Читать книгу Дело о белом кролике. Пропал. Не опасен - - Страница 1

Тюмень встретила его без объятий, но с интересом. Сырой воздух, гул мостов, запах железа и пересохшей реки. Здесь всё дышало выживанием – не жизнью.

Алексей Резников ехал из Новосибирска всю ночь. Двенадцать часов в старом плацкартном вагоне. Стонущем, как собака, которой сломали нос. Один чемодан, пара рубашек, пачка дешёвых сигарет и тишина. Имя женщины, которую он оставил. Любовь всей жизни, что решила научиться снова дышать. Без него. Он не умел прощаться. Просто уехал. В Новосибирске остался напарник. Лёха Грушин. Смешной, прямой, не боявшийся грязи. Прикрывал спину, шутил, когда остальные молчали. Теперь лежал под землёй, а дело закрыли под подписью какого-то клерка.

Резников бился за него. Шёл к начальству, требовал расследования. Орал. Потом надавал люлей. Просто не выдержал, когда услышал: «Мы всё оформили. Не копай, Резник, живи дальше». После того разговора у него забрали удостоверение, пистолет и уважение. Оставили только память. С ней и уехал.

Новый город, старые принципы. Давид думал, что должен. Это был долг не просто за жизнь, а за молчание и многое другое. Теперь бар Давида был точкой опоры для разных людей. Тех, кто искал решение проблем. Тех, кто создавал проблемы. И для тех, кого город готов был съесть живьём. Резников в своё время сделал то, что следовало сделать тогда. Просто, без расчёта на благодарность. И теперь между ними тянулась невидимая нить. Давид держал её крепко, зная, что однажды это вернётся. Один должен был другому жизнь или наоборот. Они не считали. Просто держались вместе. Пока могли.

Бар назывался «Ржавый Клык». Как воспоминание о времени, когда железо ржавело быстрее, чем люди старели. Он вошёл – запах перегара, табака и недешёвого виски. За стойкой – Давид. Всё тот же, чуть молодящийся греческий бог. Седины стало больше.

– Ну, здравствуй, герой. – сказал он, неторопливо протирая стакан. Все сам. В идеальном месте всё должно быть идеально. До скрипа. – Слышал, ты теперь без погон.

– Сами отвалились, – усмехнулся Резников. Прищурился.

– Что ищешь?

– Работу. Или смысл. Что найдётся раньше.

Помолчали. Музыка играла тихо, старый блюз. Резников пил. Не ради вкуса – ради паузы. Когда глоток прожигает горло, думать легче. И забывать.

Он поселился в квартире над автомастерской. Соседи – гул машин, запах масла, глухие удары по металлу. Ночами писал заметки. Не отчёты – мысли. О мире, где виноваты всегда живые. О том, что смерть не заканчивает дела, просто меняет участников. И показывает лица живых.

«Каждый город, как женщина. Сначала притворяется холодной, потом ломает тебе жизнь.

Тюмень теплее Новосибирска. Но хитрее. Опыт, тёмное прошлое».

Он завёл привычку ходить по ночам. Всюду, где мог пройти. По набережной Туры, где свет фонарей тонул в остатках чёрной воды. Мимо старинных купеческих особняков на Республике. Он находил тех, кто нуждался в нём. Помогал им вернуть потерянное, разобраться в долгах, найти пропавших. А они платили информацией. Обрывками сплетен, обронёнными фамилиями, шёпотом о «своих пацанах» и «начальстве». Эта мозаика складывалась в карту города, которую не купишь. Как последние три затяжки. Иногда дороже и нет. Так начиналась новая работа. Без удостоверения, но его уже узнавали, о нём говорили.

Последние ночи чувствовал, что за ним наблюдают. Пришёл в бар, заметил у входа паренька в куртке с капюшоном. Тот стоял, курил, смотрел в никуда. Когда Резников проходил мимо, парень бросил окурок и утвердительно спросил:

– Вы ведь Резников? Из Новосибирска?

Резников остановился под неоновой вывеской. Он не удивился. Город – не место. Город – сеть.

– Кто спрашивает?

– Сашка я. Поболтаем?

Резников выдохнул, посмотрел на пацана и кивнул.

– Давай. Без истерик.

Тот кивнул… Он усмехнулся.

– Похоже, работа сама меня нашла.

Ветер гнал пыль вдоль улицы, ночь холодала. Закурил и подумал: «Город – как пуля. Главное – понять, кой чёрт ты летишь». Его «Ниссан-Патба» стоял за углом, покрытый тонким слоем дорожной грязи. Машина была такой же, как он. Не первой свежести, но с исправным двигателем. Резников провёл рукой по капоту, оставив след в пыли. Единственный свидетель его ночных бдений.

В баре «Ржавый Клык» Давид налил ему кофе. Чёрный, без сахара. В точности как всегда. Приглушенный свет люстры из сотен бутылок от крафтового пива бросал на голые кирпичные стены причудливые тени. Превращая пространство бывшего завода в подобие подводного грота.

– Ну что, нашёл то, что искал? – спросил Давид, протирая бокал.

– Нашёл вопросы, – хрипло ответил Резников: горло першило. – Ответы дороже.

– Здесь всё дорого, – бармен поставил перед ним чашку. – Особенно тишина.

Её, впрочем, не было. Вытеснял томный саксофон, лившийся из колонок. Старый блюз, в котором было больше дыхания и тоски, чем мелодии. Звук вился между столами из поддонов, смешиваясь с приглушенными разговорами местной богемы. Резников провел рукой по шершавой поверхности необработанного дерева. Бар был идеальной метафорой Тюмени. Грубая промышленная оболочка, скрывающая дорогой контент и сложные внутренние течения.

Его новая квартира в «спальнике» на Мелик-Карамова была больше похожа на временную заставку, нежели на жильё. Та же аскеза – голые стены, заваленная папками полка, лампочка под потолком. Взгляд упирался в бесконечный лес строящихся многоэтажек. Скелеты будущих ЖК росли из грязи, а по ночам освещались одинокими прожекторами кранов. Гигантскими стражами спящего города. Вид не столичный и не провинциальный. Вид города, который яростно и неуютно рос. Не оглядываясь на тех, кого поглотил.

Он снова взял в руки блокнот. Записывал туда все. Наблюдения, случайные фразы, обрывки мыслей. Привычка. Из этого, может, получиться книга. Или просто останется свидетельство того, что он что-то делал не зря.

Резников достал из кармана гильзу, начал перебирать в пальцах. Старый талисман. Напоминание о том, что смерть – не финал, а просто форма равновесия. Все не без греха.

Давид был человеком, к которому приходили ночью. Кто-то приносил деньги, кто-то – страх. В этом баре границы закона растворялись быстрее, чем лёд в стакане. Давид не задавал вопросов. Бар был перекрёстком чужих грехов: политики, хакеры, сутенёры, бывшие и будущие святые. Резников не осуждал. Принимал. Потому что добро – просто тишина между двумя сделками. Сам он был не без тьмы. Когда-то Резников видел Давида в деле. И знал: если бармен улыбался, значит, вопрос решен. Иногда – навсегда.

Музыка текла, как дым. За окнами гудел город, где каждый молчал о своём. Резников затушил сигарету, поднялся, застегнул куртку. Он уехал не за смыслом, а за оправданием. Себе – за Грушина, за женщину, за тех, кому обещал и не смог. Новый город давал шанс забыть, но он выбирал помнить. Память теперь – всё, что осталось. Грехи всё ещё жгут. Впрочем, как всегда. Ночь шла навстречу – старая знакомая, от которой не ждёшь ничего хорошего. У двери звякнул колокольчик. Колыхнулись бутылки люстры, кидая блики вокруг. Кто-то спешил.