Читать книгу Врата «Мгновения». Часть третья - - Страница 1

– О чем ты думаешь? – спросил его чей-то голос.

Но Марк не ответил, он пристально всматривался в какую-то точку. Она ежесекундно росла, превращаясь в большую черную дыру, вокруг которой бушевал океан, заливая все оставшееся пространство, весь темнеющий, мрачный небосклон. «Вот они, врата! – догадался Марк. – Название написано вверху: „Мгновения“, здесь сталкиваются два пути – прошлое и будущее».

И он опять услышал голос:

– Войди в эти врата, друг мой, и вопрос всего и вся: «Хочешь ли ты этого снова и снова, бессчетное число раз?» – ляжет тяжелейшим грузом на все твои действия. Если ты скажешь «да» радости, тем самым ты скажешь «да» и всем горестям. Все вещи связаны и переплетены…

И Марк вошел в это пространство.

1

«Говорит Москва! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Передаем сообщение ТАСС о первом в мире…»

После позывных на мелодию песни Исаака Осиповича Дунаевского «Широка страна моя родная» по радио, завораживающим шаляпинским тембром, зазвучал голос другого советского еврея – знаменитого диктора Левитана.

Было уже десять часов утра, и одиннадцатилетний Марк, не дослушав сообщение, помчался в школу. Он пропустил два первых урока и не хотел опаздывать на математику.

«Если в эфире голос Левитана, – размышлял он по пути, – значит, произошло что-то очень важное». Папа рассказывал Марку, что во время войны Гитлер объявлял большую награду за голову Левитана и грозился повесить его первым, а лишь затем Сталина.

Когда Марк подбежал к школе, он увидел, что все ученики и весь педагогический состав стоят чинно на школьном плацу. Он не понимал, что происходит, и быстро пристроился к ряду своего класса.

– Сегодня, дети, у всех советских людей самый счастливый день! – с театральной торжественностью объявила директор школы, ее голос звучал как гимн Советского Союза. – Первый полет человека в космос! Сегодня, 12 апреля 1961 года, на орбиту вокруг Земли выведен первый в мире космический корабль «Восток»… с человеком на борту! Пилотом космического корабля является гражданин Союза Советских Социалистических Республик Юрий Алексеевич Гагарин.

Раздались громкие возгласы «ура!» и дружные аплодисменты, хотя некоторые ученики-шалуны просто дурачились для развлечения, не вполне осознавая важность «произошедшего».

– И это совершил советский человек! – с гордостью продолжала речь директор. – И только в нашей стране, благодаря заботе коммунистической партии и правительства, стал возможен прорыв человечества в космос. Ваша задача, дети, теперь – учиться и учиться, как завещал Владимир Ильич Ленин, и оправдать надежды нашего советского народа.

Все снова радостно зааплодировали. Лица светились счастьем.

– А сейчас прошу выйти сюда учащихся пятых классов Шамиля Арипова и Марка Невского.

Удивленный Марк послушно вышел на середину плаца вместе с Шамилем, с которым он пересекался всего один раз: когда они играли в гандбол, Шамиль пригрозил Марку сломать хребет, если тот забьет еще один гол.

– Эти двое, – сказала директор прокурорским тоном, показывая на Марка и Шамиля, – вчера были дежурными в своих классах и ушли домой позже всех. Ключи от учительской комнаты, где педагоги оставляют свои личные вещи и необходимый инвентарь для занятий, пропали. Уборщица утверждает, что ключи взяли именно они, и мы примем к ним надлежащие меры. А сейчас, дети, всем разойтись по классам и приступить к занятиям.

Марк был ошарашен. «Какие ключи? И при чем тут этот Шамиль, с которым я вообще никак не мог общаться – даже просто взглянуть на морду его хулиганскую?» Более всего удивляло Марка то, что директор не видела разницы между ними.

Впрочем, этой разницы не замечал и Мирон Моисеевич, учитель математики. Ему поручили расследовать происшествие. Он считался самым умным в школе, ставил двойки ученикам направо и налево без всякого сожаления, и дети его очень боялись. Когда на уроках решали новую математическую задачу, Мирон Моисеевич долго сидел задумчиво, засунув два больших пальца в рот. «Видимо, Эйнштейн так же делал свои великие открытия», – думал Марк, наблюдая за ним. Он слышал об Эйнштейне от своего родственника, дяди Люсика, который часто рассказывал ему о знаменитых евреях.

Таким образом, вместо урока математики, куда торопился Марк этим утром, он оказался в учительской, где Мирон Моисеевич вел расследование. «Что ты мне дурачка здесь ломаешь?» – допрашивал он с умным видом Марка и смотрел так, как будто все уже было ясно и не требовало доказательств.

Родителей вызвали в школу на педсовет, но до того, как он состоялся, ключи нашлись: их обнаружила уборщица у Шамиля в личном ящичке.

Когда Марк гостил у двоюродного брата своего отца, дяди Люсика, он рассказал ему эту историю, так как любил делиться с ним впечатлениями. Люсик был очень образованным человеком, обладал энциклопедическими знаниями и с особым вниманием относился к молодежи.

– Так ты не брал эти ключи! – возмутился Люсик. – И три дня не ходил в школу! Был наказан… Прекрасно! – И Люсик, как всегда, привел интересные исторические факты: – В Греции, в далекие времена до нашей эры, один афинский государственный деятель по имени Демосфен говорил, что закон запрещает судить человека дважды по одному и тому же вопросу. И в Древнем Риме уголовное право включало закон, который гласил: «Никто не должен быть наказан дважды за одно и то же преступление». Так что ты, Марочка, можешь забрать у них эти ключи себе, – рассмеялся дядя Люсик, – ты уже был наказан за это.

Марк понимал, что дядя шутит, но поинтересовался:

– А если я сделаю что-нибудь дурное, но совсем другое, они могут меня не наказывать второй раз?

– Они в любом случае накажут только себя, – сказал Люсик. – Наказывать никого не надо! Они должны просто понимать, чем учитель занимается в школе, и уметь объяснять.

Тем не менее после этого происшествия Марка захватила какая-то негативная энергия. По неосознанной инерции они с одноклассником Саней совершили очень неблаговидный поступок, о котором ему было стыдно вспоминать и даже рассказывать Люсику.

Школа № 60 имени героя войны Шумилова, где учился Марк, специализировалась на преподавании немецкого языка. Молодая красивая учительница изобрела метод прослушивания живой немецкой речи через наушники, вмонтированные в каждую парту в специальном классе. И вот, обнаружив это изобретение во время урока, Марк и его товарищ порвали провода на своем учебном столе, а Саня, в порыве шалости, еще и пописал туда.

Назавтра директор и преподавательница немецкого языка пришли в класс, уже зная, кто совершил этот проступок. Молодая учительница не могла произнести ни слова, потому что ее душили слезы. Директор вызвала к доске Марка и его дружка Саню, чтобы те предстали перед всем классом, и на этот раз справедливо. Им надлежало прийти в школу с родителями.

На следующий день их папы послушно сидели в учительской, где собрались почти все учителя. Папа Саши был ведущим преподавателем математики в техническом вузе, отец Марка тоже был авторитетным педагогом и директором вечерней школы. Учителя отчитывали их, как провинившихся школьников. Отцы смиренно принимали все нравоучения и возмущения ополчившихся на них педагогов.

– Наша преподавательница немецкого языка Ангелика Зигмундовна, – говорила директор с обидой, – недавно закончила педагогический институт. И она с энтузиазмом и любовью относится к своему делу, работает с вдохновением и изобретательностью! И так ее обидеть! Я бы сказала – оскорбить! – возмущалась директор.

Отцам двух шалунов пришлось сидеть и молча выслушивать довольно справедливые претензии к воспитанию их детей.

Вдруг в учительскую зашла маленькая пожилая женщина, которая и на пенсии продолжала работать в школе. Ее возраст наводил на мысль, что она начинала преподавать, еще когда весь присутствующий педагогический состав не родился на божий свет.

– Здравствуйте, Рахиль Григорьевна, – сказала с подчеркнутым уважением директор. – Вот полюбуйтесь! Наши герои! А это их папы, познакомьтесь.

Рахиль Григорьевна знала о случившемся и, взглянув мельком на Марка, а потом на его отца, сказала:

– А что вы его ругаете? Вы знаете, какой шалопай был его отец? – И тут же обратилась к папе Марка: – А ты помнишь, Иосиф, сколько раз я выгоняла тебя из класса, какой ты был шалун? Его сын еще ангел по сравнению с ним, – заявила она во всеуслышание.

Иосиф лишь виновато улыбался, как и много лет назад, когда она отчитывала его за различные детские проделки. Потом Рахиль Григорьевна взяла в шкафу классный журнал и тетради и направилась к выходу:

– Извините, я тороплюсь: у меня дополнительный урок химии для отстающих.

Совет учителей скоро закончился, и все разошлись по классам.

После собрания Марк с отцом встретили на лестнице преподавателя по труду.

– Иосиф! – обрадовался тот. – Что случилось?

Марк знал, что этот преподаватель знаком с его отцом с летних пионерских лагерей, где они вместе работали.

– Да вот… натворил делов сынок мой… Стыдно даже признаться.

– Иосиф… Можно тебя на пару слов? – И он отвел отца Марка в сторону, чтобы их не слышали. – Наши педагоги ничего не понимают в людях. Они вообще не должны работать с детьми. Твой сын, Иосиф, – хороший парень. Поверь мне! Просто они не разбираются.

По дороге домой Марк спросил отца:

– О чем учитель говорил с тобой по секрету?

– Говорил, что ты отличный парень и что он уважает тебя.

Марк стал припоминать последние занятия по труду, чтобы понять, откуда у педагога такое к нему отношение. И вроде бы вспомнил. Однажды этот учитель собрал учеников в мастерской и сказал:

– Сегодня, ребята, вы будете работать с напильником – обрабатывать и шлифовать металлические детали. Если кому-то не нравится учиться слесарному делу, тот должен будет очистить от мусора двор и кладовку в нашей мастерской.

Учитель, похоже, думал, что никто не захочет заниматься грязной работой, но Марк подошел к нему и сказал:

– Я не люблю слесарные дела, я лучше уберу мусор в мастерской и во дворе.

Весь урок он старательно очищал территорию, предназначенную для занятий по труду, от хлама. Марк предпочел грязную, непрестижную работу скучному и неприятному для него занятию. Видимо, по этому эпизоду педагог смог составить мнение о характере своего ученика. В общем, и Марк уважал этого преподавателя за непосредственность, открытость. Но к другим учителям он относился с какой-то иронией. Впрочем, и они относились к нему не лучше: не любили его за колкости и насмешки.

Однажды их классный руководитель Валентина Михайловна пришла на урок, гневно бросила учебники на стол, села на стул и молчала пять минут, демонстрируя обиду. Так она всегда выражала свое возмущение беспорядком. Лицо ее при этом было пунцовым и злым. В этот же раз она объявила:

– Дети, мы должны с вами подготовиться к 22 апреля – празднованию дня рождения Ленина. Кроме концерта и других мероприятий, состоится прием учащихся младших классов в пионеры. В нашем пятом «Б» все уже пионеры, кроме Марка Невского. Директор требует, чтобы и его приняли на этот раз.

Тут Марк возразил:

– Принимают ведь только в младших классах, а я уже в пятом – как я буду выглядеть рядом с третьеклассниками на сцене? Я на две головы выше любого из них.

– Кто тебе виноват, если из-за твоего поведения ты раньше не был достоин звания юного ленинца?

– А теперь я достоин? После стольких-то моих преступлений… И кражи ключей…

Дети засмеялись: все уже знали, что ключи взял не он.

– Не ерничай, – сказала Валентина Михайловна со злостью. – Директор требует – значит, надо! Будешь вступать в пионеры с детьми младше тебя.

В этот момент в класс зашел долговязый и самый разболтанный ученик по фамилии Титков.

– Можно, Валентина Михайловна? – спросил опоздавший, нагло улыбаясь.

– Ты бы еще к концу урока пришел, Титков. Стой в углу! – приказала классная строго.

Через некоторое время учительница решила посадить провинившегося Титкова за парту, но он куда-то исчез.

Она удивилась: никто не выходил из класса; стала его искать. Заметив, что дети смеются, Валентина Михайловна догадалась: Титков забрался за книжный шкаф. Она попыталась его вытащить оттуда, чтобы прекратить это развлечение для детей, но не могла справиться с таким дылдой. Все смеялись от души и радовались этому спектаклю. Тогда, в истерике, учительница начала бить Титкова ногой.

– Ур! Ур! – закричал другой хулиган-второгодник, что в переводе с узбекского означало: «Бей его!» Так кричали на ташкентском стадионе во время футбольного матча, когда завязывалась драка среди зрителей.

Валентина Михайловна в сердцах подняла со стола учебники и с силой бросила их опять на стол, в отчаянии села на стул, и вскоре раздался звонок на перемену.

На следующем уроке, уроке математики, в классе воцарилась мертвая тишина: этого учителя боялись как огня. Мирон Моисеевич хотел что-то написать на доске и спросил:

– Дежурный, где тряпка, чтобы вытереть доску?

Ученица с первой парты показала рукой за окно – там, на дереве с уже набухшими почками, болталась тряпка. Ее туда, видимо, забросил какой-то озорник.

– Вы серьезно полагаете, что я должен полезть на дерево за тряпкой? – спросил Мирон Моисеевич.

Ученики засмеялись, но не так громко, как на предыдущем уроке.

На следующем уроке писали диктант по русскому языку. Тетрадь Марка, с невероятным числом грамматических ошибок, была исчерчена вдоль и поперек толстым красным карандашом Людмилы Сергеевны. Тем не менее эту преподавательницу он очень уважал. Видимо, за правдивость и доброту. Он помнил, как в сентябре, на первом после летних каникул уроке, когда Людмила Сергеевна вошла и все встали, он неуклюже, случайно толкнул одноклассницу позади себя, Аллу Хакимбаеву, и та со злостью обозвала его:

– Толстяк! Жирный!

– Я не нарочно, – сказал Марк, – извини…

– Алла, он случайно, – заступилась Людмила Сергеевна. – И вообще, он уже совсем не толстый. Ты бы лучше обратила внимание на то, как он похудел и сбросил лишний вес за одно только лето. Он стал стройным юношей, тогда как раньше был действительно полноват. У кого из вас найдется столько силы воли, чтобы совершить такое? – обратилась она к классу.

Да, действительно, этим летом Марк играл в настольный теннис с более сильными игроками и без сожаления проигрывал им свои обеды и ужины, его план избавиться от лишнего веса возымел успех. Он стал стройным, и девочки начали обращать на него внимание. Это, видимо, как раз то, чего подсознательно требовала его природа будущего мужчины.

Марк любил рисовать и везде, где только мог, изображал одну и ту же эмблему: меч, обвитый змеей. Он подписывал это так: «Нет в жизни счастья». В каком-то советском фильме он увидел это изображение в виде татуировки на руке уголовника. Девочка Вика из старшего класса, с голубыми глазами и русыми волосами, которая нравилась Марку, нашла его рисунок. В предыдущем учебном году она грубо отвергла его чувства. Кто-то сказал ей тогда, что она нравится Марку, и когда Вика увидела его на лестничной площадке, ни с того ни с сего выпалила ему: «Ты мне нужен как собаке пятая нога!» Он, видимо, не соответствовал ее идеалу мужчины своей полнотой, и известие о том, что она ему нравится, возмутило ее. Но теперь, после этого лета, найдя его рисунок с эмблемой, она написала на том же листке: «А если я люблю тебя, то у тебя в жизни будет счастье?» Там же написала свой номер телефона и передала Марку это послание.

Это была первая победа Марка в романтических отношениях. Но вскоре за этим последовало разочарование. После того как Вика позвонила Марку по домашнему телефону, родители разузнали у своего знакомого педагога из этой школы, что это за девочка, и запретили Марку общаться с ней. Они узнали, что Вика была уже не совсем и «девочка» и вступала в интимные связи с ребятами значительно старше ее.

Впрочем, любовные победы и разочарования ожидали Марка еще впереди в изобилии.

Довольно грубо выразился на этот счет философ Фридрих Ницше: «Ваши любовные победы и романтические приключения – это корыто похоти. Толпа всю свою жизнь, как свинья, жрет из этого корыта. Много коротких безумств называется у вас любовью, а брак, как одна длинная глупость, положит конец этим коротким безумствам».

2

В четырехэтажном доме с большим общим двором жизнь Марка была гораздо более интересной, чем в школе. Он не спешил расставаться с детством; и классическая музыка занимала особое место в его жизни – в музыкальном мире он всегда оставался одинок, в отличие от другого, где носился по дворам и злачным местам Первушки, общаясь с уличной шантрапой.

В этом большом дворе всегда стоял гомон: дети играли в спортивные игры и озорничали, чем раздражали жильцов четырехэтажки. В ней жили преимущественно образованные и интеллигентные люди, которые вечерами отдыхали на своих открытых верандах, ужинали и даже смотрели телевизор (телевизоры тогда только появились в продаже, но были недоступны многим из-за дороговизны).

Дети в большинстве своем происходили из простонародья и не проявляли уважения к старшим соседям, считая многих из них потомками буржуазии, то есть эксплуататорским классом, побежденным пролетариями. Уверенные в своем превосходстве, они хамили им и даже хулиганили. В свою очередь, некоторые жители четырехэтажки тоже не отличались «благородством» и отвечали на шумные игры и истошные крики детей во дворе руганью; нередко они кричали на детей прямо с собственных веранд.

Совместная жизнь соседей разного социального происхождения не всегда проходила мирно, что вполне понятно. «Равенство» и «братство» хорошо звучат и успешно «пребывают» во многих теориях, философиях, литературе и политике. Здесь же кипели страсти из-за социального неравенства, а также разнообразия человеческих характеров и генетического потенциала: уравнять горбатого с физически красивым или глупца с мудрецом не под силу даже Господу. Структуры души шлифуются веками, как драгоценные камни, которые не валяются под ногами.

Летом Марк любил иногда сидеть во дворе допоздна, где-нибудь под деревом, и наблюдать, как на открытых верандах копошились жильцы, похожие на пчел в улье. Кто-то лежал на диване, читал газету. Кто-то осторожно, чтобы не пролить, нес тарелку с горячим супом на веранду, где семья собралась за ужином, – это был Володя, инженер из Москвы. Он с молодой женой Фирой приехали к ее родителям погостить на лето; они поженились совсем недавно.

Фира была скромной, умненькой и некрасивой. Ее старенькие родители были счастливы, что она встретила еврейского парня с высшим образованием, да еще в Москве. Правда, он тоже был некрасивым, со странным, немного придурковатым выражением лица, особенно когда каждый вечер выносил на веранду суп. Его рот всегда был приоткрыт, а осторожные движения, шаг за шагом, выражали предельную концентрацию, чтобы не пролить суп и добраться до стола, где все уже сидели.

Марк, к своему стыду, прежде подсмеивался над Фирой и ее непривлекательной внешностью, хотя она иногда помогала ему с математикой. Он, видимо, брал пример с дворовой шпаны и попадал под дурное влияние. Когда Фира с мужем уехали, старенькие родители сидели одиноко на веранде и грустили, почти не разговаривая друг с другом. Только иногда, поздними вечерами, можно было слышать, как мать Фиры ругала своего старичка за то, что тот ходит за ней по пятам по всей квартире и везде тушит свет. Она иногда падала в темноте из-за его экономии.

Над ними на втором этаже жила тоже еврейская семья: отец с дочерью по фамилии Котляр. Эта фамилия довольно распространенная среди украинских евреев, но такого мерзкого «Котляра», как он, было бы трудно найти. Он отрастил огромные черные усы, а из ушей у него торчали пучки черных волос. Носил цилиндр, ходил с тростью: ему казалось, что это придает значимость его виду. Детей он ненавидел и при любой возможности делал всем пакости. Как-то раз он схватил футбольный мяч, который случайно попал в него, и понес его домой, чтобы порезать ножом. Марк подскочил к Котляру и выбил мяч из рук, а потом помчался от него с невероятной скоростью. Но этот мерзкий старик, несмотря на возраст, запустил в него тростью с такой силой, что она летела со скоростью индейского томагавка и, слегка задев ухо Марка, пролетела еще метров двадцать. Ненависть ко всему одушевленному делала из этого старика крепкого мужчину.

Его дочь Оля жаловалась кому-то из соседей, что каждое утро он ходит по комнате в трусах с возбужденным членом и грозится изнасиловать ее. Она была одинока и из-за своей непривлекательной внешности долго не могла встретить хорошего парня для серьезных отношений.

Оля преподавала математику в школе и иногда помогала Марку с домашними заданиями. Как-то, решая задачу, Марк никак не мог понять смысл выражения «столько и полстолько» и казался себе невероятно глупым. Впрочем, в итоге он решил, что автор задачи сам тупица, и, возможно, не без оснований: ведь какой смысл в математике играть словами?

Однажды в большом дворе появился очень веселый, симпатичный и добродушный русский паренек. Он работал где-то на стройке электриком и снимал у друзей комнату. Они с Олей неожиданно познакомились, стали встречаться и вскоре поженились. Оля была счастлива. Он простой парень, в то время как она очень образованная, но непривлекательная и старше него. А все вокруг любовались ими и их чудесными отношениями.

Одной ночью раздались вдруг истеричные крики из квартиры Котляра. Многие соседи проснулись и наблюдали, как муж Оли выбежал из дома, хлопнув дверью подъезда, и исчез в ночи. А Оля кричала на своего отца: «Ты искалечил всю мою жизнь! Я убью тебя!» В ответ Котляр снова грозился изнасиловать ее. На следующий день Оля и ее молодой муж навсегда покинули квартиру отца, и Марк больше никогда их не видел.

В этом четырёхэтажном доме жили люди с разными судьбами. Если пчел объединяет предназначение собирать нектар с растений и перерабатывать его в мед, то жильцов этого дома объединяло то, что они были советскими людьми, живущими при социализме, копошащимися на своих верандах по вечерам, как в улье, и радующимися маленьким удовольствиям, отпущенным им заботливой коммунистической партией.

В другом конце этого дома на первом этаже жил пенсионер с бесцветными, стеклянными глазами, по фамилии Чех. Он был уникальной личностью. Часто враждовал с шумливыми дворовыми детьми, но не это было главным, что отличало его от других соседей. Он всегда носил ордена, имитируя заслуженного пенсионера и героя войны, хотя было сомнительно, действительно ли он воевал. Он постоянно добивался каких-нибудь социальных льгот от жилищного управления, получил машину бесплатно, как инвалид войны, и построил гараж. Кроме того, он то и дело с кем-то судился.

На дедушку Марка, Паруйра – отца его матери, он кричал, называя его кулаком, когда видел, как тот ухаживает за виноградником в садике, цветущем под их верандой. Чех знал, что Паруйр – бывший капиталист, участник контрреволюционного движения «Дашнакцутюн», высланный из Армении. Его злило, что под его собственной верандой не было такого садика, а жила бедная многодетная семья с отцом-пьяницей. Та самая семья, где отец пропивал все деньги, а их старшая дочь Людмила всегда искала, кому бы из соседей помыть полы, чтобы заработать немного денег на жизнь.

Несмотря на преклонный возраст и инвалидность, Чех неожиданно для всех женился на пятидесятилетней женщине. Она была врачом. По вечерам они надменно садились в его машину и отправлялись на прогулку или вдвоем чинно, с аристократическим видом, ужинали на веранде. Врачиха, так дворовые дети называли жену Чеха, всегда ходила с задранным носом и ни на кого не обращала внимания.

Однажды Марк, по своему обыкновению наблюдая за четырехэтажкой, этим коммунистическим ульем, увидел, как жена Чеха мыла пол на веранде. Она вылила ведро воды на деревянный настил с щелями и продолжила тереть его тряпкой. Вода хлынула водопадом на соседей снизу – многодетную семью с отцом-пьяницей. Мать семейства варила суп на примусе под этой верандой, в их маленьком дворике (они жили в подвальном помещении), и ее кастрюля была залита грязной водой. Раздались крики и плач, но жена Чеха надменно продолжала свою работу.

Буквально через неделю произошло фантастическое событие – можно сказать, чудо, которое Марк, к своему сожалению, пропустил и узнал о нем от дворовых ребят. Доски, которые так старательно мыла врачиха, давно прогнили. Когда она в очередной раз вышла на веранду, они не выдержали ее веса, и она провалилась сквозь пол. Пролетев вниз метра два, она упала во дворик прямо у входа в квартиру многодетной семьи, которую ранее заливала грязной водой. Вот праздник-то был у этой бедной семьи! Праздник был и у всех ребятишек, и жителей большого двора. Даже потомки бывших аристократов обсуждали это событие с удовольствием, как какую-нибудь комедию Мольера или Бомарше. Врачиха долго ходила в гипсе, напоминая всем об этом чуде-спектакле.

Через какое-то время после этого случая у заслуженного пенсионера и инвалида войны Чеха начались по-настоящему невероятные приключения, которые развлекали всех, особенно Марка, как любителя этого социалистического «театра».

Врачиха познакомилась с влиятельным человеком в своей профессиональной области – пожилым профессором медицины – и решила уйти от Чеха. Она разругалась с ним, и начались суды по разводу и разделу имущества. Квартиру мужа отсудить ей не удалось, и она начала борьбу за его личный автомобиль. В СССР иметь машину, да еще марки «Москвич», в то время считалось роскошью.

Марку довелось стать свидетелем незабываемой сцены: врачиха и заслуженный пенсионер Чех вернулись с судебного заседания, на котором суд в очередной раз отказал бывшей жене в иске, и она, выйдя из машины, начала кричать, схватила ветерана за половые органы и стала тащить его из автомобиля. «Старый пердун! Выметайся из моего „москвича“!» – кричала она в истерике. Чех безуспешно отбивался своей тростью, и врачиха, все же вытащив его из машины, ушла с победоносным видом, удовлетворенная местью; видимо, к своему профессору. Чех, сидя на земле, жалобно кричал, махая тростью: «Помогите! Милиция!»

Так закончилась любовная история заслуженного пенсионера и инвалида войны Чеха. Чего стоили комедии Мольера или Бомарше в сравнении с этим реальным театром – одним из лучших представлений большого двора, которое когда-либо наблюдал Марк?

В его доме жило множество необычных и причудливых персонажей – из каждого можно было бы слепить незабываемый образ для человеческой комедии, а иногда и трагедии.

Над заслуженным пенсионером Чехом жили две экстравагантные дамы аристократического вида, сестры-близнецы. Может, когда они родились, их и нельзя было различить, но жизнь наложила свои отпечатки, и теперь они выглядели по-разному. Обе были интеллигентными и образованными, и одна из них была замужем. Ее муж, по фамилии Яро, был тихим и худым, ходил, как тень, с тоненькой тросточкой, ни с кем не общался, и соседи говорили, что он туберкулезник. Но его жена, одна из сестер, была бойкой, упитанной, кровь с молоком; она часто ругала дворовых детей за их «плебейское» поведение – шумливость и хамство, свойственные, как она утверждала, простонародью.

Теплыми вечерами они втроем ужинали на веранде. Но шум во дворе, где дети часами орали, словно их режут, играя в какие-то военные игры, превращал их приятный летний вечер в кромешный ад. Терпение агрессивной сестренки лопалось, и Яриха – так дразнили ее дети – начинала кричать и ругать их прямо со своей веранды, требуя дать покой и немного отдохнуть от «беспощадного» шума. Реакция детей обычно была неадекватной и, можно сказать, хулиганской. Одним вечером в перепалке с детьми «госпожа» Яро (к слову сказать, в стране коммунистов обращение «госпожа», обозначающее замужнюю женщину с высоким социальным статусом, было заменено на обращение «товарищ», «гражданка» или просто «женщина» – грубовато, но половая принадлежность определялась) прокричала:

– Дайте отдохнуть! Ну что это такое? Сколько можно так истошно орать?!

А дети дружно стали дразнить ее в соответствии со своими понятиями, как принято в народе – с творческим подходом к «великому» русскому мату.

– Яриха-пидариха! Яриха-пидариха! – кричали они в рифму и «поэтично».

И Марк присоединился к этим сорванцам, с которыми носился по двору весь этот вечер.

Госпожа Яро, встретив во дворе отца Марка, рассказала ему о поведении его сына и решила ограничиться жалобой только ему, а не другим родителям, полагая, что это единственное, что имеет смысл. Этот смысл она объяснила Марку, когда отец привел его к ней извиняться.

– Ты пойми, Марк, – говорила она, – мне жаль тебя и твое будущее. Ты из интеллигентной семьи. Что ты нашел в этих хулиганах и босяках? Твоя дорога лежит в другом мире, и ты поймешь это позже.

Марк, конечно, извинился, даже немного задумался над словами госпожи Яро, но вскоре вновь с головой окунулся в бешеные игры и развлечения. Однако такие оскорбления по отношению к взрослым он уже не позволял себе и постепенно стал понимать, почему подобное поведение находится под запретом именно для него.

Интересный и загадочный факт: пожилые сестры-близнецы проживали и в других квартирах этого четырехэтажного дома. Например, на самом верхнем этаже в торцевой квартире жили сестры-близнецы по фамилии Тальских – две пенсионерки, бывшие врачи. Они предпочитали уединение и не общались с соседями, считая себя представителями более высокого социального слоя.

Впрочем, осуждать их за это не имело смысла. Ведь в этой стране все смешались в общую массу социалистического равенства и братства, создавался новый в истории человеческий генофонд будущего общества. Однако сестры Тальских не хотели участвовать в этом и смешиваться с простонародьем – рабочего и крестьянского происхождения. Они общались только с бабушкой Марка Аллой Александровной (так ее, названную при рождении армянским именем Арпик, звали все соседи). Она помогала дочери растить внука, заботилась о близких, не обходя вниманием и соседей, независимо от их происхождения. Да… такая была у нее натура.

Сестры Тальских уважали бабушку Марка, как и многие жители большого двора. Но иногда жаловались ей на ее сына Якова. Он уже был ведущим преподавателем политехнического института и читал лекции в передачах республиканского телевидения, только недавно появившегося в городе, – и в то же время продолжал возиться со своими голубями и кидать камни на крышу квартиры сестер Тальских, чтобы его голуби не ленились и не отсиживались там, а летали в небе. Бабушка Алла говорила сыну: «Яша-джан, ты уже солидный, взрослый человек, ну оставь свое детство в прошлом». Но он не мог расстаться с голубями. Когда они кружили в небе, ему казалось, что это его душа там летает; так он отдыхал вечерами после трудового дня.

У сестер Тальских не было детей, обе никогда не были замужем. Пришло время, и одна из них умерла. После этого Марк часто видел у себя дома другую сестру: она заходила пообщаться с его бабушкой Аллой. «Теперь я совершенно одинока, моя половина умерла», – говорила сестра Тальских, ее звали Мария Федоровна. Бабушка Алла часами успокаивала ее, хотя у нее самой было множество забот.

Как-то Марк услышал щелчок в двери, как будто что-то бросили в почтовый ящик. Бабушка спросила его:

– Нам принесли почту?

– Не знаю, – ответил Марк безразлично, как обычно погруженный в собственные мысли.

Бабушка подошла к двери и увидела записку на полу. Она подняла ее и начала читать:

– «Алла Александровна, вы единственный человек, с кем я общалась в последнее время. Простите, что доставляю вам заботы своей смертью, но я больше не могу жить. Я одинока… Не вижу смысла…»

Бабушка Алла бросилась в соседнюю квартиру. Ведь записка только что упала на пол из почтового ящика – значит, еще не поздно было остановить самоубийство. Дверь была приоткрыта, видимо, предусмотрительно, чтобы легче было обнаружить тело сестры Тальских, которая уже стояла на столе с петлей на шее. Бабушка схватила ее за ноги.

– Не делайте этого, Мария Федоровна, – уговаривала она. – Надо жить, человек ко всему привыкает.

Тальских не успела покончить с собой. Бабушка забрала ее к себе и долго приводила в чувство. Сестра Тальских плакала и причитала:

– Я не знала, Алла Александровна, что вы здесь и услышите, как я брошу записку.

– Вот и хорошо, – успокаивала ее Алла Александровна. – Значит, вам суждено жить.

В это трудно поверить, но этажом ниже квартиры Тальских жили тоже две сестры, и тоже пожилые. Одна из них когда-то была замужем, но у нее не было детей, и ее муж давно умер. Марк слышал, как бабушка Алла однажды рассказывала своей дочери Анжелике, его маме:

– Этих сестер сослали сюда как потомков какой-то аристократической династии, их фамилия Гриневич. Муж одной из них был врачом, очень интеллигентным и красивым мужчиной. Он относился к своей жене с большим теплом и любовью. Но говорят, что у него была любовница. Их отношения с Гриневич были чисто платоническими, они не были близки физически, как муж и жена. Ей, видимо, не понравилась первая брачная ночь; говорят, что она испытала к этому отвращение и не позволяла ему больше сближаться с ней как с женщиной. Но они жили очень хорошо вместе, как самые близкие люди, душа в душу. Она знала о его любовнице и относилась к этому с пониманием. Он, в свою очередь, тоже деликатно относился к ее чувствам и требованиям, и это было всем понятно – они ведь из аристократии.

– Да, аристократы – изнеженный народ, – вмешался в разговор отец Марка Иосиф, который был в той же комнате. – В простонародье проще: муж побил жену, и все встало на свои места; и жена скажет: «Раз бьет, значит, любит».

– А разве бывает так, мама? – спросила Анжелика. – Как у Гриневич?

– Видимо, бывает… но редко, – задумчиво ответила бабушка Алла. – А впрочем, у нас с твоим отцом Паруйром уже давно платонические отношения. Только по другой причине – дурак он, любит русские юбки.

– Да я знаю, все это знают, – махнула рукой Анжелика.

– Я заметил, он у вас любит кататься в трамвае по городу, и не один, – подсмеивался Иосиф. Он, как всегда, лежал на диване и читал газеты. Как лектор-историк, он должен был прочитать невероятное количество газетных статей, чтобы быть в курсе последних директив Коммунистической партии Советского Союза.

Когда Марк гостил у своего любимого дяди Люсика, он, конечно, спросил его о платонических отношениях, ведь в представлении Марка дядя знал все на свете, и Люсику пришлось отвечать.

– Это слово связано с философом Платоном, который говорил о любви, основанной на духовных чувствах и разуме, а не на физическом влечении, – объяснил он. – Такие отношения могут быть важны, потому что они создают близость без лишних сложностей.

Люсик улыбаясь смотрел на Марка, а тот задумался.

– Понимаю, – сказал Люсик, – даже взрослым людям в этом непросто разобраться, а тебе и сравнивать не с чем. Но когда-нибудь и тебе, Марочка, придется решать эту задачку, которую задал нам Всевышний. Главное в этих вопросах – оставаться самим собой. И помни: нет ничего сложнее и разнообразнее отношений между мужчиной и женщиной, где смешиваются духовное и физическое – именно то, от чего рождается потомство.

Улыбка не сходила с лица Люсика, пока он раскрывал ребенку некие тайны бытия.

– Самый известный пример платонических отношений, – продолжал он, – это любовь итальянского поэта Данте Алигьери, автора «Божественной комедии», и Беатрис Портинари.

Люсик любил углубляться в интересные исторические факты и много рассказывать, особенно таким благодарным слушателям, как любопытный Марк, который, как слепой кутенок, «ко всему принюхивался и прислушивался».

– А вот какие строки известный поэт Александр Блок посвятил своей будущей супруге Любови Менделеевой, дочери знаменитого химика:

Стана ее не коснулся рукою,

Губок ее поцелуем не сжег…

Все в ней сияло такой чистотою,

Взор же был темен и дивно глубок…

Марк слушал, вылупив глаза, видимо что-то понимая; а Люсик смело продолжал открывать ему интимные человеческие тайны:

– В первую брачную ночь Блок сообщил молодой супруге, что считает физическую любовь недостойной их высоких чувств и близости между ними не будет. Не может же он, в самом деле, сближаться с ней так, как сближался с какой-нибудь падшей женщиной. Юная супруга была в ужасе. Она решила, что Александр ее разлюбил. Но Блок заверил девушку, что, наоборот, слишком любит ее, но она для него почти святая, воплощение Вечной Женственности. И предаваться плотским радостям с ней – кощунственно.

– А чтобы сблизиться с женщиной, с ней обязательно надо лечь в постель? – спросил Марк, который был немного осведомлен об интимных подробностях от дворовых ребят.

– Не обязательно, – заметил Люсик. – Впрочем, узнаешь когда-нибудь, сейчас это не так важно.

– А что важно? – спросил Марк.

Люсик, медленно и тяжело дыша, поднял свое тучное тело и достал с полки какую-то книгу.

– Это Ветхий Завет, – сказал он и стал читать: – «Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: „не ешьте ни от какого дерева в раю“?

И сказала жена змею: плоды с деревьев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.

И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.

И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел.

И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.

И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая.

И воззвал Господь Бог к Адаму и сказал ему: Адам, где ты?

Он сказал: голос Твой я услышал в раю и убоялся, потому что я наг, и скрылся.

И сказал Господь Бог: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?

Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел.

И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала? Жена сказала: змей обольстил меня, и я ела.

И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми… <…>

Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: „не ешь от него“, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей…

И нарек Адам имя жене своей: Ева, ибо она стала матерью всех живущих.

И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно.

И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят. И изгнал Адама и поставил на востоке у сада Едемского херувима и пламенный меч, обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни».

Люсик закрыл книгу и испытующе взглянул на Марка, ожидая его реакции.

– А я все понял, – сказал Марк.

– И что же ты понял? – спросил Люсик с хитрецой.

– Бог наказал Адама и Еву за любопытство, за то, что они поели плодов с заповедного дерева и поняли, что они нравятся друг другу голыми, без одежды. И он выгнал их, чтобы они не поели еще и плоды дерева жизни и не стали такими же богами, как Он.

– Ты совершенно прав, Марочка, – сказал весело Люсик, – Бог ревнивец и не хотел ни с кем делиться своей властью; как, впрочем, бывает часто и у нас, у людей.

– А я тоже, как поэт Блок, не хотел бы видеть мою девочку без одежды, Блока я понимаю. Хотя… если честно, – замялся Марк, – иногда мне нравятся красивые женские ножки, но если они в носочках.

– А без них? – от души рассмеялся Люсик.

– А без них не очень. Мне не нравятся их голые пальчики на ногах и их голые пятки.

– Чудесно! Чудесно! – восхищался Люсик. – Но хочу заметить, Марочка, что платоническую любовь мы испытываем не только в детстве, но и в старости. Отношение к женщине преобразуется в течение жизни – сублимация, как называл это великий психоаналитик Фрейд.

Кто такой Фрейд, Марк не стал спрашивать; впрочем, когда-то он уже слышал от Люсика и о нем. Ему все было понятно и без Фрейда. В этот день он полностью удовлетворил свое любопытство, вкусив плоды добра и зла от древа знаний своего любимого дяди.

3

В четырехэтажном доме с большим общим двором жили не только потомки высокородных сословий, но и представители низших слоев общества. В том же торце, где находилась квартира сестер Гриневич, жила сорокалетняя женщина по имени Клавка – так ее звали соседи. Ее квартира находилась в подвальном помещении, но была похожа не на комнаты в «подвале маленького домика в садике», где «трижды романтический Мастер», булгаковский герой, сочинял роман о Понтии Пилате; скорее, ее квартира напоминала саму Клавку или, вернее, кладовку, из которой были сооружены комнаты. И романы Клавка не писала, а работала где-то уборщицей и подрабатывала проституцией. Но это, конечно, нелегально – в советском обществе следовали моральному кодексу строителя коммунизма.

Клавка – настоящая пролетарка, вела себя уверенно, с достоинством; высокая, длинноногая крепкая баба, в которой нуждались такие же крепкие мужики. Она терпеть не могла шумливых детей и часто часами сплетничала с кем-нибудь во дворе, широко расставив ноги посреди площадки, где дети гоняли мяч.

Однажды мячик случайно полетел в ее сторону и попал ей чуть ниже пояса. Схватив его, она стала кричать, что ей попали в голову.

– Ха! Ха! У нее голова между ног, – засмеялся Сашка Балагуров, от которого мяч полетел к ней.

– А-а! Негодяй! У меня между ног воняет? – закричала Клавка, не расслышав его реплику. – А ты у меня там был?

Виталик Воеводин, боксер и один из самых бравых ребят, бросился спасать мячик и выбил его из рук Клавки. Но проворная, сильная баба успела поймать парня за шиворот и ударила кулаком по голове. Герой Виталик со слезами на глазах схватился за камень, но Клавка, прошедшая через грубость брутальных мужиков, периодически лежавшая под ними, не испугалась.

– Ну и что ты мне сделаешь? – поперла она на него, руки в боки, как танк.

Виталька был морально сломлен в этой схватке с бабой, прошедшей огонь и воду; его дядя разбирался с ней долго, беседуя о нравственности.

Сашка и другие дети были в восторге от этой перебранки, а для наблюдательного и любопытного Марка такие сцены были незабываемыми. Возможно, и «аристократки» Гриневич с ужасом наблюдали за этой сценой и слышали эти «светские беседы» со своей веранды.

Прямо над Клавкой, на первом этаже, жил другой экзотический персонаж по фамилии Ивко. Его фамилия украинского происхождения и образована от названия дерева ивы. Такое прозвище могло быть дано человеку гибкому, мягкому и задумчивому. Ивко был действительно задумчивым; образ плакучей ивы вполне подходил бы и ему, но он был далеко не гибким и тем более не мягким человеком.

Много лет назад Ивко женился на женщине с ребенком. Она любила его, а ее сын Валера был добрым и хорошим парнем.

Началась война, и Ивко ушел на фронт; он прошел весь путь до Берлина. Три дня в захваченном городе, когда советские солдаты бесчинствовали, грабя немецких жителей, Ивко знакомился с местными достопримечательностями и бытом и не участвовал в погромах, вызванных озверением от войны, смертей и психическими срывами советских бойцов. Он вел себя скромно, сдержанно; забрал у кого-то из местных жителей только швейцарские часы, которые, кажется, тот сам ему и подарил. Хотя после капитуляции Германии появлялись сообщения о массовых групповых изнасилованиях немецких женщин солдатами передовых частей Красной армии; а знаменитые кремлевские писатели, талантливые литераторы и сталинские холуи, писали, что «Час мести пробил!». Но Ивко в этом не участвовал, а даже делился своими продовольственными пайками с голодающими немецкими ребятишками.

После Победы он еще около года находился в Германии, а вернувшись домой к счастливой и любящей жене, устроился на работу.

В один прекрасный день празднования окончания войны – а такие вечеринки были частыми – кто-то в компании за столом сказал:

– Ну, закусываем, ребята, хватит пить.

– А что у нас есть на столе? – рассмеялся охмелевший Ивко. – В Германии свиньи питаются лучше, я своими глазами видел.

Никто тогда не понимал, почему в стране победителей опять наступил голод, но Ивко на следующий же день арестовали и приговорили к десяти годам лагерей.

Он вернулся через десять лет, отбыв в лагере полный срок день в день, злой и морально сломленный. Жизнь казалась ему теперь – да и люди тоже – чем-то бессмысленным. Он возненавидел всех, включая жену и ее сына.

Однажды ночью Марк, лежа на веранде, услышал крики с первого этажа, а затем Валерка, уже взрослый сын жены Ивко, хлопнув дверью подъезда, выбежал и исчез в темноте. Говорили, что Ивко поднял руку на жену, которая ждала его всю войну и все десять лет лагерей, и Валерий заступился за мать.

Вскоре Ивко остался один в трехкомнатной квартире. У него не было родных и друзей. Все ночи напролет он слушал по радио «Голос Америки», и с его веранды этот «Голос» разносился по всему двору и по всему району, где в это время слышны были лишь далекие гудки поездов или голоса ночных сверчков.

Лежа на своей веранде верхнего этажа, ночами Марк тоже слышал исходящий из квартиры Ивко «Голос Америки», плывущий как эхо над макушками деревьев. Заинтересовавшись этой радиостанцией, он попросил у дяди Якова, родного брата своей матери, маленький транзисторный радиоприемник «Спидола» и приноровился ловить «Голос» на коротких волнах. В этом азиатском регионе в ночное время поймать американскую радиостанцию было несложно, тогда как в столичных районах советского государства это было затруднительно, ведь станцию глушили спецслужбы: американцы, хотя и помогали СССР во время войны, снова считались врагами.

Это было время портативного транзистора и радиоприемника «Спидола», изобретенного латышами, а также время, когда в Ташкенте начали появляться телевизоры. Дядя Яков был одним из первых в городе обладателей телевизора и сам читал лекции по начертательной геометрии в учебной телевизионной программе. Однако его поведение продолжало удивлять соседку, Марию Федоровну Тальских, которая возмущалась его инфантильным, по ее мнению, увлечением голубями и бросанием камней на ее крышу, чтобы прогнать их в небеса.

Дядя Яков действительно любил животных, особенно голубей, и в то же время он был талантливым человеком и ведущим преподавателем института; но больше всего на свете дядя Яков любил свою жену. Тамара была красивой, умной, властной, похожей на Мэрилин Монро, знаменитую американскую киноактрису. Он полностью растворился в ней и в семейных делах. Прежде он больше посвящал свободное время сестре Анжелике и маме, но с появлением Тамары изменился; как сказано в «Евангелии от Матфея», в святом благословении Нового Завета, «оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью». Так оно и случилось. И это было прекрасно! Многие им завидовали. Хотя бабушка Алла и была рада счастью сына, она переживала, что он теперь принадлежит другой женщине, а не ей и Анжелике.

В доме Якова и Тамары всегда собирались известные, значимые люди: врачи, профессора, композиторы, ведущие педагоги. Тамара отличалась привлекательностью, умом и прекрасно готовила, она была искусницей в кулинарии, и у нее было «хобби», очень популярное среди советской интеллигенции, – собирать вокруг себя «полезных» друзей. Предпочтение оказывалось влиятельным людям, особенно врачам.

Хорошего врача было трудно найти в этой стране, где все были уравнены и различались не по таланту и умению, а по коммунистическим понятиям, как обстриженные кусты в парке. Поэтому врач Василенко из династии выдающихся русских врачей, оказавшихся в Туркестане по воле судьбы, был у них одним из самых обласканных друзей. Также в их круг входил будущий президент Узбекистана Акил Салимов, в то время еще молоденький декан политехнического института и уже видный партийный работник.

Тамара была музыковедом, и в их компании встречались знаменитые композиторы, которых Марк помнил еще с тех пор, когда ходил под стол пешком, а его годовалая сестричка Оля, дочь Якова и Тамары, ползала за ним по всем комнатам среди танцующих и веселящихся гостей.

Бабушка Алла и дед Паруйр – родители Якова – жили тихо в своей маленькой комнатке, не мешая им, молодым и полным надежд, гулять, наслаждаться жизнью, строить карьеру и свое будущее. Время было уже другое: ни войн, ни голода, ни сталинских репрессий – так называемая оттепель. Начинался период, когда коммунистическое общество могло вздохнуть. В их квартире собирался «бомонд», резко контрастирующий с социальным многообразием жителей четырехэтажки. Так, на последнем этаже жили две сестры Пензины. Да, снова сестры, но на этот раз не близнецы и далеко не потомки аристократов, а представители самого дна социального общества. Но, несмотря на это, они получили квартиру в престижном доме, что не удивительно: ведь за это боролись большевики в 1917 году.

Младшую звали Сонька, ей было лет тридцать пять, и у нее был на редкость хулиганистый сынок-подросток. А старшую сестру звали Нюська – та самая пьяница, которая, когда видела во дворе Иосифа, отца Марка, грозилась его изнасиловать, он ей очень нравился как мужчина. Сонька работала где-то уборщицей, и к ней постоянно таскались мужики ее же интеллектуального уровня, если понятие интеллекта здесь как-то применимо.

Сестры иногда били друг друга, и однажды ночью Марк слышал стоны, доносившиеся с их веранды. «А это Нюська Пензина огрела Соньку кочергой по животу», – рассказывал кто-то из соседей позже.

Ко всеобщему удивлению, Тамара однажды предложила Нюське убрать ее квартиру, и с хорошей оплатой. И это несмотря на разборчивое отношение Тамары к людям и стремление окружать себя лишь изысканным обществом. Нюська с радостью согласилась и взялась за дело, когда в квартире никого не было, работала с настроением и энтузиазмом, зная, что у нее будут деньги на выпивку. И каково было ее удивление и восторг, когда в чулане она обнаружила огромные бутылки с вишневой наливкой домашнего приготовления. Когда Тамара вернулась домой, ожидая увидеть чистую квартиру, она обнаружила Нюську сидящей в тазу с грязной водой, где та промывала тряпку. Нюська, счастливая, вся «в небесах», что-то напевала и терла пол в одном и том же месте.

– Ну и с какой головой я ее позвала делать уборку? – жаловалась Тамара Иосифу, отцу Марка. – Не могу себе этого простить!

А Иосиф смеялся от души, рассказывая всем эту историю.

Сын Соньки Пензиной, подросток Валерка, вместо того чтобы, как все нормальные люди, попадать в свою квартиру через подъезд и дверь, забирался с первого этажа на четвертый, лазая по всем верандам, словно обезьяна. Однажды Марк слышал, как он со смехом рассказывал дворовым детям:

– Залезаю домой, а мамка с кем-то опять в койке, и голые задницы сверкают туда-сюда.

– А что здесь смешного? – ужаснулся тогда Марк.

После того как Валерка поймал горлинку, оторвал ей голову, зажарил на костре и съел у всех на глазах, самые отпетые хулиганы района Первушка выглядели для Марка лордами в сравнении с этим подростком. Марк, естественно, предпочитал дружить с другими детьми, у которых вырисовывался хоть какой-то интеллект.

Одним из таких был Генка Афанасьев. Паренек славянского типа – беленький, с голубыми глазами, немного похожий на поэта Сергея Есенина. Таким он остался в памяти Марка. Интеллект Генки был не просто «хоть каким-то», а уникальным; Марк поражался его талантам. Генка прекрасно рисовал, делал какие-то фантастические чертежи, был невероятно изобретателен в детских играх и различных творческих придумках. Непонятно было, почему он так обожал все, что относилось к американской культуре, ведь информация об этой капиталистической стране была довольно скудной, да и нежелательной в стране развитого социализма. Но его яркое воображение и жажда познания били ключом.

Однажды он предложил Марку тайком сходить на «экстраординарную экскурсию», как он выразился, в «мертвецкую» – морг крупнейшего в Средней Азии медицинского института ТашМИ, основанного в 1920 году.

Морг располагался в отдельном здании на периферии территории всего медицинского комплекса и выглядел как загадочная кладовая. Студенты там практиковались, изучая трупы людей, замоченные в растворе формалина. Вход в кладовую с мертвецами не охранялся, и достаточно было вечером проникнуть на территорию комплекса через отверстие в окружавшем ее заборе.

Да! Детей влекло любопытство – та движущая сила познания, которая иногда приводит к глупостям, а иногда и к великим открытиям.

В сумерках сторож у центральных ворот не заметил, как два сорванца проникли в медицинский городок через дырку в заборе.

Они шли крадучись по узкой тропинке, вдоль которой росли высокие многолетние деревья; территория медицинского городка выглядела как Эдемский сад. Солнце уже скрылось где-то за невидимым горизонтом, но мягкие золотистые цвета еще ложились на листья деревьев. Цель вылазки ребят не гармонировала с этим спокойствием и умиротворенностью весеннего вечера.

Они подошли к моргу. Дверь была приоткрыта, а окна были с решетками и без стекол.

– Почему не заперта дверь? – спросил Марк.

– А кого там охранять? Мертвецы не убегут. И воровать их никто не станет, кому это надо? – рассудил Генка.

Марк поднялся на цыпочки и заглянул в окошко. У него закружилась голова, и к горлу подступила тошнота. Сразу он не понял причину, но потом догадался, что смотрит на труп, лежащий на столе прямо перед окном, в которое он заглядывал. Это было не все человеческое тело, а часть, срезанная в том месте, где заканчивалось туловище. В срезе были видны кишки и другие внутренности.

У лежавших на других столах трупов также отсутствовали некоторые части тела. В ванне Марк успел заметить две отрезанные головы.

Запах был непривычным, напоминающим уксус. Марк любил запах уксуса, который бабушка Алла использовала для армянских маринадов, но этот был с примесью химических веществ, резким, неприятным и стойким.

У него помутнело в глазах, и мурашки забегали по всему телу, как однажды на высокой скале над пропастью, откуда он не мог слезть. Марк отвернулся от окна и решительно сказал:

– Нет, Генка, я туда не пойду.

– Да не бойся ты, мертвецы не кусаются, – рассмеялся друг. – Они безвредные. Вот когда мой папка пьяный и живой приходит домой – вот это опасно! А эти… – И он махнул рукой. – Ну, я все же зайду туда.

Марк больше не смотрел через окно, трусил, а Генка все не возвращался из мертвецкой. Марк испугался: «Как же я помогу ему, если какой-нибудь мертвец оживет и схватит его?» И Генку жалко, и страшно, и дыхание сперло. «Черт их знает, этих мертвецов! – думал Марк. – Кто они? На что способны? Что они делают после смерти? У многих даже частей тела нет». Ему была понятна жизнь, которая недавно вторглась в его сознание и душу – это, казалось, навсегда. Но что такое смерть – это ему было непонятно.

Генка наконец вышел из мертвецкой с взъерошенными волосами и выпученными глазами от увиденного.

– Вот это да! Вот это страх божий! – восклицал он без конца под впечатлением от общения с покойниками. – И запах в носу какой-то… ужасный, и никак не уходит.

Дети, испуганные, быстро направились к выходу, поскольку уже стемнело и нигде не светили фонари. Хотя небо все еще находилось в светлой дымке севшего солнца и немного освещало тропинку. Но мальчикам было действительно страшно, ведь на территории городка не было ни души, кроме них и покойников, которые, впрочем, тихо пребывали в своем пространстве и никому не мешали.

Когда путешественники подошли к своему дому, дворовые дети сидели у костра, как бывало обычно по вечерам, и о чем-то мирно ворковали. Два героя пристроились к ним, и когда родители Марка стали его искать, он оказался среди послушных дворовых деток, а их экстраординарное путешествие осталось в тайне.

Да, Генка всегда придумывал что-нибудь небывалое, увлекательное. Однажды он прочитал детскую книгу Николая Носова «Приключения Незнайки и его друзей», и у него родилась новая идея. Дело в том, что персонажи этой сказочной повести Винтик и Шпунтик придумали и построили автомобиль и ездили на нем. Генка решил соорудить машину, похожую на описанную в книге. Он рассказал об этом Марку.

– Но что в этих историях для маленьких детей тебя так привлекло? – спросил Марк.

Тогда Генка принес Марку книжку и стал читать:

«Механик Винтик и его помощник Шпунтик были очень хорошие мастера. <…>

Однажды Винтик и Шпунтик никому ничего не сказали, закрылись у себя в мастерской и стали что-то мастерить. Целый месяц они пилили, строгали, клепали, паяли и никому ничего не показывали, а когда месяц прошел, то оказалось, что они сделали автомобиль.

Этот автомобиль работал на газированной воде с сиропом. Посреди машины было устроено сиденье для водителя, а перед ним помещался бак с газированной водой. Газ из бака проходил по трубке в медный цилиндр и толкал железный поршень. Железный поршень под напором газа ходил то туда, то сюда и вертел колеса. Вверху над сиденьем была приделана банка с сиропом. Сироп по трубке протекал в бак и служил для смазки механизма. Такие газированные автомобили были очень распространены среди коротышек. Но в автомобиле, который соорудили Винтик и Шпунтик, имелось одно очень важное усовершенствование: сбоку к баку была приделана гибкая резиновая трубка с краником, для того чтобы можно было попить газированной воды на ходу, не останавливая машину».

– Так это же сказка, фантазия, – рассмеялся Марк. – Мама читала мне эту книжку в детстве.

– Ну не скажи, – возразил Генка. – Фантазия, говоришь? А если сделать такой же автомобиль, только с двумя сиденьями? Использовать детали от моего велосипеда: колеса – они небольшие, педали, цепь, шестеренка. Приделать моторчик. Ручной тормоз будет контролировать передние колеса. У моего папы в кладовке лежит совсем новенький велосипед, который он купил для меня. А ты свой старый принесешь, снимем с него еще два колеса.

– Ходить в гости к покойникам интереснее, чем то, что ты придумал, Гена, – подтрунил Марк.

Тогда Генка на следующий же день нарисовал внешний вид детского автомобиля, составил чертежи во всех деталях и показал их Марку. Это напоминало игрушечное средство передвижения, состоящее из корпуса, рамы, ходовой части и рулевого управления.

– Корпус будет из дюралюминия, – объяснил он.

– А что такое дюралюминий? – поинтересовался Марк. – Это тоже железо?

– Это легкий и прочный сплав алюминия и каких-то еще металлов. Из него делают самолеты. Превосходный материал!

– А где мы достанем его?

– В Шумиловском городке. Там кладбище самолетов.

Это был жаркий летний день, когда изобретатели проникли на свалку, где хранились отработанные части самолетов. Солнце так пекло, что дотронуться до любого металла было невозможно. Дети сняли одежду, чтобы обернуть ею ладони и нести куски раскаленного дюралюминия, которого было там в изобилии – любой формы и размера.

Любопытный Марк то и дело задавал вопросы:

– А этот кусок от какой части самолета?