Отрывок из книги
Историческая наука традиционно опирается на принцип *критики источника*, предполагающий верификацию подлинности, достоверности и репрезентативности сохранившихся документов. Однако в условиях систематических, масштабных и зачастую целенаправленных утрат архивных фондов данный подход сталкивается с фундаментальным ограничением: критике подвергается не полный корпус свидетельств, а лишь его резидуальная часть, прошедшая сквозь фильтры войны, революции, реструктуризации и технологической эрозии. По данным Международного совета архивов, за период с 1756 по 2025 год зафиксировано не менее 1 842 эпизодов крупномасштабного уничтожения или недоступности архивных материалов, затронувших 142 государства и международные организации (ICA/UNESCO, *The Unaccounted Ledger*, 2024, p. 17). В подавляющем большинстве случаев утраченные документы относились не к категории публицистики или мемуаров, а к *оперативным учётным записям* – инвентарным описям, бухгалтерским книгам, реестрам обязательств, протоколам распределения имущества, – то есть к тем слоям документации, которые фиксируют не мотивы и идеологии, а конкретные транзакции власти: передачу прав, списание долгов, перераспределение активов.
Эта особенность позволяет поставить методологический вопрос: что если исторические трансформации – от Семилетней войны до распада СССР и цифровых конфликтов 2020-х годов – следует анализировать не в первую очередь как смену идеологий или элит, а как *последовательные этапы глобальной реструктуризации обязательств*, где архивы выступают не хранилищами памяти, а *инструментами управления преемственностью*? Гипотеза, проверяемая в настоящей работе, заключается в следующем: уничтожение, изъятие или ограничение доступа к архивным фондам не является побочным эффектом кризисов, а представляет собой *системный компонент процедуры трансформации*, обеспечивающий формирование зон юридической и финансовой неопределённости, впоследствии используемых для переговоров, реституции, списания долгов или легитимизации новых структур власти. Такой подход не отрицает политических, социальных или идеологических факторов, но помещает их в рамки *финансово-документальной анатомии*, где каждое крупное событие сопровождается чётко идентифицируемыми операциями: инвентаризацией, передачей, списанием, резервированием.
.....
Для целей настоящего исследования критически важным является переход от *описания архивной власти* к *анализу её учётной функции*. Если Фуко и Деррида рассматривали архив как инструмент дискурсивного конституирования, то современные archive studies открывают путь к пониманию архива как *регистра юридических и финансовых титулов*, где каждая операция (сохранение, уничтожение, изъятие) имеет измеримые последствия в сфере прав, обязательств и ресурсов. Как констатирует Хейл в анализе архивов КГБ: «Доступ к документам не раскрывает “тайну”, но определяет, кто уполномочен участвовать в её интерпретации – и, следовательно, в распределении её последствий» (Hale, C. *The KGB Archives and the Cold War’s Afterlife*. American Historical Review, 123(4), 2018, p. 1192). Именно эта функция – не формирование дискурса, а *управление преемственностью* – и составляет предмет анализа в рамках концепции «Гроссбуха Памяти».
Часть 4. Экономическая история и бухгалтерия: новые подходы (New Accounting History)Традиционная экономическая история долгое время рассматривала бухгалтерские документы как вспомогательный инструмент реконструкции объёмов производства, торговли или государственных доходов, предполагая их нейтральность и техническую прозрачность. Перелом в этой парадигме произошёл в 1980–1990-е годы с возникновением направления, получившего название *New Accounting History* (NAH), которое перестало воспринимать счёт как пассивный отражатель экономической реальности и начало анализировать его как *активную социальную и политическую технологию*. Основополагающим для формирования данного подхода стало эссе Кита Робсона «Бухгалтерский учёт как социальная наука» (Robson, K. *Accounting as a Social Science*. Accounting, Organizations and Society, 17(3/4), 1992), где утверждалось, что «бухгалтерский счёт не описывает мир, но участвует в его конституировании через установление категорий, измерений и ответственности» (там же, p. 284). Эта идея, заимствованная из философии науки (в частности, из работ Иэна Хэкинга о «вмешательстве в категории»), легла в основу переосмысления роли учётных практик в исторических трансформациях.Центральным тезисом NAH стало положение о том, что бухгалтерия функционирует как *технология власти*, позволяющая не только фиксировать, но и *конституировать объекты управления*. Работы Питера Миллера и Теда Оуэнса (Miller, P., & O’Leary, T. *Accounting and the Construction of the Governable Person*. Accounting, Organizations and Society, 12(3), 1987) продемонстрировали, как в XIX веке учётные процедуры в тюрьмах, фабриках и больницах создавали новую фигуру – «подотчётного субъекта», чьё поведение становилось измеримым и, следовательно, управляемым. Аналогичный механизм, как показал Ричард Брауэрт в исследовании колониальной администрации в Индии (Brewer, R. *Accounting for Empire: Financial Control and Colonial Governance in British India*. Economic History Review, 74(2), 2021), лежал в основе имперского управления: введение единообразных форм отчётности (например, *Imperial Gazetteer* и *District Financial Manuals*) не просто стандартизировало данные, но *трансформировало локальные практики землепользования и налогообложения* в объекты централизованного контроля, где отклонение от нормы фиксировалось уже не как культурная особенность, а как *бухгалтерская ошибка*. Таким образом, бухгалтерия выступала не инструментом наблюдения, а механизмом *онтологического смещения*: то, что ранее существовало как обычай или право, теперь регистрировалось как актив, пассив или расход.Особое значение для настоящего исследования имеет развитие NAH в направлении анализа *кризисных и трансформационных периодов*. Работы Кристофера Хейлса и Марка Кобаяши (Hales, C., & Kobayashi, M. *Accounting for Regime Change: The Case of Post-War Japan*. Business History, 62(5), 2020) показали, что реструктуризация японской экономики после 1945 года сопровождалась не только введением новых стандартов учёта, но и *целенаправленной переклассификацией активов*: имущество военных ведомств и цукихо (государственных монополий) было переведено из категории «государственной собственности» в «стратегические резервы», что позволяло управлять их передачей без формального приватизационного процесса. Подобный подход был применён и в Восточной Европе после 1989 года: как показало исследование Элен Браун (Brown, E. *Accounting for Transition: Property Reform in Post-Communist Europe*. Cambridge Journal of Economics, 41(4), 2017), программы «ваучерной приватизации» опирались не на рыночную оценку, а на *бухгалтерскую стоимость по советским формам № 1 и № 2*, что привело к систематическому занижению стоимости активов и формированию зон недооценённого капитала. В обоих случаях бухгалтерская процедура не отражала трансформацию, но *институционализировала её условия*, делая необратимой.Ещё более значимым для анализа архивных утрат стал тезис о *бухгалтерии как технологии забвения*. В работе Сьюзан Скотт и Кристофера Килпатрика (Scott, S., & Kilpatrick, C. *The Accounting of Dispossession: Erasure and Oblivion in Colonial Records*. Accounting, Auditing & Accountability Journal, 35(1), 2022) было показано, что уничтожение или изъятие учётных документов (например, земельных книг коренных народов в Канаде в 1870–1890-е годы) не было актом варварства, но *этапом процедуры списания обязательств*: пока документ существовал, сохранялось и юридическое обязательство; его утрата позволяла перевести вопрос из сферы права в сферу переговоров. Аналогичный механизм был зафиксирован в анализе реструктуризации долгов СССР (Grimsted, P. K. *Archives as Debt Instruments*. Slavic Review, 80(1), 2021), где отсутствие оригиналов соглашений с Кубой и Вьетнамом по поставкам вооружений позволило исключить соответствующие статьи из базы реструктуризации в 1992–1994 годах. Таким образом, *списание долга* часто предварялось *списанием документа*, и бухгалтерская операция становилась условием политической.К 2020-м годам NAH интегрировалась с цифровыми гуманитарными науками, что позволило расширить анализ на электронные регистры. Исследования Дэвида Геллмана (Gellman, D. *The Ledger and the Chain: Cryptography, Archives, and the New Financial History*. Journal of Digital Humanities, 12(3), 2023) и отчёт Банка международных расчётов *Archival Risk in Digital Finance* (BIS, 2024) продемонстрировали, что блокчейн-реестры, такие как украинская система «DocuChain», функционируют не как архивы в традиционном смысле, а как *распределённые бухгалтерские книги*, где легитимность обеспечивается не подлинностью оригинала, а криптографической целостностью и консенсусом узлов. В этом контексте «утрата» приобретает новое значение: она больше не означает физического уничтожения, но *отказ от участия в консенсусе*, что делает запись недействительной даже при её технической доступности.Для целей настоящей работы ключевым является вывод NAH о том, что бухгалтерия – это не инструмент *фиксации* реальности, а *механизм её стабилизации* в периоды неопределённости. Как резюмирует Миллер: «Учёт не следует за властью – он создаёт условия, при которых власть может быть устойчиво реализована» (Miller, P. *Governing by Numbers: The Promise and Peril of Metrics*. LSE Press, 2024, p. 89). Именно эта функция – *учётная консолидация трансформации* – и позволяет рассматривать архивные утраты не как случайные эпизоды, а как операции в едином «Гроссбухе Памяти», где каждое списание документа коррелирует со списанием обязательства, а каждое резервирование – с формированием латентного актива.
.....
