Читать книгу Шагуля и Агапчик. Два Саши - - Страница 1

Улица Карла Либкнехта в нашем городе очень длинная, конечно не такая длинная, как Тверская в Москве, которая начинается от стен Кремля, а кончается в Санкт-Петербурге. В нашем городе всё пониже и пожиже. Наш город не претендует на столичный статус, но аналогия всё же есть. Улица идет от набережной Волги через центр, пригород и продолжается в совхозе «Шелковка».

Зимним вечером вся в снегу и сугробах, искрящихся отблеском неоновых фонарей, она не казалась столь длинной для двух пьяных парней, державшихся друг за друга, и певших во всю свою молодую пьяную дурь: «Эй, налей-ка, милый, чтобы сняло блажь; Чтобы дух схватило, да скрутило аж. Да налей вторую, чтоб валило с ног. Нынче я пирую, отзвенел звонок». Они не понимали, что им уже не надо больше наливать, что они пьяны всласть, просто им было по 29 лет, и они шли к своим любимым женщинам в Шелковку. Им было очень хорошо от легкого мороза, пустой улицы, водки и предстоящей встречи. Этими пьяными гуляками был я и мой закадычный друг Сашка Шагов.

Мы дружили более 20 лет, но десять лет не виделись. В 75-ом он ушел на службу, в 77-ом я ушел на флот. Я дембельнулся, а Сашка уже женился. Его жена меня знала хорошо и потому не разрешала нам встречаться, берегла семью. Но и без меня Сашка накосячил и стал снова холостяком. Наши пути пересеклись, когда я стал ходить к Надежде в Шелковку, а он туда же к доярке Вере. Через 3 месяца мы с Надеждой переехали в Заречье, и мы с Шагулей стали соседями. Жили в трех домах друг от друга. Он частенько приходил ко мне, играл с моей дочкой, флиртовал с Надеждой, когда меня не было дома. С моей женой флиртовали все мои друзья-приятели без исключения. Я не возражал. Я был очень самонадеянный, ревность считал, да и сейчас считаю уделом обделенных жизнью, комплексующих на своей несостоятельности личности.

Он был хорошим другом, это я начинаю понимать лишь на седьмом десятке лет. Шагуля был зареченской шпаной, я – черниговской, самые враждующие между собой районы города. Но Сашка ни разу даже не намекнул, что, мол, мы по разные стороны баррикад находимся. Он был, как сейчас говорят, «реальным» зареченским хулиганом и шпаной, имел авторитет среди своих, его слово было весомо, а кулак еще весомее. Пацанами мы с Сашкой ходили в секцию гимнастики, в летние каникулы в деревне по ночам угоняли лошадей, чтобы этакими гусарами прискакать к девчонкам на свидание. Я не был хилым пацаном, подтягивался на перекладине, не выдыхаясь, 25 раз, пудовую гирю выжимал более 30 раз, имел опыт уличных драк, но с Сашкой я не мог тягаться. Мы с ним не раз дрались против толпы и когда были пацанами и будучи уже мужиками. Я видел насколько он опытнее, хладнокровно дерется, укладывая одного противника за другим, пока толпа не разбегалась. Я же часто горячился или бывал более пьяным, чем нужно быть пьяным для драки. После потасовок, разглядывая мои синяки, по-дружески жалея меня, учил: «Что ты вперед меня лезешь, стой сбоку, отмахивайся, чтобы меня сзади не угребли, а я их уделаю как есть». Ни разу он не наехал на меня, даже не сгрубил, хотя я позволял себе вольности, которые он другим не прощал, а укладывал забуревшего одним ударом. Много мы покуролесили. Когда шли на очередную «хату» Сашка коротко говорил мне, в какой круг я попаду и как себя вести, на «хатах» за одно неверное слово нож в печень можно получить.

Это было время нашей «бурной» перестройки СССР. Пьяная страна весело и беззаботно шла ко дну, а бандитский мир усиленно консолидировался. Никто ничего не понимал, но бандиты по-звериному своему чутью ждали большой добычи. Они уже ловили кураж, фарт сам шел к ним в руки. Если еще 5 лет назад они были криминальными одиночками, которых менты гасили и закрывали, не церемонясь, то теперь сами менты сидели с ними на «хатах», обсуждая воровские «темы». Пять лет назад «хатами» были заброшенные дома с оборванными обоями, железными скрипучими кроватями и вонючими печками, то к 87-88 году это были уже их большие 2-х этажные личные бани со всеми прибамбасами. Обогащались стремительно, их бандитские коттеджи росли, как грибы в удачливый год. Начинали с мелочёвки – видеосалоны, порнуха, воровство и грабеж икон по деревням у бабушек и «клюква» по церквям. Позорно даже для их менталитета, но наваристо. Не брезговали ничем. Уже начинали появляться кооперативы, крупный вещевой рынок, и бандитизм махрово расцвел. Но сами бандиты называли свой бандитизм даже не рэкетом, а работой. «Надо на работу сходить», «Работенка хорошая подвернулась». Я увлекся анализом их жаргона. Блатари, чтобы запутать собеседника, обычные наши бытовые слова превращали в какую-то какофонию, болотную топь, в которой тонешь и, нет сил выбраться, а свои бандитские слова превращали в наши обыденные. Очень удобная позиция для маскировки своих замыслов и идей. Само слово бандит претерпело радикальное смысловое изменение. Если в начале 80-х назвать бандитом считалось тяжким оскорблением, то через 10 лет многие бравировали такой формулировкой. Попадались среди них умные отличные парни, но как сообщество в целом представлялось весьма и весьма тусклым тупым и дремучим однообразием. Тюрьма оставила на их лицах и в их душах такой след, что меня поначалу оторопь брала. Их ограниченность мышления не позволяла им быть свободными на свободе, они могли мыслить и действовать только в ограниченных пространствах тюрьмы и зоны. И как бы они не пыжились быть свободными, выходя на свободу и пускаясь в самые дикие непредсказуемые загулы, ограниченность ярко выступала и здесь. Их дикие на первый взгляд закидоны, буйство размаха и жестокость концовок загулов были шаблонны, переходящие из поколения в поколение, обдуманные ими в длинные ночи БУРов и подрихтованные соответственно под перемены, происходившие на свободе. Завалив на глушняк кого-нибудь из своих в тупой пьяной разборке, они шли на очередной большой срок, кляня несправедливую власть, законы, саму жизнь, но только не свою дебильность. Треть блатарей клинические дебилы, умственная отсталость, нарисованная на их бывших детских рожицах, сменялась угрюмой маской бандита, но ипостась дебила ни капли не изменялась. Протоптав зону 8-15-17 лет, они на свободе становились беспредельно жестоки, но даже свою жестокость не могли осознать. Приходили отсидевшие по 28-35 лет, но они уже не участвовали в разборках, лишь чифирили и шлюх снимали. Встречались старые знакомые по школе и пионерским лагерям, но их блатные понты – высокомерие и спесивость, не располагали к совместным воспоминаниям. Типичный образец – наш черниговский Сашка Агапов.