в морщинах, взгляд спокойный, без тени страха или удивления. Он лениво почесал затылок и хрипловато ответил:

– Не понимаю, о чём ты, юноша… Должно быть, ошибся местом. Небесная арена далеко, на северо-востоке. – Он сказал это размеренно, будто каждое слово нужно было вытащить из глубины лёгких, и повернулся лицом к Иерониму.

– А?.. – брови Иеронима приподнялись, он чуть нахмурился. – Неужели ошибся? – мелькнула мысль. Парень обвёл взглядом улицу, узкую, вымощенную плиткой, по которой мирно ходили местные, и цокнул языком. – Подожди… Эй, старик! Это ведь деревня Согин, или я вообще не туда пришёл?

– Всё верно, Согин, – кивнул дед, сдержанно, почти безэмоционально. – Но я не понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что хочешь «побить сильных людей». С такими запросами… хм… обычно идут на Небесную арену, а не сюда.

Иероним нахмурился, сжал кулак и резко топнул ногой, от чего пыль взвилась из-под сапог.

– Да ты издеваешься, пень старый?! – в голосе зазвенела сталь раздражения. – Скажи нормально: где тут местная школа боевых искусств?!

– А-а-а… так бы сразу и сказал, – протянул дедок, будто только сейчас понял суть вопроса. Он медленно поднял руку и показал пальцем вдоль улицы, туда, где крыши зданий терялись в тумане. – Вон там. Но, – он прищурился, – не думаю, что ты сможешь там кого-то «побить». Всё же… советую тебе отправиться на арену.

Иероним усмехнулся – громко, дерзко, так, чтобы слышали даже прохожие. Его тень легла длинной полосой на дорогу, а глаза сверкнули хищным блеском.

– Не твоё дело, дед, – сказал он, прищурившись. – На Небесной арене одни лишь дилетанты! Девяносто процентов тех, кто туда ходит, – обычные крестьяне, возомнившие себя мастерами только потому, что сильнее соседей. Думаешь, мне интересны такие? Ха! – Он вскинул подбородок к небу, будто бросая вызов самим богам. – Возможно, я и зайду туда, но только после  того, как разнесу в щепки всех «мастеров» вне арены. И только потом поднимусь на арену с поднятой головой, как истинный мечник!

Он повернулся, готовясь уйти, но вдруг добавил через плечо, с ухмылкой, в которой было больше самоуверенности, чем в словах:

– Ладно, старик, не хворай. Запомни этот день. Ты войдёшь в историю как один дедов, который подсказал великому Иерониму  дорогу к битве!

Шаги мечника зазвучали по мостовой, а старик только вздохнул и покачал головой, глядя ему вслед.

Шаг за шагом Иероним приближался к месту, где должна была начаться его новая битва. Его походка была упругая, грудь полна воздуха, как у человека, что готов вот-вот взорваться энергией. И вдруг, когда впереди показалась улица, ведущая прямо к школе боевых искусств, он резко остановился, будто кисть художника зависла над холстом… и закричал во всю силу лёгких:

– ЕЩЁ СОВСЕМ НЕМНОГО!

Гулкий крик разнёсся по узким улочкам, ударяясь об углы домов, как звук, пойманный в рамке. Люди, что стояли рядом, замерли на миг, а затем, будто капли краски, разбежались прочь, стараясь не оставлять следов на этом странном полотне.

«Мало ли что у него на уме?» – подумала женщина, схватив сына за руку и почти утащив его за собой.

«Кто там так орёт с утра?» – пробормотал хозяин дома, выглядывая в окно, словно из рамы картины, откуда наблюдал за жизнью улицы.

«Опять какой-то алкаш буянит… и с самого утра!» – мимоходом мелькнула мысль у пары торговцев, что ускорили шаг, не желая попадать в мазки этого хаотичного полотна.

Но Иерониму не было дела до этих серых фигур. Они были для него лишь блеклыми фонами, пустыми мазками, заполняющими пространство. Всё, что имело значение, – это предстоящая схватка, главный штрих его нового дня.

Он шёл по улицам, что стремительно пустели, и вдруг… что-то зацепило его взгляд. Он остановился, словно внезапно увидел пропущенную деталь на собственной картине.

– Хм… почему я раньше этого не замечал?! – воскликнул он и, ударив себя ладонью по лицу, едва вымолвил: – Я же сейчас нахожусь не просто в месте грядущей битвы… а в столице архитектурного стиля Согин! В честь него и названа эта деревня!

Мысль пронзила его сознание, словно яркая красная линия на сером фоне. Всё вокруг вдруг ожило: острые карнизы домов, как уверенные штрихи мастера, изогнутые линии крыш, будто плавные мазки кисти, а узкие окна смотрели на него чёрными точками, дополняя композицию. Иероним развёл руки в стороны, словно готовый обнять весь этот холст. Его глаза горели – он был не просто мечником, он был зрителем, стоящим перед грандиозной картиной, где камень и дерево сливались в гармонию форм.

– Какая чистота линий… какая дерзость пропорций! – прошептал он, замирая на месте. – Это не улица… это сцена. И я на ней главный штрих.

Иероним улыбнулся и продолжил путь, словно ведомый тонкой нитью красоты, но ни на миг не забывший, зачем пришёл. С каждым шагом он ощущал, как свет и тени перекраивают улицу вокруг него, будто невидимый художник сменил кисть на широкую, размашистую. Линии зданий становились всё толще, мазки темнее, а цвета теряли мягкость, превращаясь в густую графику – как если бы кто-то перешёл от изящной акварели к углю.

«Хм… любопытно», – подумал он, но не замедлил шага. Пусть тьма обволакивала, Иероним шёл вперёд, не оглядываясь. И вот, словно последняя деталь на холсте, перед ним выросли ворота.

Деревянные створки высились над ним, будто старая крепостная стена, врезанная в полотно времени. В каждую трещину дерева вложен труд, но этот труд был грубым, лишённым изящества. В центре ворота венчал герб – странная смесь линий, лишённых гармонии.

– Хах… Какая безвкусица, – скользнула на его губах холодная усмешка. – Человек, создавший это, не чувствовал формы. Его рука не знала красоты.

Он задержался на миг, оценивая символ, словно критик перед картиной неудачного ученика, но тут же отверг желание тратить время на ущербность. В следующую секунду Иероним решительно шагнул во внутренний двор.

Терпение покинуло его. Он не мог больше ждать. Со всей мощью, как молния разрезает небо, он рванул к высоким дверям школы – туда, где прячутся те, кто посвятил жизнь копью, кто оттачивал движения до безмолвной точности.

– ПОКАЖИТЕ МНЕ, ЧЕГО СТОЯТ ВАШИ ЖАЛКИЕ ЖИЗНИ! – проревел он, вышибая дверь так, что она разлетелась щепками, как порванное полотно.

Грохот расколовшегося дерева, отзвучавший эхом, был словно удар гонга. Мгновение спустя в зале воцарилась тишина, напряжённая, как тёмная тень на светлом фоне. Все взгляды устремились к нему.

Младшие ученики – те, чьи миры ещё были незаполненными холстами, – стояли неподвижно, не в силах осознать безумие, вошедшее в их жизнь. Старшие же, чьи картины давно заляпаны мазками крови и пота, переглянулись. Они знали, что за этим последует.

Иероним выдернул меч из ножен с тем изяществом, с каким художник поднимает кисть для финального штриха. Его взгляд бегал, как рука по незаконченной картине, жадно выискивая яркое пятно – того, кто достоин. Он хотел вдохновения, хотел цвета, контраста, линии, что вспыхнет и превратит скучный фон в шедевр.

Но чем дольше он всматривался, тем сильнее пламя в его глазах гасло. Перед ним – лишь серая масса. Лица размыты, силуэты бесформенны, пустые. Это не мастера. Это не соперники. Это – грязные подмалёвки, не заслужившие даже капли краски.

– Никто из вас… не достоин даже стать кровью на моём  мече, – слова прозвучали холодно, как чёрная линия, перечёркивающая всю картину.

Иероним не остался ни на секунды дольше. Резко повернувшись, словно ставя последнюю резкую черту на холсте, он шагнул к выходу.

Но те, чей покой он разрушил, не собирались позволить ему завершить этот холст без центрального мазка. Один из мужчин шагнул вперёд, сжимая копьё с костяным наконечником, который явно не предназначался для тренировок. Его хватка была уверенной, взгляд – резким, а дыхание выдавало жажду крови.

Он закрутил копьё, описывая в воздухе плавные окружности, будто готовил смертоносную кисть, которая должна была изуродовать чужое тело длинными мазками порезов. Но прежде чем первый штрих коснулся холста, мир замер на секунду.

– Бесполезно, – прозвучало тихо, как приговор.

Иероним даже не вынул меч из ножен. Ни одного лишнего движения, ни одного вздоха сильнее, чем нужно. Его рука, словно лёгкая кисть, коснулась эфеса, и… звук. Едва уловимый, как шорох бумаги. Следом – треск, будто полотно порвали пополам.

Древко копья раскололось, распавшись на два обломка. Мужчина остался с жалкой палкой в руках – пустым черенком и пучком ворса, который больше ничего не держал. А кожа его кисти, рассечённая точным штрихом, окрасилась алой краской.

Иероним не сказал ни слова. Не обернулся. Он вышел из здания размеренным шагом, словно художник, отказывающийся продолжать картину, недостойную его гения. Разочарование потускнело в его взгляде. Очередная битва, лишённая цвета. Очередная серость.

Он почти покинул двор школы, почти вышел из этой деревни, когда вдруг… увидел мазок. Один-единственный. Яркий. Красный.

На чёрно -белом фоне перед ним, словно капля краски на сером холсте, выделялся мужчина. Он сидел на коленях у подножия статуи, словно вырезанный из другого мира. Руки сложены в молитве. Лицо спокойно, как у монаха, который не слышит ни грохота, ни крика.

В глазах Иеронима снова вспыхнул азарт.

Всё тело мужчины дрожало – не так, как дрожит хищник перед броском, а как хрупкий лист, который едва держится на ветке под порывами ветра. Его руки, сложенные в молитве, дрожали, но не опускались, словно миллиметр удерживал их от полного слома. От чего он трясётся? Чего боится? Этим вопросом не раз задавались ученики школы, но ни один так и не решился спросить.

– Эй, мужик в чёрном! Да,  тебе говорю! – голос Иеронима резанул тишину, как грубый мазок по белому холсту. Меч вышел из ножен с холодным звоном.

Но никакой реакции. Словно Иеронима не существовало. Будто мир и этот молящийся старик жили на разных полотнах. Лицо мужчины, испещрённое следами прожитых лет, не дрогнуло, взгляд остался прикован к земле. Только дрожь усилилась.

– Хватит меня игнорировать! Я вызываю тебя на бой! Через пять секунд атакую, даже если ты не примешь вызов! – Иероним никогда не умел ждать. Для него тишина – это грязное пятно на картине, которое нужно стереть.

Мужчина не шелохнулся.

Это было оскорбление. Не ответить на вызов – значит перечеркнуть его, Иеронима, будто неудачный штрих на холсте. Он поднял меч.

Шаги разорвали воздух. Его движение было резким, стремительным, как всплеск краски по чистой поверхности. Но вот что важно: Иероним следовал не Западной  манере боя, где сначала идёт атака, а затем шаг вперёд. Нет. Он жил по законам школы «Игристого облака» – восточной философии, в которой движение первично.

Сначала шаг, разрыв дистанции, стремительный рывок, чтобы разогнать тело и придать клинку предельную силу. И только потом – удар. Один. Финальный.

Такова суть стиля: он не оставляет времени на поправку, на вторую попытку. Это не дуэль на обмен ударами. Это искусство молниеносного решения, где вся жизнь сводится к одной черте.

Но в этой красоте скрыт изъян. Если штрих сорвётся, если полотно вдруг изменится, художник не успеет исправить картину. Он останется с пустыми руками, без движения, без стойки.

И именно это произошло в ту секунду.

– Что?.. – сорвалось с губ Иеронима, и следом уже почти готово было вырваться «Как?». Но смысла спрашивать не было: он уже всё понял.

Клинок целился в горло мужчины, секунда – и бой был бы закончен. Но в миг, когда сталь коснулась цели, произошло невозможное: рука мужчины, без видимой защиты, остановила меч . А через долю секунды… металл треснул, словно высохшая глина.

Зрители – эти безмолвные «водяные пятна», как любил говорить Иероним, – ничего не поняли. Но сам он видел картину яснее, чем кто-либо. И эта ясность пугала.

Он выдохнул:

– В момент, когда мой клинок коснулся твоей руки… лезвие порезало кожу, запачкалось кровью. И это активировало руну воды на твоей перчатке. Поэтому меч и раскололся. Но… – взгляд Иеронима стал жёстче, он всмотрелся в мужчину, как художник в непостижимый мазок на чужом холсте, – ты ведь не мог просто взять и заблокировать удар голой рукой? Ты заранее прикусил губу, чтобы кровью активировать руну и замедлить клинок ещё до касания?

Его слова звучали уверенно, но в голове бурлило целое море мыслей. Иероним мысленно разложил картину по слоям, как делает художник: основа – руна, деталь – кровь, мазок – момент удара . Но как крошечная гравировка, не больше ногтя, сумела остановить весь замах?

Он начал перебирать варианты, один за другим, пока не нашёл ответ, простой и безупречный, как линия горизонта:

Ха… я же сам говорил: «вода точит камень». Но всегда понимал это по-своему.

 Используя проникающую силу воды, этот старик сделал невозможное – жидкость пробралась в мельчайшие поры металла, лишила его упругости, словно вынула из него жизнь. Сначала она обездвижила клинок, а затем разрушила его изнутри.

– Ты… – Иероним глубоко вдохнул, заглушая дрожь в голосе. – Ты сломал мой меч. Металлический клинок, что был мне дарован в день окончания тренировок. Я признаю твою победу… – пауза, взгляд полон ярости и азарта, – но не думай, что это конец! Я вернусь. Не бегу, просто… мне нужно новое оружие. Так что сиди и жди, пока я не брошу тебе новый вызов!

Он произнёс это быстро, почти на одном дыхании, и, не оглянувшись, покинул двор.

Но внутри него уже кипела новая палитра – алые всполохи азарта, густая чернота злости, холодная синева уважения и яркое золото предвкушения реванша.

С того дня, как Иероним закончил школу, прошло много лет, и всё это время он не знал вкуса поражения. Но теперь… теперь он проиграл.

И странно: вместо опустошения в нём разгорался пожар.

Чувства, что переплетались в нём, трудно было описать словами. На холсте его сознания первыми легли мазки ярости и гнева – резкие, алые, как кровь на свежем снегу. Но они были лишь имприматурой – подготовительным слоем, что должен был подчеркнуть будущий цвет. Ведь за этими красными ударами кисти скрывалось другое: стремление, надежда, жажда неизведанного. Всё это должно было привести его к главному – найти тот самый цвет, который определит его собственную сущность.

Иероним бежал, не оглядываясь назад.

Но теперь им больше не управлял азарт. Его гнал вперёд голод. Не жажда крови – жажда знаний, жажда пределов, жажда себя самого.

Дыхание сбивалось, грудь горела, тело болело – но ему не было до этого дела.

Сырые капли стекали по лицу, лужи взрывались под каблуками, но он не замечал ни воды, ни ветра, ни боли. В голове его крутился лишь один вопрос:

Кто он? Этот человек, способный так разрушить мой холст одним ударом?

И вдруг, будто сорвавшись с цепи, он рассмеялся – громко, хрипло, почти безумно:

– ХАХАХАХАХАХАХ!! – крик расколол тишину пустых улиц. – Наконец-то! Наконец-то я нашёл человека, чей талант превосходит мой!

Теперь… теперь, если я смогу одолеть его… если смогу вырвать победу, глядя в глаза этой силе, – я найду свой предел!

Он остановился, тяжело опершись руками о колени, и поднял взгляд в тёмное небо, словно пытался прочитать в нём ответ.

– Я смогу познать себя… свой талант… свою истинную палитру… – прошептал он. —

А этот мужчина… он станет моей начальной точкой. Моим эталоном. Моим первым штрихом.

И снова сорвался с места, растворяясь в мокрых тенях города, как мазок чёрной краски на чужом холсте.

Так прошёл тот день – день, что уже начал менять Иеронима.

Но когда солнце вновь поднялось над горизонтом, он даже не стал тратить время на лишние мысли. Первое, что он сделал, – направился в ту самую школу, где вчера впервые за долгие годы познал вкус поражения.

В руках он держал  меч – деревянный клинок, грубая копия  гросс-мессера . Вместо стальной гарды здесь был продолговатый камень, плотно охватывающий деревянное лезвие с углублением. Он выбрал его не случайно – именно таким оружием можно было бы отточить скорость удара, заставляя тело искать идеальный ритм атаки.

Но, к разочарованию Иеронима, того мужчины здесь не оказалось.

Он остановился посреди двора, и его взгляд стал холодным, как сталь. Губы едва заметно дрогнули, выдыхая слова, больше похожие на мысль:

– Что?.. Неужели этот старик… сбежал? – он прищурился, словно пытаясь увидеть его следы среди камней двора. – Или решил, что победив меня один раз, может считать себя безоговорочным победителем ?.. Что если больше не будет битв, он навсегда останется наверху?..

Глухая усмешка скользнула по его лицу.

– Жалко, – почти шёпотом произнёс он. – Я надеялся, что в нём есть что-то большее.

– Что, не можешь смириться с поражением? – раздался насмешливый голос сбоку. Один из учеников стоял, облокотившись о стену, с кривой ухмылкой на лице.

Иероним медленно повернул голову. В его взгляде не было ярости – лишь холодное, режущее презрение.

– Если пытаешься заставить кого-то набить тебе морду, – произнёс он спокойно, почти лениво, – будь хотя бы достаточно сильным, чтобы не получить самому.

Взгляд ученика дёрнулся: вокруг сразу поднялся шёпот, за ним – град оскорблений и угроз. В его сторону полетели слова, как камни, но Иероним не слышал их. Для него это был только шум.

Не обращая внимания на толпу, он прошёл мимо, углубляясь в сад школы. Ветер шевелил сухие листья, стук его шагов гулко отдавался по каменным плитам. Он подошёл к зданию и толкнул старые двери, которые распахнулись с хриплым треском.

В тот же миг десятки враждебных взглядов пронзили его, словно лезвия. Но он не отвёл глаз – наоборот, шагнул внутрь, будто нарочно подставляясь под их ненависть.

Он привык к этому.

Он видел это сотни раз: лица, искажённые злобой и завистью. Люди, которые желали ему смерти, не смея взглянуть ему в глаза. Для Иеронима это было подтверждением его собственной силы – ведь страх и ненависть всегда рождались в слабых.

Но сегодня он пришёл не ради битвы.

Он пришёл искать следы того, кто впервые показал ему пределы его искусства.

Того, кто смог стереть его мазки с холста одним ударом.

– Эй, – бросил Иероним, лениво опираясь на деревянный меч, – вы знаете, куда делся тот мужик?

Это была приманка. Он ждал реакции. И как и ожидал, ответ оказался совсем не тем, который он искал.

– Как ты смеешь приходить сюда после того, что сделал?! – раздался резкий крик с правой стороны комнаты.

– Чего приперся? Думаешь, раз победил одного, сможешь выстоять против всех нас?! – выкрикнули слева, и за этим последовал гул одобрения.

– Он сам нарывается! – раздалось из глубины зала. – Давайте навалимся на него вместе! Хоть один да точно его убьёт!

Шум рос, как нарастающий шторм. В воздухе сгущалась гнетущая тяжесть.  Взгляд Иеронима стал холодным, спокойным… и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в десятке криков.

– Эх… – вздохнул он почти разочарованно. – Я надеялся, что если у вас нет таланта, то хоть мозги найдутся. Он провёл взглядом по залу и усмехнулся. – Но вижу только одно: вы одинаково слабы… и одинаково тупы.

Тишина упала, как обухом по черепу. Иероним медленно достал каменный кинжал, перерезал им собственную левую ладонь и позволил крови стечь на углубления лезвия деревянного меча.

Капли падали на вырезанные руны, и в тот же миг они вспыхнули тусклым, мертвенно-серым светом.

Меч, ещё мгновение назад бывший простой деревянной тренировочной игрушкой, теперь оживал, обретая силу камня. Лезвие потемнело, его поверхность стала шероховатой и холодной, словно застывший вулканический сланец. Даже самые неопытные ученики знали, что это значит – оружие стало смертельным .

Шёпот  прокатился по комнате.  Кто-то дрогнул. Но было поздно.

Ученики, выкрикивая бессвязные угрозы, схватили тренировочные копья, решив навалиться на него всей толпой.  Иероним шагнул вперёд.

Взмах.

Первый удар был столь стремительным, что воздух взвизгнул. Копьё противника переломилось, а сам он рухнул на пол, потеряв сознание.

Второй.

Резкий, точный, как мазок на холсте. Деревянное древко треснуло, кровь брызнула на пол, но Иероним уже двигался дальше.

Шквал ударов обрушился на учеников. Каждый из них мог убить человека – и всё же он сдерживался. Он бил так, чтобы ломать защиту, выбивать оружие и калечить, но не убивать.

Через несколько мгновений комната опустела от шума. Ученики лежали на полу – кто стонал, кто без сил смотрел на потолок, кто просто лежал без сознания. А Иероним стоял посреди зала с каменным мечом в руке, и в его глазах не было ни капли жалости.

– Если уж вы слабы, – холодно произнёс Иероним, медленно проводя пальцем по лезвию каменного меча, – то хотя бы будьте готовы к бою, как подобает слабакам.

Он шагнул вперёд, взглядом пронзая каждого.

– Вы знали, что я приду сегодня. Вы знали, что может быть битва. И всё равно пришли сюда с этим… хламом. Даже нормальные копья не подготовили. Что уж там говорить про руны ветра – на ваших копьях нет ничего .

Он усмехнулся, но в этом смехе не было радости – лишь холодное презрение.

– Если я не ошибаюсь… – Иероним слегка наклонил голову, словно насмехаясь над собственной памятью, – эта школа называет себя хранительницей стиля «Танцующего ветра».

Он шагнул вперёд и ткнул мечом в ближайшее копьё, заставив его задрожать.

– Значит, ваше оружие – копьё ротатио.

Его голос был ровным, но каждое слово билось о стены, будто удар клинка.

– Трубка, насаженная на древко… вращение… зона смерти. Ваше копьё должно крутиться так, чтобы даже воробей не пролетел между вами и вашим противником. Хотите держать дистанцию? – он резко ткнул клинок в грудь другому ученику, оттолкнув его назад. – Держите. Хотите ударить? – Иероним сделал выпад, скользнув мечом вдоль древка, словно молния. – А когда вас атакуют – рычаг, мгновенная блокировка.

Он медленно выпрямился и почти с ленивым презрением закончил:

– Это и есть суть вашего стиля.

А потом резко вскинул меч, и его голос взорвал тишину, как гром:

– НО ЧТО Я ВИЖУ СЕЙЧАС?!

Учеников будто ударило холодом. Иероним шагнул в центр, рубанул по ближайшему копью так, что оно переломилось надвое.

– У половины из вас даже нет трубок! – он ткнул ногой обломок к их ногам. – У другой половины – ни одной руны ветра внутри!

Его смех был сухим и резким.

– Как вы вообще собирались сражаться? Или надеялись, что воздух сам станет вашим союзником?

Он склонил голову, почти шепча:

– Жалкие…

В зале повисла тишина. Никто не решался ответить. Сотни глаз следили за ним, но ни один ученик не сделал шага вперёд. Некоторые сжимали копья так сильно, что костяшки побелели. Другие просто опустили взгляд, избегая его взгляда, словно боясь, что один лишний вздох может стоить им жизни.

– Ладно, проехали, – сказал Иероним, разрывая молчание. Его голос был твёрдым, но в нём слышалась усталость.  – Говорите, что знаете про старика. И перестаньте дрожать, как будто вас выбросили на мороз.

Но никто не двинулся. Никто даже не выдохнул громко. Страх был сильнее слов. Казалось, что если заговорить – рухнет потолок.

И тогда из середины зала вышел один ученик. Худощавый, но с прямой спиной, он сделал шаг вперёд, словно пересекая пропасть между жизнью и смертью. Его голос дрожал, но в нём была сталь:

– Прошу вас… – он глубоко вдохнул, – я не знаю вашего имени. Но знаю одно: вы сильнее всех, кого я видел.

Он поднял взгляд, не скрывая ни страха, ни решимости. – Я пришёл в эту школу, чтобы стать сильным… но вижу, что эта школа ничему меня не научит. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как сильный человек даже не взглянет в мою сторону.

Он склонил голову, сжимая копьё в дрожащих руках.  —Я не боюсь опозориться. Я боюсь остаться таким, как они.  – Пожалуйста… возьмите меня в ученики!

В этот момент зал будто замер. Одни ученики смотрели на него с ужасом, другие – с завистью, третьи – с ненавистью. А Иероним просто смотрел на смельчака – молча, холодно, как на ещё один чистый холст, на котором он решит сам, какие мазки поставить.

– Скажи, как тебя зовут? – спросил Иероним, сделав глубокий, медленный вдох. Его голос был ровным, почти усталым, но в нём скрывалась опасность.

– М-меня зовут… Талант, – дрожащим голосом ответил парень, стараясь не встречаться с ним взглядом.

В зале повисла тишина. Иероним посмотрел на него так, словно взвешивал каждое слово… а затем тихо усмехнулся.

– Талант…  – протянул он, будто пробуя имя на вкус. А затем раздался резкий, холодный смех. – Ха! ХА-ХА-ХА-ХА! Разве это не смешно?! Человек с именем  “Талант” , который полностью лишён  таланта!

Смех Иеронима был заразителен. Сначала несколько учеников робко хихикнули, потом весь зал взорвался.

– АХАХАХА, вот он, наш «великий Талантище»! – выкрикнул кто-то из угла.

– Хахах! Талант, кажется, твой «талант»… не прошёл проверку!

Смех усиливался, накрывая комнату, как буря. Парень сник, опустил голову и сжал кулаки, его плечи дрожали, но он молчал. И тут вдруг смех оборвался. Просто исчез.

– МОЛЧАТЬ.

Одно слово, произнесённое холодно, как сталь, разрезало воздух. Иероним сделал шаг вперёд, его взгляд стал острым и ледяным.

– Ничтожные капли… – произнёс он тихо, но так, что каждое слово прожигало зал. – Вы думаете, раз кто-то из вас слаб, это даёт вам право считать себя сильнее?

Ученики притихли, никто не смел пошевелиться. Иероним медленно поднял руку и направил палец прямо в грудь Таланта:

– Да, возможно, у тебя нет таланта, – его голос был холоден, но твёрд, – но это не делает тебя таким же, как они.

Он обвёл взглядом остальных.

– Даже человек, лишённый дара, может добиться большего, чем те, кто прячется за чужими спинами. Но только если он решит, что достоин.

В зале повисла гробовая тишина. Никто не смел ни дышать, ни моргнуть. Иероним задержал взгляд на Таланте ещё на мгновение, словно оценивая его, а затем резко развернулся и пошёл к выходу.

Его шаги гулко отдавались в зале, а ученики расступались, словно тени. На пороге он бросил взгляд через плечо и пробормотал вполголоса, почти себе:

– Бесполезно искать ответы среди этих идиотов… Лучше спрошу местных.

Иероним исчез за дверью, оставив за собой ощущение шторма, который смёл всё на своём пути.

– Ну, похоже, придётся несколько часов заняться рутиной… но это того стоит! – Иероним размял плечи, глядя на улицы деревни. – Тогда я смогу снова встретиться с этим мужи… хм… с этим дедом? Да, дед – звучит куда уместнее. Держись, старик, скоро я тебя одолею!

Он шёл по узким улочкам, выуживая из разговоров хоть крупицу информации о том, кого теперь считал своим главным соперником.

– Вы, наверное, говорите о Йовае? – отозвался один из местных, когда Иероним заговорил о «деде». – Он пришёл к нам несколько лет назад. Мы мало что знаем о его прошлом, но… многое изменилось с его приходом. Возможно, не для всей деревни, но для нашей школы – точно.

Иероним вскинул бровь.

– Понятно. Помог школе… А поточнее? Что именно он сделал?

Мужчина задумался, словно перебирая в памяти десятки деталей.

– Перечислить всё  сложно… Но главное – он привнёс сюда бесценный военный опыт. Видишь ли, ученики нашей школы редко доживают до славы. Многие погибают, не покидая этих стен. А те, кто уходил в мир, почти никогда не возвращались. Их стиль становился замкнутым, без развития. Они видели только свою школу – и больше ничего. Йовай изменил это. Он показал, как сражаются другие. Научил думать шире.

– Очень интересно… – Иероним прищурился. – Ладно, я, пожалуй, пойду.

– Если хочешь увидеть Йовая, – крикнул ему вслед собеседник, – ищи его у школы. Он часто сидит там, возле статуи. Сам же он её и воздвиг.

Иероним уже было собрался двинуться дальше, но обернулся:

– Думаешь, он примет вызов?

Мужчина замялся.

– Сомневаюсь. Скорее всего, нет.

– Почему? Лень? Или он просто не хочет марать руки?

– Если честно, мы не знаем. Он сильный… очень сильный. Но ходят слухи, что сюда он пришёл не просто так, а после… чего-то. Чтобы загладить вину. Может, поэтому он избегает боёв. Хотя… есть ещё одна причина.

– И что же за причина? – Иероним склонил голову, в голосе зазвучала ирония. – Не верю, что найдётся что-то весомое, способное заставить человека, посвятившего жизнь войне, просто бросить её.

– Это может быть связано с его вероисповеданием… хотя, правильнее сказать, образом жизни, – собеседник понизил голос, словно боясь, что кто-то подслушает. – Я не знаю, как это назвать. Но точно не западная и не восточная доктрина.

Иероним резко остановился.

– ПОДОЖДИ… ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ЧТО ОН ОТВЕРГАЕ—

– Нет-нет-нет! – мужчина вскинул руки, будто отбиваясь от невидимой опасности. – Я не это имел в виду. Слушай… Представь, что есть святые писания, целые религии – западная, восточная, неважно. Всё это про то, во что верить. А у него… другое. Это не вера в божественное. Это… – он замялся, подбирая слова, – это способ жить. Набор принципов. Законы, по которым ты выстраиваешь каждый шаг, полностью отрезавшись от мысли о богах. Он не один из “них”. Совсем.

Иероним хмыкнул, склонил голову набок.

– Фух… – он усмехнулся, но в голосе звучала сталь. – Поосторожнее с выражениями. Будь на моём  месте кто-то менее терпеливый – и ты, и Йовай уже были бы мертвы.

Мужчина нервно сглотнул.

– Да уж… – пробормотал он. – Слушай, если хочешь бросить ему вызов… сначала попробуй его понять. Я бы… я бы начал с чая. Не с клинка. Понял?

– Чай, значит… – Иероним развернулся, бросив взгляд через плечо. – Ладно. В следующий раз думай, прежде чем открывать рот.

– Да-да… – только и выдохнул собеседник, наблюдая, как Иероним неспешно уходит в сторону школы.

Пройдясь по узким улочкам деревни, Иероним прокручивал в голове всё, что только что узнал об этом старике по имени Йовай .

– Стоп… – он резко остановился и нахмурился. – Зачем я иду к школе, если мне сказали начать с чая?

Мысль зацепилась, разрастаясь, как чернильное пятно на бумаге.

– Это метафора? Аллегория? – пробормотал он, сжав пальцы на рукояти меча. – Да плевать. Даже если это аллегория, я начну буквально. Чай – значит чай. Если с первого раза не выйдет, буду пробовать снова. Пока не получится.

Он поднял взгляд на заснеженные вершины вдали.

– Но где, чёрт возьми, найти чай, достойный меня… и его?

Ответ пришёл сам собой – вместе с лёгкой усмешкой.

– Конечно, не здесь. В этой деревне вряд ли найдётся хоть один приличный травник. Значит… соберу всё сам.

В глазах Иеронима блеснула сталь, но не от клинка – от решимости.

– Даже если у меня нет таланта в этом ремесле… хотя я не знаю. – Он коснулся рукояти меча. – Йовай точно заметит моё мастерство, когда я буду срывать чай не руками… а клинком.

Он шагнул на развилку и выбрал путь к горизонту.

– Решено. Юго-восток. Подножье Олимпа. Там растёт “Белое Облако” – трава, которой нет равных в мире. И там же я найду глину… для сервиза, достойного подношения.

И, собрав все мысли в одно стремительное решение, Иероним отправился в новое путешествие – приключение длиною в несколько месяцев, ради чашки чая… и встречи с человеком, который может стать его врагом.

– Чёрт…  – выдохнул Иероним, проводя ладонью по мокрому лбу.

День тянулся вязко, как холодная смола. С самого утра – унылая рутина: раздобыть еду, проверить снаряжение, снова идти, не позволяя ногам замедлиться. Каждый хруст ветки под ногами звучал одинаково глухо, как повторяющийся аккорд в бесконечной, монотонной мелодии. Капли дождя, что стекали по лицу, казались не водой, а скучным штрихом на сером фоне дня. Всё было одинаковым. Бесцветным.

Усталость давила на плечи тяжелее, чем доспех. И мысль, что всё это – ради старого чудака, нелюдимого и странного, разъедала терпение, как ржавчина металл. Но он продолжал идти, не глядя по сторонам, вцепившись в одну-единственную цель, словно в спасительный штрих на чистом листе.

Голод, сбитое дыхание, боль в мышцах – это были просто грязные пятна на картине, которую он рисовал своим движением. Он ненавидел эти пятна, но знал: достаточно дойти до конца – и они исчезнут.

И тогда лес разверзся перед ним.

Шаг – и мир изменился.

Лес встретил его тишиной, густой и тягучей, как тушь, пролитая на рисовую бумагу. Солнечные лучи пробивались сквозь полог вековых елей, но не дарили тепла и цвета – лишь ложились на землю призрачными серыми мазками, тонкими, как след кисти каллиграфа.

Мох на камнях, казалось бы, должен был быть живым изумрудом, но в его взгляде он был лишь тусклой тенью, сплетённой в сложный узор. Всё здесь было чёрно-белым. Каждая сосновая игла, каждая сучковатая ветка выглядели не как часть леса, а как идеальная линия, выведенная на холодном холсте.

Его глаза, привыкшие разбирать мир на штрихи и формы, скользили по коре деревьев. Она казалась ему не древесиной, а шероховатой штриховкой углём. В полумраке у подножия гигантов лежал белый снег – резкий, чистый, почти режущий глаз контраст. Сквозь этот белый проступали силуэты тёмных, изогнутых ветвей, словно на старинной гравюре.

Для других это был лес. Для него – безупречная графика. Камни, ручьи, паутина на ветках – всё сливалось в единый замысел, в котором не было места живым краскам. Цвета для него существовали только в памяти. Алый – цвет удара. Золотой – сияние победы. Пока их не было.

Он шёл дальше, как художник, держащий  кисть над чистым холстом, зная, что первая капля краски будет решающей.

Но красота, что предстала перед его глазами, была обречена пасть. Рано или поздно. Иероним хотел верить, что ещё несколько мгновений сможет любоваться этим величественным, хоть и лишённым красок миром. Хотел задержать дыхание, замереть, будто пытаясь обмануть время. Но мир не слушал его. Мир никогда не слушал. И вместо “поздно” выбрал “рано”.

– Я же говорил тебе, не трогай его! – разнёсся грубый мужской голос из глубины леса, ломая хрупкое спокойствие тишины.

– Но он такой милый! Как я могла просто пройти мимо?! – отозвался женский голос, в котором звучало раздражение, смешанное с паникой.

– А-а-а… вот сейчас этот милый зверёк нас и сожрёт! Зачем я вообще согласился взять тебя с собой?! Лучше бы жил себе спокойно на промежуточном острове!

Их голоса летели по лесу, как камни, брошенные в гладь воды, вздымая круги эха. И за ними – рык. Глухой, пронзительный, разрывающий воздух. Он не был похож на звук, издаваемый зверем. Он был как раскат грома, несущий в себе древнюю ярость леса.

Иероним почувствовал, как сердце ударило быстрее. Он уже знал, что через секунду на поляну вырвется нечто – не одно, а трое: зверь и два глупца, которые посмели потревожить его.

Он не тратил время на удивление. Рука сама легла на рукоять меча .Камень, холодный и гладкий, был для него как линия на холсте, первая черта будущей картины.

И вот – трое силуэтов прорезали полумрак.

– Помогите нам! Мы не справимся с ним! – крикнул мужчина, захлёбываясь от ужаса, пока ноги несли его в сторону Иеронима.

Как только Иероним увидел их, взгляд автоматически начал разбирать каждое движение: стойка, дыхание, ритм шагов. Он оценивал их, как мастер оценивает учеников, – быстро, безжалостно. Но мысль оборвалась так же быстро, как появилась. Он закрыл её, как закрывают ненужную страницу.

– Неважно, кто они. Неважно, есть ли у них будущее. Даже если это два человека, совершенно лишённые смысла… моё решение останется тем же.

Иероним поднял меч.

Деревянный меч с каменным лезвием сверкнул в его сознании красным, словно само небо мигнуло предупреждающим светом. Красный пигмент – знак. Это значит лишь одно: сейчас – момент удара .

С глухим свистом клинок обрушился на зверя. Каменное лезвие, тяжелое, как целая гора, рвануло вниз, врезаясь в пушистую, казалось бы, мягкую морду существа. Вомбат был чудовищно огромен, шерсть делала его похожим на живой клубок снега, катящийся с горы.

Удар пришёлся в шею. И на мгновение Иероним ощутил, как лезвие рвёт плоть, почти достигает позвонков… Но тут что-то изменилось. Шерсть, мягкая секунду назад, застыла, словно превратилась в сплав стали и камня. Клинок застрял, как нож в мерзлой земле. Попробуй дёрни – и потеряешь руку.

– Чёрт… – прошептал он, чувствуя, как зверь напряг мышцы.

Времени не было. Иероним отпустил меч и оттолкнулся назад, скользя по снегу, будто на лезвии льда. И вовремя: белая лапа размером с мельничный жернов рухнула туда, где секунду назад стоял он. Снег взорвался, как пена волны, осыпая Иеронима ледяными иглами.

– Эй! Может, перестанете любоваться и поможете?! – крикнул он, не оборачиваясь, чтобы не видеть лиц этих двоих. Он не хотел читать их, не хотел оценивать талант. Сейчас это не имело значения.

– Ой, прости! Я так засмотрелась, что… – женский голос дрогнул, но быстро собрался. – У меня в рюкзаке сок огнецвета! Шерсть вомбата кажется мягкой, но если поджечь её, он точно сгорит! Выиграй нам время, мы нарисуем руну огня!

Она говорила быстро, захлёбываясь от спешки, пока Иероним уклонялся от очередного удара. Белая тварь рвала лес, как ветхий холст: каждая лапа – штрих, разрушающий пейзаж.

Он не ответил. Не было смысла. Слова не убивают зверей. Только сталь – или огонь. Иероним бросился в сторону, отвлекая чудовище, уворачиваясь от ударов, которые ломали стволы деревьев, будто сухие ветки.

Меч всё  ещё торчал в шее вомбата. Застрявший, бессильный. Иероним скользнул взглядом на рукоять. Если её коснется пламя – клинку конец. Но если не рискнуть, всё закончится хуже.

Нужно тянуть время. Нужно вернуть меч. Нужно выжить.

Несмотря на то что клинок остался в шее зверя, Иероним не испытывал злости. Наоборот – внутри пылал странный восторг. Как же редко выпадает шанс столкнуться с тем, что кажется невозможным. Эта тварь разрушала привычный порядок мира. И ему нравилось.

– А-а-а-ха-ха-ха! Думаешь, лишив меня клинка, ты уже убил меня?! – он почти выкрикнул это в белое чудовище, словно разговаривал с равным, пока пальцы уже искали другое оружие.

Левая рука выхватила из ножен изувеченный меч: лезвие было сломано, и теперь это походило скорее на обломок железа, тупой и уродливый. Правая сомкнулась на каменном ритуальном кинжале.

Он действовал быстро, будто время стало вязким. Клинок звякнул о металл: Иероним выковыривал крошечные камни из рукояти меча. Безобразные на вид, они были куда ценнее золота – руны огня. Каждая сияла слабым жаром, будто затаённым дыханием пламени.

Через миг остриё  кинжала полоснуло по коже его левой руки вскрыв вену. Боль пронзила его, но он даже не моргнул. Кровь хлынула потоком, как тёплый дождь на холодный снег, капая на руны. И тут же они зажглись – вспыхнули красным, будто загорелись глаза спящего зверя.

– У меня огненные руны! Кидай сок огнецвета!  – рявкнул он, швыряя пылающие камни левой рукой, с которой всё ещё стекала кровь.

Девушка замерла, ошарашенная ритуалом, но голос Иеронима отрезвил её. Она сорвала глиняный сосуд с рюкзака и с силой метнула. Сосуд разлетелся о белоснежный бок зверя, сок огнецвета потёк по шерсти, впитываясь в неё. Вомбат дернулся, почуяв чуждый запах… и через миг вспыхнул, как свеча на ветру. Пламя охватило его тело, поднявся алыми языками, словно пыталось дотянуться до неба.

Зверь взревел. Это был не просто крик – это была агония целой горы. Земля задрожала от его рывка. Он понял: конец близок. Но уйти просто так? Нет. Белая громада рванулась вперёд, превращаясь в живой пожар, стремясь раздавить Иеронима вместе с собой.

Именно этого он и ждал.

Кровь с его руки всё ещё капала на гарду меча. Камни на ней загорелись новым светом – руны воздуха, до этого молчаливые, ожили, откликаясь на жертву. Ветер поднялся, свистящий, режущий, будто само небо раскрылось над ним.

Иероним сжал обломок меча, чувствуя, как через него течёт сила. Он шагнул навстречу чудовищу, чьё тело горело, как раскалённая печь. Мир сузился до одного движения.

Взмах.

Ветер взревел вместе с клинком, превращая его в бурю из стали и воздуха. Рывок – и тупое лезвие стало смертоносным. Удар был настолько силён, что снег за спиной взвился белой стеной, будто само пространство содрогнулось.

Голова вомбата взлетела в воздух, оставляя за собой кровавый след, который мгновенно окрасился в огненный оттенок. Тело чудовища, охваченное пламенем, рухнуло на снег, издавая глухой треск горящей шерсти.

Иероним стоял посреди белоснежного поляны, тяжело дыша. В руке он всё ещё сжимал искалеченный клинок – теперь лишь жалкую тень некогда грозного оружия. С пальцев медленно капала кровь, падая на снег и распуская на нём алые цветы. Белый мир вокруг окрашивался оттенками смерти.

Холодный воздух леса хлестал лёгкие, каждое дыхание отдавалось болью. Казалось, сам мороз пытался вырвать остатки тепла из его тела, но Иероним не дрогнул. Он опустил взгляд на свою левую руку, всё ещё сочившуюся кровью, и, перехватив ритуальный кинжал за лезвие так, чтобы не пораниться, аккуратно начал разматывать окровавленный бинт, намотанный на рукоять.

Пальцы дрожали, но он довёл дело до конца, перевязав рану. Кровь перестала литься так щедро, но жгучая боль не утихла. Зато пришло странное чувство облегчения – словно с каждой каплей он отпускал часть тяжести, что давила на душу.

Тело горело от усталости, холод снега уже не был врагом, а скорее манящей постелью. Иероним позволил себе упасть на спину, расправив руки и ноги. Морозный покров принял его с пугающей нежностью. Он смотрел в небо, где сквозь серые облака проглядывали хрупкие лучи света. В этот миг мир казался прекрасным, несмотря на кровь и пепел вокруг.

Но тишину нарушил мужской голос, звучавший сзади:

– Спасибо, что спасли нас… Если бы не вы… я даже не знаю, что бы с нами стало, – в голосе слышалась смесь благодарности и стыда.

Иероним уже открыл рот, чтобы ответить, но прежде заговорила девушка:

– Да ладно тебе! Мы бы и сами справились, не будь ты таким бесполезным! Если бы рисовал руны хотя бы на несколько минут быстрее – этот вомбат уже давно горел бы, как пугало!

– Ну… возможно, ты и права, – проворчал мужчина, – но это не отменяет того, что нам помогли. Хоть поблагодари нормально!

– Что вы тут вообще делали? И каким образом на вас напал вомбат?.. – наконец вмешался Иероним, поднимаясь на ноги и окидывая обоих холодным взглядом.

– А-а-а?.. – мужчина протянул с недоумением, услышав внезапный голос Иеронима. – Кхм… простите, вы так неожиданно заговорили, что я на секунду потерял нить разговора. Вообще, мы с ней… э-э… альпинисты. Работаем на свой страх и риск: добываем редкие металлы. Хотели подняться на Олимп – говорят, там можно сорвать хороший куш. Но эта дура… – он ткнул пальцем в спутницу, – решила, что трогать дикого зверя – гениальная идея!

– Эээ? – девушка фыркнула и возмущённо уперла руки в бока. – Ты кому тут врёшь?! Я не «просто так решила»! Я читала, что шерсть вомбата настолько мягкая, что её используют в одежде высшего качества! А если убить его в момент, когда шерсть каменеет – она становится прочнее стали! Я лишь хотела проверить, правда ли это! Да и вообще… – она театрально вскинула руку, – мы так и не представились. Меня зовут Ока!

– Это не меняет того факта, что ты чуть нас обоих не угробила! – рявкнул мужчина, но тут же повернулся к Иерониму, приглушив голос. – Меня зовут Василий. И нет, моё имя нельзя сокращать! …Ой, это я о своём. В общем, как зовут вас? И… чем мы можем отплатить? Не люблю, когда мне помогают за просто так.

Иероним молча смотрел на них, не понимая, как они вообще дожили до этого дня. В голове вертелась лишь одна мысль: «Что эти двое вообще несут?..»

– Иероним, – наконец произнёс он. – Если честно, не знаю, откуда это имя, но мне говорили, что так называли в честь великого художника. Хотя это не важно. Если хотите помочь… найдите траву «Белое облако». Я пришёл сюда ради неё – хочу сделать первоклассный чай. Ну и глину найти не помешает. Всё-таки… – он устало посмотрел на них, – пить-то из чего-то надо.

В тот момент, когда Иероним закончил фразу, глаза Оки загорелись, будто в них вспыхнули искры.

– Вы говорите о той траве, что растёт у подножия Олимпа и маскируется под обычный снег? – в её голосе звучал азарт охотника, нашедшего след.

Иероним уже открыл рот, чтобы ответить «да», но его резко перебил Василий:

– Хватит ходить кругами! Если знаешь что-то – говори прямо! – он раздражённо махнул рукой. – Ненавижу, когда ты пытаешься подвести разговор к тому, что тебе интересно. Никто тут не хочет слушать сто страниц рассуждений о том, почему растение «любило луну в третьей фазе и солнечный угол ровно в сорок пять градусов», а потом выяснится, что оно растёт при девяносто!

– Бе-е-е… – протянула Ока, высунув язык, и скрестила руки на груди. – А когда ты начинаешь нудеть про климат островов – я тебя ведь слушаю! Ну ладно… – она вздохнула и резко сменило тон, – так уж и быть, сразу к делу. «Белое облако» не растёт у подножия! Это заблуждение из-за его названия и мягкого вкуса. На самом деле – это обычная на вид зелёная трава. И растёт она прямо здесь, в тайге возле Олимпа!

Иероним мысленно хотел сказать: «Разве есть разница, если этот лес всё равно у подножия?» – но сдержался.

– Вы похоже, разбираетесь в растениях и живности, – сказал он уже вслух. – Теперь, посмотрев на вас, могу сказать: у обоих есть талант.

– Хах! – Ока вскинула подбородок с довольной улыбкой. – Естественно! – будто услышала подтверждение очевидного факта.

– С травой всё ясно, – продолжил Иероним. – Но не знаете ли, где здесь найти глину? Желательно высшего качества. Не хочу, чтобы меня приняли за человека без таланта.

– О! Вот это уже по моей теме! – глаза Василия загорелись, и он чуть подался вперёд, будто готовился раскрыть тайну. – Считается, что на одной из высот Олимпа есть нечто, очень похожее на глину. Но это не просто глина – это вещество, которое образуется, когда Кецкулятор сбрасывает кожу. Представляешь? Десятилетиями она лежит под снегом, пропитывается холодом и временем, пока не превращается в смесь невероятного качества!

Он говорил с таким восторгом, что на мгновение казалось – Василий вот-вот полезет на гору голыми руками.

– Кецкулятор… – негромко обмолвилась Ока, но в её тоне прозвучал ледяной укол возмущения.

– А? – Василий моргнул и повернулся к ней. – Ты там что-то сказала? Или опять тебя что-то не устроило?

– КОНЕЧНО НЕ УСТРОИЛО!  – вспыхнула Ока так резко, что даже воздух в комнате словно дрогнул. – Как ты можешь сокращать имя одного из колоссов?! Имя существа, которое единственное в своём роде! Его зовут Кетцалькоатль! Что, трудно выговорить? Сокращать такое – это позор невиданных масштабов!

Она уже не говорила – тараторила с тем бешеным пылом, с каким проповедники на улицах вещают о конце света:

– Кетцалькоатль – это змея, покрытая отростками в виде жгутиков, которые выглядят как перья! И это не просто видимость – это перья ! От головы до хвоста – радужная мозаика! Раз в несколько лет он уходит в спячку в глубине водопада. И именно из-за него море, куда падает водопад, иногда сияет всеми цветами радуги! И ты… ты называешь его Кецкулятором?! Если уж язык не поворачивается сказать имя правильно, хотя бы зови его Кукульканом!

Василий закатил глаза так демонстративно, что это могло бы быть отдельным спектаклем.

– Аааа… вот опять ты за своё! – протянул он с раздражением. – Думаешь, я не заметил, как ты ловко ушла с темы разговора на то, что интересно тебе ?! Ну… ладно, может, мне это тоже интересно, но у нас вообще-то тут сэр Иероним сидит! Ему явно неохота слушать твои радужные проповеди!

Иероним, наблюдая за тем, как эти двое пикируются, невольно улыбнулся. В их перебранке было что-то… живое. Постепенно он начал понимать их динамику – как будто это была привычная игра, где каждый из них знал свою роль.

– Да ладно вам, – спокойно сказал он, чуть откинувшись назад. – Мне спешить некуда. А услышать что-то о колоссах? Никогда не скучно. Может, когда не найду себе достойных противников среди людей, кину вызов одному из них.

– О? Тогда я лучше расскажу вам об одном из колоссов. Он обитает не здесь, не на Пятом острове людей, а на Шестом, – с загадочной улыбкой произнёс Василий.

– Неужели ты бывал на Шестом острове? – Иероним приподнял бровь, в голосе проскользнуло любопытство.

– Не просто бывал, – гордо отозвался Василий. – В отличие от вас, я родился не здесь, а на промежуточном острове, между Пятым и Шестым. Так что мне довелось побывать и там, и там. И я знаю не понаслышке, какую силу таит в себе колосс, которого называют «Человеком с фонарём».

– Подожди… – Иероним нахмурился. – Человеком? Каким образом человек стал колоссом? Или это просто название?

Василий слегка усмехнулся.

– Вот в этом и загадка. Никто не знает, кто он на самом деле. С виду он похож на человека… только ростом шесть метров. Его конечности – жутко тонкие, словно в них нет ни капли плоти, одни кости, обтянутые кожей. А сама кожа – тёмная, мёртвенная, как у человека, замёрзшего насмерть в ледяной пустыне. Но самое странное – его голова. Точнее, то, что её заменяет. На шее у него висит красный бумажный фонарь. Ночью и на рассвете он светится мягким, тёплым светом, а узоры на нём образуют что-то вроде глаз. В руках же он несёт два других фонаря – синих, на длинных палочках. Это всё, что о нём известно. Но слухи говорят: он невероятно силён. А теперь… я пойду. Не терпится встретиться с ним лицом к лицу.

С каждой фразой Иероним всё шире улыбался. Наконец, не выдержав, он расхохотался, но тут же закашлялся от резкой боли в груди – холодный воздух обжёг лёгкие.

– Хах… хахаха… – он выпрямился, с трудом сдерживая смех. – Вот как… А я уже думал, что больше не найду себе достойных противников. Но ведь есть и другие острова! Спасибо вам двоим за такую ценную информацию. А теперь… я пойду.

Он развернулся, собираясь уйти. Ока и Василий переглянулись, а потом одновременно вскрикнули:

– Эй, подожди нас! – и бросились следом за Иеронимом.

– Ну и зачем вы побежали за мной? – раздражённо бросил Иероним, оборачиваясь на двоих, которые едва держались на ногах после изнурительной погони.

– Эм… ну… НУ как это – зачем?! – Ока тяжело переводила дыхание, но взгляд у неё был упрямый. – Мы вообще-то волнуемся за тебя! “Не терпится встретиться с ним”, говоришь… Так только смертники заявляют перед тем, как… ну, сам понимаешь!

Она попыталась придать голосу уверенности, но получилось скорее неловко.

Иероним хмыкнул, прищурив глаза.

– Если это была попытка обмана, то она… провалилась. Тебя даже ребёнок раскусит. У тебя нет таланта лгать.

– Чёрт… – процедила Ока, сжав кулаки.

– Ока… – раздался голос Василия, который, наконец, догнал их и согнулся, упираясь руками в колени. – Стоит оставить тебя на минуту, и ты опять несёшь чушь! – Он шумно выдохнул и выпрямился, посмотрев прямо на Иеронима. – Ладно, будь по-честному. Мы побежали за тобой, чтобы… использовать тебя. Да, использовать. Вот так.

Иероним замер, нахмурившись.

– Что?.. – слово сорвалось само, будто он не поверил своим ушам.

– Только не пойми нас неправильно, – поспешил продолжить Василий, подняв руки. – Мы не лезем в эти горы ради адреналина или ради денег. Нам плевать на это. Мы хотим… познать то, чего никто ещё не видел. Увидеть мир за пределами привычного. Это наша цель! А с твоей силой мы сможем… увидеть ещё больше. Открыть неизведанное!

Он замолчал, собираясь с духом, а потом добавил, уже твёрже:

– Да, мы хотим использовать тебя, но… не как оружие. Как ключ.

– Эй! Его шерсть твердеет не просто по его желанию! – выкрикнул Иероним, уворачиваясь от мощной лапы зверя. Его голос звучал в пылу не ярости, а исследовательского азарта.

– Ха-ха! Мы были правы, Ока! – перекрыл шум боя голос Василия. – Он не управляет процессом! Когда что-то касается его шерсти, в ту же секунду участок твердеет, как сталь!

Василий держался на расстоянии, достаточном, чтобы в случае чего прикрыть Оку… или броситься на помощь Иерониму.

– Поняла! – отозвалась девушка, лихорадочно выводя заметки в блокноте, даже не поднимая глаз. – Значит, у него есть нервные окончания, реагирующие на прикосновения. Стоит чему-то коснуться кожи – ближайшая шерсть мгновенно твердеет, блокируя атаку. Отлично! – она быстро зачертила пару линий. – Теперь проверим, сколько усилий нужно, чтобы сработала защита!

– Принял! – Василий выдернул из сумки несколько предметов – мягких и твердых. – Эй, Иероним! Лови! Не бей напрямую – просто кидай это в него! Проверим реакцию! – крикнул он, запуская вещи в сторону напарника.

Иероним хотел ответить «Понял», но слова застряли в горле. Он не имел на это времени. Да и… зачем?

Сейчас его захлестывало чувство, которое он прежде не знал. Цвет, доселе не запечатлённый в его сознании. Синий.

Это не было привычное удовольствие от битвы: противника он уже изучил. Не было это и радостью победы.

Это было… чистое наслаждение от самого факта действия. От движения. От того, что он делает хоть что-то. Пусть даже против слабого врага. Он улыбнулся. И шагнул навстречу.

В правой руке – холодный, шершавый каменный шар. В левой – мягкий, будто облако, шерстяной мяч.

Иероним выждал момент. Сердце билось ровно, почти спокойно, а вокруг всё будто растянулось. Он бросил – без замаха, без усилий, просто отпустил их в воздух. Камень полетел первым, затем шерстяной.

И… ничего. Вомбат даже не дрогнул. Ни одна волосинка не затвердела.

– Василий! – крикнул Иероним, отступая на шаг. – Он не реагирует! Ни на камень, ни на шерсть!

– Ока! – рявкнул Василий, обернувшись к девушке. – Похоже, дело не только в силе удара. Есть идеи?

Ока нахмурилась, лихорадочно пролистывая заметки в голове.

– Хм… возможно, влияет намерение? Нет, стоп… – она щёлкнула пальцами. – Василий! Передай Иерониму: пусть бросит мяч с вращением! Чтобы при касании он изменил траекторию!

– Иероним! – перекрыл шум боя Василий. – Крученый бросок! Смена угла в момент касания!

Иероним сжал шерстяной мяч, чувствуя, как в ладони проступает пот. Вдох. Выдох.

Резкий замах – и мяч закрутился, словно живая спираль. Он коснулся шерсти зверя и резко изменил траекторию, упав на землю.

В ту же секунду шерсть на боку Вомбата вспыхнула металлическим блеском, превратившись в стальные иглы.

– Сработало! – взревел Иероним. – Василий! Он активировал защиту!

– Понял… – начал было Василий, но Ока уже шагнула вперёд, глаза её горели азартом.

– Я всё вычислила. Иероним… убей его.

Время словно застыло. Это прозвучало легко, обыденно, но в ушах Иеронима звенело, как удар колокола.

«Убей его».

Слова, от которых мир вдруг стал прозрачным, словно стекло. Внутри не было ярости, не было жалости. Только холодная, чистая линия действия.

– Принял… – прошептал он.

Он рванул вперёд. Шерсть зверя мигнула сталью, но слишком поздно: Иероним уже знал, где его слабость. Там, где кожа была голой, без защиты.

Удар. Один.

Хруст костей под пальцами. Тёплая кровь брызнула на запястье, и зверь издал глухой, почти человеческий стон, прежде чем обмякнуть.

Тишина.

Иероним стоял над поверженным телом, глядя на красные пятна на своих руках. Почему-то ему показалось… они были не красные. Они были синие.

Цвет той странной, холодной радости, что наполняла его грудь.

– Ну и? – Иероним вынырнул из тумана напряжения, тяжело дыша. Руки были забрызганы тёплой кровью, которая уже успела потемнеть на коже. Он шёл к Василию и Оке медленно, с ленивой усмешкой, но в глазах всё ещё плясали искры боя. – Что вы там выяснили?

Ока, не скрывая гордой улыбки, подбоченилась и взмахнула пальцем, будто дирижировала этой победой:

– Ха-ха! Слушай и удивляйся, герой дня! – её голос дрогнул от возбуждения. – Я в начале думала: ну почему, чёрт возьми, его шерсть твердеет только при касании? Силы мало? Скорость удара? Нет! Всё оказалось гениально просто. Если объект в момент соприкосновения хоть на миллиметр меняет угол – значит, он живой. Для Вомбата это сигнал: «опасность!». Вот почему снег его не превращает в кусок железа, он же мёртвый! Понял? – она гордо вскинула подбородок. – Это же гениально!

Иероним замер, выслушав. Его лицо на миг стало каменным, скучающим, как у человека, которому подают вчерашний хлеб вместо пиршества.

– Серьёзно? – протянул он, растягивая слова, будто они были тяжелее воздуха. – Это… всё? Я ожидал чего-то… большего. – Он даже зевнул демонстративно, и только через секунду уголки его губ дрогнули, выдав хищную улыбку. – Но… признаю, было весело.

– Вот именно! – Василий хлопнул его по плечу, и в глазах его зажглись смешинки. – Я же говорил, что будет не зря. Видишь? Без тебя это было бы невозможно!

Иероним слегка склонил голову набок, и его улыбка стала шире – теперь в ней было что-то хищное, почти звериное.

– Ах вот как… Используете меня? – голос потемнел, обрёл стальной оттенок. – Ну что ж… – он сделал шаг ближе, и Василий на мгновение почувствовал себя под прицелом. – Теперь моя очередь вас использовать.

– Эээ?.. – выдохнули оба в унисон, растерянно переглянувшись.

Иероним с ленивой, почти кошачьей грацией развернулся к ним спиной и бросил через плечо:

– Вы поможете мне собрать сервиз… и заварить чай. Да-да, хватит стоять. Вперёд – на поиски «Белого облака» и… хм… части кожи кец… чего-то там.

– Кетцалькоатль!!! – взорвалась Ока, её глаза метнули молнии.

– Ага-ага… именно он, – Иероним отмахнулся, будто речь шла о пустяке. На его лице сияла довольная ухмылка.

Иероним уже почти не реагировал на их бесконечные препирательства. Спор между Окой и Василием напоминал вечный цикл – как ветер, что срывает листья, или ручей, что никогда не иссякает. Ока горячо доказывала, что искать «Белое Облако» нужно с запада, а Василий, нахмурив брови, упрямо твердил, что восток надёжнее и логичнее. Их голоса резали воздух, будто два лезвия, что скрежещут друг о друга.

Иероним же шёл молча, не меняя шага. На его лице читалась смесь усталости и скучающего презрения: он уже знал, что их спор не имеет конца. Всё это для него было не более чем шумным фоном.

– Ладно, хватит, – резко бросил он, останавливаясь так внезапно, что те чуть не врезались в него. Голос его прозвучал, как удар камня о металл. – Если вы такие умные – давайте сделаем проще. Разделимся. Вы идёте на запад, я – на восток. Через несколько часов встретимся здесь. Тот, кто найдёт траву, и окажется прав. Всё ясно?

Ока и Василий переглянулись, их спор оборвался, как обрезанная нить. Василий, однако, быстро взял себя в руки и протянул Иерониму странный, чуть шершавый на ощупь предмет.

– Хорошо. Но если ты вдруг найдёшь её раньше – используй вот это.

Иероним прищурился, беря вещицу двумя пальцами, словно боялся испачкаться.

– И что это за безделушка?

– Не безделушка, – серьёзно ответил Василий. – Это то, что мы, альпинисты, всегда берём в вылазки. Открой.

Внутри оказалось несколько стрелочек, тонких и почти невесомых. Одна мигала красным.

– Красная всегда показывает на нас, – пояснил Василий. – Если мы найдём траву первыми – она станет синей. А если найдёшь ты… просто нажми вот эту кнопку. Тогда мы всё поймём.

Иероним ухмыльнулся, захлопывая крышку с нарочитой небрежностью.

– Понял. Но сомневаюсь, что у вас вообще есть хоть малейший шанс обогнать меня.

И, не дожидаясь ответа, рванул вперёд, растворяясь в восточном направлении, будто его гнал сам ветер.

– Ха! Мы ещё посмотрим, кто проиграет! – выкрикнула ему вслед Ока, вскипая азартом. И тут же, не теряя ни секунды, она сорвалась с места, увлекая за собой Василия в сторону запада.

Их крики ещё какое-то время эхом отражались от скал, перемешиваясь с сухим шорохом ветра.

Холодный ветер хлестал в лицо Иеронима, с каждым рывком будто вырывая из него дыхание. Он бежал, не замечая, как снег и острые порывы воздуха обволакивают его, тянут к себе, запирают в ледяные объятия зимы. Вначале всё его тело пылало – надеждой, упрямством, внутренним жаром, который гнал его вперёд. Но тепло быстро ускользало, словно его высасывали невидимые пальцы. Секунда за секундой холод одерживал победу, сжимая Иеронима в своих цепях, пока он окончательно не почувствовал: он один. Совсем один.

– Вот так, – прошептал он, даже не замечая, что говорит вслух. – Опять остался один… Глупец. Зачем я вообще пытался с ними заговорить? Зачем думал, что смогу с ними подружиться? Всё равно через несколько дней я уйду, попрощаюсь, и их лица сотрутся из памяти, как следы на снегу. Забыть – это легко. А вот то чувство… тот цвет… синий… Я не смогу его повторить. И не смогу забыть.

Он замедлил шаг, позволяя дыханию вырываться клубами пара. Слова звучали как исповедь самому себе, как будто он разговаривал не голосом, а тенью внутри.

– С самого детства, с того момента, как я впервые понял, что я – это я… я видел таланты. Видел их во всём. Мне достаточно было взглянуть на человека – и я уже знал, кем он станет, что в нём спрятано. Достаточно было увидеть, как он машет мечом, или как водит кистью по холсту, чтобы почувствовать – да, вот он, дар. Даже тепло, оставшееся на предмете, могло сказать мне о том, кто его коснулся и что в нём скрыто.

Он сжал кулак, но тут же разжал его, бессильно опустив руки.

– Но за это я расплатился… пустотой. Я не вижу ничего большего. Весь мой мир – чёрное и белое. Предметы, люди, небо – всё мёртвое, лишённое цвета. Только талант вносит каплю яркости. Лишь он окрашивает картину мира.

Он посмотрел на свои ладони – и словно увидел их впервые.

– А в себе… я ничего не вижу. Ни капли дара. Даже не знаю, смотрю ли я на себя самого, или на какую-то пустую оболочку. И ведь смешно… я даже говорю о себе в третьем лице, будто я чужой для самого себя.

Его голос дрогнул.

– Весь мир – это полотно. Огромная выставка чёрно-белых картин, где лишь иногда вспыхивает мазок краски. Но я… я не мазок, не штрих, не даже капля воды, которой размывают контур. Я – холст. Тот, на чём всё это написано. Тот, от чьего лица зритель видит картину мира. Даже бог.

Он зажмурился и остановился.

– Но как и положено холсту… цвета у меня нет. Совсем нет.

Используя меч, каждый раз занося его над собой или противником, я словно пытался нащупать собственный край. Найти ту грань, где я, лишённый цвета и таланта, наконец-то увижу предел самого себя. Именно ради этого я и выбрал меч. Именно ради этого искал сильных людей – тех, чьё пламя могло бы разгореться рядом со мной. Я верил: если однажды встречу равного, то его талант, его яркий мазок станет и моей краской. А если окажется кто-то сильнее, и я смогу победить его в бою, то его цвет станет моей начальной точкой, первым оттенком, который наполнит пустой холст моей жизни.

Но годы шли, и я не встречал никого, кто сиял бы так, чтобы ослепить. Никого, чья сила могла бы заставить меня дрогнуть. Все казались блеклыми, тусклыми, лишёнными того самого света. Я начал верить, что мир и вправду мёртв, и лишь я сам вынужден быть его холстом.

И всё же теперь… всё изменилось. Истина, в которую я вцепился, наконец треснула. Я встретил человека, сильнее меня. И эта встреча – не конец, но начало. Начало моего пути.

Я уже почти шептал эти слова самому себе, когда вдруг услышал тихий звонкий треск в кармане. Словно сердце чужое бьётся рядом с моим. Я достал вещь, оставленную мне Василием. Раньше она была тёмно-серой, почти чёрной, а теперь стала серой, светлее, словно в неё проник отблеск надежды.

– Похоже, я слишком увлёкся разговорами, – выдохнул я с кривой улыбкой. – Надо спешить назад.

Собрав остатки сил, я рванул вперёд, обратно – туда, где меня ждали Ока и Василий. И холодный ветер, что прежде казался тюремными цепями, теперь хлестал лицо уже как вызов.

– Ну и кто теперь победитель, а кто проигравший? – с самодовольной ухмылкой протянула Ока, скрестив руки на груди.

– Да-да, ты победила, Ока, поздравляю, – с ленивой усмешкой ответил Иероним. – Можешь хоть медаль себе повесить.

– А вот и повешу! – фыркнула она, приподняв подбородок так, будто уже чувствовала на груди воображаемую награду.

– Эй, эй! – вмешался Василий, явно не желая мириться с её наглостью. – Почему это только Ока победила? Мы же вместе были в одной команде!

– Ты что, совсем глупый, Василий? – вскинула бровь Ока, её глаза сверкнули. – Забыл, что я с самого начала играла за восток, а ты за запад? А “белое облако” мы нашли именно на западе. Значит, выиграла я!

– Это вообще нечестно! – вспыхнул Василий, топнув ногой. – Мы с тобой были в одной команде, и именно я первый его заметил!

– Ничего не знаю! – резко отрезала Ока, картинно отвернувшись. – Сам виноват, что решил искать за мою команду.

– Но… но ведь это же Иероним распределил нас… – почти жалобно пробормотал Василий, ссутулившись, будто признавая поражение.

– Ладно, – наконец вмешался Иероним, подняв руку, чтобы оборвать спор. Его голос был ровным, но твёрдым. – Хватит бесполезных пререканий. Нам нужно думать о деле. Я решил, что больше нет смысла тратить время на поиски чешуек кец… колосса. Вместо этого я собрал обычную глину. Вы знаете, как её правильно обжигать?

При упоминании имени колосса Ока замолчала, её взгляд мгновенно изменился: дерзость и лёгкость вмиг уступили место сосредоточенности. Она внимательно, почти пронзительно посмотрела на Иеронима, словно пыталась прочесть его мысли.

– Да вроде всё просто, – первой нарушила паузу она, уже более серьёзным тоном. – Сначала сырой глине придаёшь форму – хоть чашки, хоть тарелки. Потом обжигаешь огнём, и в конце лучше раскрасить краской. Это займёт немного времени.

– Давайте тогда начнём с формирования, – сказал Иероним, положив на стол кусок глины. – Но в каком стиле делать сервиз? В западном или восточном?

– Думаю, стоит выбрать восточный, – после короткой паузы произнесла Ока. – Всё-таки чай из Белого облака – зелёный, а не чёрный.

– Значит восточный, – спокойно кивнул Иероним. Его пальцы уверенно утонули в мягкой глине, и почти сразу движения стали чёткими и размеренными, будто он и правда делал это не в первый раз.

Ока нахмурилась, глядя, как грубый ком в его руках постепенно обретает форму чаши.

– А что, если он развалится? – неуверенно спросила она. – Мы ведь даже не знаем толком, как работать с глиной.

– Глина не развалится, если руки понимают, что делают, – пробормотал Иероним, сосредоточенно прищурившись. – А если даже чего-то не хватит, руны огня удержат форму.

Его голос звучал спокойно, но в словах чувствовалась скрытая уверенность, словно он точно знал результат. Через несколько минут перед ними уже стояли аккуратные чашки и маленький чайник, их поверхности были гладкими и симметричными.

– Это… – Ока прижала ладонь к губам, не веря своим глазам. – Они идеальные…

– Просто невероятно, – добавил Василий, разинув рот. – Как будто ты всю жизнь этим занимался!

Иероним ничего не ответил сразу. Он лишь достал кинжал, и холодное лезвие блеснуло в свете солнца. Быстро, почти буднично, он полоснул себе ладонь. Красные капли упали на руны, и в тот же миг они вспыхнули ярким светом, пробежав по линиям узора, выгравированного на полу.

Ока вздрогнула, но не отводила глаз. Василий же, наоборот, чуть попятился, наблюдая, как глина под пальцами Иеронима засияла мягким светом и начала стремительно каменеть. В комнате запахло раскалённым камнем и чем-то горько-железным.

Прошло несколько минут, и сияние утихло. Сервиз стоял перед ними в почти завершённом виде: ещё тёплый, но уже прочный, словно его обжигали в настоящей печи.

– Ну что? – наконец произнёс Иероним, взглянув на них с лёгкой, почти хищной усмешкой. – Неплохо для "человека, который не разбирается в глине", верно?

– Это… как чудо, – едва слышно выдохнула Ока.

Иероним пожал плечами, будто всё это не стоило усилий.

– Всё, что создано руками, – искусство. А мы только закончили с обжигом. Теперь впереди самое интересное, – он положил на стол кисти и маленькие флаконы с красками. – Будем раскрашивать.

– Эм… Иероним, – протянул Василий, наклонившись к столу и недоверчиво глядя на разложенные баночки, – а почему у тебя с собой краски? И ещё… почему половина из них одного и того же цвета?

– Никогда не знаешь, что пригодится в будущем, – спокойно отозвался Иероним, даже не поднимая глаз. – Вот и ношу с собой. Но признаюсь честно, сам не заметил, что половина оказалась одинаковой.

– Ладно… – пробурчал Василий, недовольный тем, что ответа толком так и не получил.

Несколько десятков минут прошли в тягучей, почти убаюкивающей монотонности: кисти шуршали по глине, тихо постукивали чашки, изредка кто-то вздыхал или ругался сквозь зубы.

– Ааааа!.. – вдруг простонала Ока, прижимая одну руку к виску, а в другой сжимая кисточку и ещё недокрашенную чашку. – Я никак не могу передать этим… этим куском дерева всё изящество Кетцалькоатля! Почему, когда я пытаюсь нарисовать его радужное перо, выходит какая-то унылая чешуйка, как у самой обычной змеи?!

– Может, попробуешь нарисовать что-то другое? Или придумай свой узор, – раздражённо отозвался Иероним, которого её крики уже изрядно утомили. – Только, ради всего святого, перестань орать. Работать невозможно.

– Нет! – вспыхнула Ока. – Я хочу именно его! Это должен быть дорогой сервиз, понимаешь? А рисунок одного из колоссов – вот то, что сделает его по-настоящему ценным! Да и вообще… что ты там сам нарисовал? – Она, не дожидаясь ответа, сунулась носом к чашкам Иеронима.

– О? – глаза её округлились. – Откуда у тебя такой красный цвет? Тут ведь точно нет такой краски! Специально для себя припрятал, да? Ах, какой же эгоист! Ты только посмотри на него, Василий, решил скрыть краску от нас!

– Вообще-то это не краска, Ока. – Голос Иеронима прозвучал сухо, как будто он заранее знал, что последует дальше.

– Даже не пытайся оправдываться! – с торжествующей интонацией выпалила она, будто только что разгадала древнюю тайну. – Если это не краска, то что тогда?

– Это моя кровь. – Иероним сказал это так буднично, словно речь шла о воде из кувшина.

– Фу-у-у! – передёрнулась Ока. – Ты мерзкий, Иероним! Зачем пачкать чашки своей кровью?! Ты же сам потом из них пить будешь!

– Я просто хотел увидеть её цвет. – Он наконец поднял взгляд, и в глазах его мелькнуло что-то странное: усталость или тоска. – Я ведь не вижу ни цвета своего тела, ни цвета своей крови. Подумал… если использовать её в рисунке, если в нём будет хоть крупица таланта… то, может быть, я наконец увижу свой собственный цвет. Хоть частицу себя.

– Оправдания не принимаются! – резко перебила его Ока, стараясь скрыть дрожь в голосе. – Ты всё ещё мерзкий, как был. Только теперь ещё и безумный! У тебя явно проблемы с головой!

– Хах… проблемы с головой… – почти шёпотом повторил Иероним, уголки губ его едва заметно дрогнули.

– Всё, хватит! – рявкнула Ока и уткнулась обратно в чашку. – Я рисую колосса, и не смей меня отвлекать. Разболтался тут, мешаешь сосредоточиться.

«Это ты мешаешь всем, а не я», – мрачно подумал Иероним, вновь возвращаясь к кисти.

Так прошло ещё несколько дней – за обработкой и росписью сервиза, пока не настал день расставания.

– Ну, похоже, пора прощаться, – первым заговорил Иероним, легко отряхнув руки от пыли. – Сервиз готов, чай мы нашли… дальше мне нужно возвращаться.

– Вот и славно! – фыркнула Ока, с явным облегчением скрестив руки на груди. – Не думаю, что выдержала бы ещё один день рядом с таким безумцем! Нам с тобой, Василий, повезло: настоящий маньяк – и не прирезал нас во сне!

«Кого ты сейчас назвала безумцем?..» – мрачно проскользнуло в мыслях Иеронима, но вслух он ничего не сказал.

– Постой, Иероним! – вдруг окликнул его Василий. – Я хотел тебе кое-что подарить.

Он протянул странное глиняное изделие – нечто среднее между фигуркой и плоской пластиной, грубоватое, но с явным старанием.

– Это?.. – удивлённо произнёс Иероним.

– Когда я услышал, что ты не можешь увидеть себя в красках… – начал Василий, неловко почесав затылок. – Мне стало жаль тебя. Поэтому я решил… ну… нарисовать тебя сам. Чтобы ты смог хотя бы так увидеть себя.

Иероним замер. В его руках лежала вещь, над которой Василий трудился всё это время. И на миг ему показалось, что в груди что-то дрогнуло.

– Прости меня, Василий… – выдохнул он.

– Что? За что ты извиняешься, Иероним? – Василий искренне растерялся. – Ты ведь ничего не сделал! Я сам хотел подарить это тебе.

– Нет… – Иероним покачал головой. – Ты не виноват. Виноват здесь только я. Ты вложил силы и душу, чтобы показать мне – меня же, в красках. Но всё оказалось бесполезно. – Его пальцы сжали фигурку крепче. – Я не вижу в этом таланта. Я не вижу… цвета.

– Вот как… прости меня, Иероним. – Василий опустил голову, его голос дрогнул. – Похоже, зря я попытался показать тебе тебя. Я просто… недостаточно хорош для этого.

– Нет, Василий, – мягко, но твёрдо ответил Иероним. – Не вини себя.

Повисла густая, тяжелая тишина. Атмосфера уюта и радости, что царила последние дни, распалась, оставив лишь пустоту и ощущение разочарования. Но вдруг – резкий, неожиданный звук.

Ока, быстрым движением выхватив из кобуры Иеронима кинжал, провела лезвием по пальцу.

– Ока?! Что ты творишь?! – резко спросил он.

– Ты ведь сам говорил, что видишь нас в цвете. Что видишь наш талант. Значит, и мою кровь ты тоже должен увидеть! – в её голосе звучала смесь упрямства и отчаяния.

С этими словами она прижала окровавленный палец к глиняному изделию Василия и начала размазывать алые следы по грубой поверхности.

– Вот! Теперь-то ты видишь хотя бы один цвет!

Иероним поднял взгляд. Перед ним было изображение, отливавшее лишь одним-единственным красным – сырым, живым, чужим. Но именно в этот миг его глаза, прежде холодные, словно линзы, вдруг начали «размывать» картину. Веки задрожали, и на глину упали первые капли воды. Он плакал.

– Спасибо вам, ребята… – его голос стал хриплым.

– Не за что, безумец, – усмехнулась Ока, стараясь спрятать смущение за привычной дерзостью. – Считай это платой за то, что ты не прикончил меня во сне!

– И тебе спасибо, Иероним, – добавил Василий с лёгкой улыбкой. – Ты был хорошим ключом… инструментом, что открыл нам столько дверей. Надеюсь, когда ты победишь людей… и решишься бросить вызов колоссам, ты возьмёшь нас с собой.

– Да, – Иероним посмотрел на них с редкой теплотой. – Я непременно возьму вас с собой.

На этих словах пути их разошлись. Но каждый ушёл с надеждой – что встреча ещё впереди.

– И вот… спустя столько месяцев изнурительного пути я снова здесь, – пробормотал Иероним, будто сам себе, останавливаясь перед воротами школы «Танцующего ветра». – Большую часть времени я лишь брёл, сквозь города, степи и леса… пока не достиг тайги у подножия Олимпа. Но всё это теперь не имеет значения. Наконец-то я смогу сразиться с тем, кого называют красочным человеком.

Сделав несколько уверенных шагов внутрь, он сразу увидел того, ради кого и вернулся. Йовай сидел у подножия статуи, сложив руки в молитве. Его тонкая фигура дрожала, будто осиновый лист, пойманный сквозняком. Ветер играл его одеждой, пробегал по коже, вызывая мурашки. Трудно было понять, что сильнее сотрясало его тело – холод или страх.

– Эй, Йовай, – негромко сказал Иероним, приподняв руку, в которой держал сушёное «Белое облако». – Не против выпить чашку чая?

Старик стоял у низкого столика. Его движения были рваными, угловатыми, будто каждая мышца сопротивлялась самой идее спокойствия. В руках он держал чайник – тот самый, что когда-то сделал Иероним. Пальцы дрожали так сильно, что фарфор противно постукивал о край чашки, пронзая тишину резким, нервным звоном.

Йовай не поднимал глаз. Его взгляд был вбит в землю, будто там, среди пыли и камней, скрывался ответ или защита. Это был не мудрый наставник, не хранитель тайн, каким его можно было представить. Перед Иеронимом стоял человек надломленный, измученный, лишённый равновесия – и потому страшный своей уязвимостью.

Воздух наполнился свежим, травяным ароматом «Белого облака». Иероним втянул его полной грудью, и на миг ему показалось, что он снова шагает по серым лесам, где всё живое тянулось к свету сквозь холодную пелену. Но Йовай словно чувствовал этот запах иначе – не как напоминание о жизни, а как предвестие конца. Его дрожь усилилась.

– Что с тобой, старик? – негромко спросил Иероним.

Йовай не ответил. Лишь его дыхание стало громче, сбивчивее.

Он медленно поднял чайник. Рука его дрожала, как осиновый лист в ветре. И когда он наклонил его над чашкой, взгляд случайно упал на жидкость внутри. Чай отливал густым, почти изумрудным светом, будто в нём заключили лес целиком.

Что-то в Йовае оборвалось. Его глаза расширились, зрачки сжались до точки. Кровь стремительно отхлынула от лица, оставив кожу белой, как высохший лист бумаги. На мгновение он застыл, лишённый дыхания, и в этом взгляде было не удивление, а ужас – будто он увидел в зелёной глубине не напиток, а собственную смерть.

Пальцы разжались.

Чайник рухнул на пол и с хрустальным звоном разлетелся на десятки осколков. Изумрудная жидкость растеклась по земле неровным пятном, напоминая след крови на грязи.

Иероним не пошевелился. Он даже не попытался поймать чайник. Его лицо оставалось спокойным, чужим происходящему, словно он заранее знал, что всё именно так и случится.

Когда звон осколков стих, он заговорил:

– Как видишь, я был готов к этому.

Он достал из-за пояса другой, точно такой же чайник – заранее приготовленный, на случай непредвиденного. Поставил его на стол, вынул глиняный сервиз, расписанный собственными руками, и неторопливо расставил чашки. Его движения были выверены и точны, лишены спешки. В этом спокойствии было достоинство, и оно резало по контрасту с безысходной дрожью Йовая.

Иероним налил чай медленно, сдержанно, и только после этого посмотрел на старика.

– Ну что, – произнёс он негромко, почти ласково, – ты ведь хотел что-то сказать, Йовай? Я слушаю.

Но Йовай молчал. Ему попросту нечего было ответить. Трясущимися руками он обхватил чашку с двух сторон, и потому, несмотря на дрожь, почти не пролил чай. Он вцепился в фарфор с такой силой, что краска на стенках чашки начала сходить пластами, осыпаясь мелкими хлопьями.

Сделав один короткий глоток, он аккуратно поставил чашку на стол, сложил руки в молитве всего на несколько секунд, а затем снова вернулся в прежнюю позу – будто ничего не произошло, будто просто ждал.

Иероним нахмурился. Было ясно: вести нормальный разговор со стариком не получится. Он машинально повторил его движения, отпил глоток чая и пристально посмотрел на Йовая. В этот миг старик, словно почувствовав на себе взгляд, опустил глаза ещё ниже: со стола они скользнули прямо к полу.

И тогда он заговорил.

– Прежде родилось имя храма обузданных данных и завтрашний день, полный невзгод. Собрав все эти идеи воедино, получишь ты то, что хотел.

Слова прозвучали тихо, будто сказанные самому воздуху. Йовай не обращался ни к Иерониму, ни к кому-либо ещё. Его голос словно не принадлежал живому человеку, а просто существовал сам по себе – как эхо, не требующее слушателя.

Иероним замер. Мысли оборвались.

«Что за чушь этот старик несёт?..» – мелькнуло у него в голове.

Но спустя несколько мгновений Иероним понял: это был своеобразный вызов. Йовай не искал слов, он звал его на бой. Приняв вызов, Иероним терпеливо дождался, пока оба сделают последний глоток чая, и только тогда они вышли наружу.

Он вынул свой новый деревянный меч, отточенный и укреплённый рунами, закрыл глаза и отверг видимый мир. Ему не нужны были краски начальных движений Йовая – он хотел узреть лишь последний цвет, тот оттенок, в который окрасится его противник в миг высшей атаки.

Приняв стойку стиля «Игристого облака», Иероним замер. Он обострил слух, выискивая каждый шаг в траве, каждый вздох ветра. И вот – впереди послышались стремительные шаги. Но в тот же миг он перестал слушать вовсе: звук был лишь отвлекающей шелухой. Он доверился инстинктам, внутренним часам, которые не обманывали никогда.

И когда эти часы закричали в нём: Атакуй! – он нанёс единственный идеальный разрез, слева направо, точный, безукоризненный, обезглавливающий. Меч рассёк воздух с хлёстким свистом… и ничего. Не было сопротивления, ни малейшего удара о плоть.

Иероним распахнул глаза. Перед ним никого. Пустота. Йовая здесь не было – он уже давно исчез.

– ЭТОТ СТАРЫЙ ХРЫЧ!.. – взорвался Иероним. – СБЕЖАЛ С БИТВЫ?! СЕРЬЁЗНО?! И ЗАЧЕМ ТОГДА Я ВООБЩЕ ТРАТИЛ СВОЁ ВРЕМЯ НА ПОИСК ЧАЯ?!!

Ещё несколько часов Иероним метался в ярости, проклиная Йовая и себя самого. Он снова и снова прокручивал в памяти сцены прошедшего дня, стараясь уловить то, что ускользнуло от него в горячке. И вот – словно вспышка – он заметил то, что раньше проскочило мимо внимания.

– Ах ты, старая плесень! – выдохнул он, схватившись за голову. – Не мог сказать прямо, что битва завтра?! «Прежде родилось имя храма обузданных данных и…» – первые буквы складываются в «приходи»! Дальше – «завтрашний день»… значит, завтра. А «получишь то, что хотел» – это же битва!

Озарение не принесло покоя. Наоборот – сердце Иеронима забилось сильнее, в груди разлился бешеный адреналин. Веки дрожали, пальцы сводило от нетерпения. Он понимал: схватка состоится, она уже стоит на пороге.

Этой ночью он не сомкнул глаз. Вместо сна – десятки, сотни повторов одного и того же удара. Каждое движение было выверено, каждый взмах меча – как удар молота по наковальне. Он оттачивал свои приёмы, пока темнота не начала рассеиваться, обещая рассвет и долгожданную встречу.

И вот настал этот судьбоносный момент. Всё должно было получить свою развязку.

Нетерпеливые шаги раздавались по всей деревне, их отзвук гулко отзывался в стенах домов, словно само время отсчитывало последние удары сердца. Тёплый воздух первых летних дней колыхался почти незаметно – ни буйства, ни конвульсий ветра, лишь спокойное дыхание мира. Казалось, он затаился, не двигаясь ни на миллиметр, чтобы, когда прозвучит удар, запомнить и впитать его в свою плоть, оставить колебания звука навеки в истории.

Когда шаги добрались до школы, тишина стала особенно осязаемой. Звуки обрывались резко, словно невидимая рука оборвала нить. Шаги остановились – и вместе с ними замерло всё вокруг. Их владелец встал на своём месте, будто в ожидании секунданта.