Читать книгу Утиль - - Страница 1

Посвящается Жене

С любовью! ~

12 ноября, 2007 год. Лондон.

«Человек – это всего лишь мусор. Органика, подлежащая утилизации. Всё, что остаётся после нас, – это воспоминания, да и те со временем превращаются в пыль.»

Я перечитал эти строки и почувствовал, как по моей спине пробежал холодок, а живот неприятно сжало. Бумага пахла сыростью и чем-то металлическим, будто её держали рядом с ржавчиной.

Записка пришла в сером конверте без обратного адреса и имени отправителя. Внутри ещё была фотография, чёрно-белая, размытая, но достаточно ясная, чтобы разглядеть фигуру человека, привязанного к металлическому стулу. За ним возвышался пресс – огромный, промышленные масштабы.

Соня сказала, что это чья-то больная фантазия, розыгрыш или, на худой конец, подстановка, хотя я видел, как её губы нервно сжимались.

Но я слишком хорошо знал Лондон – его тёмные переулки, заброшенные фабрики, его гнилую прокладку. Я знал, что иногда самые жуткие истории начинаются вот так: с намёка, шёпота, с фотографии.

Мы ещё не знали, во что ввяжемся, но я чувствовал – это только начало.

Глава 1. Конверт

Утро было туманным, Лондон снова прятал свои очертания под серым маревом, когда в почтовом ящике мы обнаружили конверт. Сквозь мутное кухонное стекло окна в нашей квартире на Бейкер-стрит 223B я видел лишь очертания прохожих – чёрные силуэты, растворяющиеся в молоке дыма и влаги.

Соня сидела напротив меня за столом, на котором уже второй час пыталась разобраться с кипой бумаг. На ней был её неизменный строгий костюм, который она предпочитала любой другой одежде, её шляпа лежала рядом, а перчатки были аккуратно сложены у чашки чая. Она хмурила брови и, как обычно, кусала и мусолила языком кончик простого карандаша.

– Грей, – наконец произнесла она по-русски, медленно, чтобы я понял, – «Дело пахнет бедой».

Я улыбнулся.

– Беда у нас, Соня, ежедневный гость или, когда нет дел или твоего любимого шоколада. Или же когда твой любимый мистер Шерлок Холмс не знает, что делать. Ты конкретизируй.

Она закатила глаза и ткнула пальцем в фотографию.

– Вот это. Смотри внимательно. Видишь фон? Там не просто какой-нибудь левый или правый пресс, там вывеска на стене. Полустёртая. «Weston Recycling Ltd». Я проверила, такая компания существовала. Лет десять назад, её закрыли из-за долгов, но здание до сих пор стоит на окраине.

Я придвинул фото ближе, щурясь и надевая очки. И действительно – за фигурой на стуле угадывались буквы, ободранные и тусклые.

– Чёрт побери… – пробормотал я, проводя пальцем по фото. Пыль осталась на коже. – Значит, это не постановка?

Соня откинулась на спинку стула, поджала губы и тихо сказала:

– У нас в России говорят: «На всякого мудреца довольно простоты». Возможно, что я действительно сглупила, назвав данный случай чей-то глупой шуткой или неудачной постановкой… Дело, всё-таки, может оказаться действительно серьёзным. Может, это чья-то игра. Но если я всё-таки права по поводу шутки – кто-то уже сидит там, в этом стуле. Мне не по себе, Грей.

Я усмехнулся, но внутри у меня всё неприятно сжалось.

В этот момент в дверь без стука, что было очень странно, вошёл наш друг инспектор Джордж Рид. Вечно рассеянный, с добрыми зелёными глазами – он любил нас двоих как родных или как двух своих детей.

– Доброе утро, ребятки и сыщики! – заявил он, нечаянно хлопнув дверью так, что стекло задребезжало. – Мне тут ваши «игрушечки» переслали.

Он вытащил копию той же самой фотографии и кинул её на стол.

– Поступило сразу в Скотленд-Ярд. Анонимное письмо, только без этой милой записочки про человека-мусор.

Соня подняла брови.

– О, значит, кто-то играет с тобой и с нами одновременно. Симпатичный малый, и вкус у него ничего! Не правда ли, Грей?

Она взяла обе фотографии и стала их рассматривать. Я кивнул, соглашаясь с её мнением.

– Выходить, он рассылает «приглашения», и как я вижу, не только нам. – Я повернул голову в сторону Джорджа.

Тот стал серьёзным, убрал руки в карманы и тяжело выдохнул.

– Я знаю вас, ребята, и если ваша чуйка подсказывает, что всё гораздо серьёзнее, то, как правило, это действительно так. Так вот: официально мне приказано не поднимать шум – у нас и так слишком много маньяков на страницах газет – но неофициально… – Он понизил голос и слегка наклонился к нам, – так что если решите копнуть глубже, держите меня в курсе, хорошо?

Соня хитро прищурила свои карие глазки и сказала:

– То есть ты просишь нас работать тайком?

– Я вас прошу не делать глупостей, мисс.

Она засмеялась, но её смех был сухим.

– Я сама всегда решаю, что глупо, а что нет.

Я посмотрел на них обоих и понял, что мы уже в деле.

Глава 2. Фабрика «Weston Recycling Ltd»

Мы отправились туда вечером, а если быть точнее, то только я и Соня. Так было безопаснее: меньше глаз, меньше шансов привлечь внимание.

Лондонский вечер пах гарью и влажной землёй. Осень в этом городе всегда была одинаковой – слякотной, мутной и словно покрытой налётом серой пыли. Ветер гнул деревья, срывая с них их последнюю красоту, дождь не щадил ни людей, ни сам город, который в скором времени собирался уснуть.

Мы шли молча, каждый думая о своём, но оба держали глаза и уши на стороже. Наш путь лежал на восточную окраину, туда, где застыли в тумане целые кварталы заброшенных фабрик. Я, сын Лондона, помнил эти места ещё с детства, когда с мальчишками играли в пиратов или в искателей приключений. Сырая кирпичная кладка, заросшие бурьяном дворы, окна с выбитыми стёклами – город здесь был похож на труп, который забыли похоронить.

– Мрачновато, – пробормотала Соня, натягивая чёрные перчатки. – Как будто весь район ждёт своей утилизации.

Я усмехнулся.

– Подходящее место для наших друзей.

Она глянула на меня из-под шляпы, её карие глаза блеснули в свете фонаря.

– Мой англичанин умеет шутить, только вот шутка – слишком близка к правде. Ты что, действительно считаешь, что всех нас стоит утилизировать?

– По крайней мере, полгорода этого ждут, – вздохнул я.

– Или полдома, – она натянула шляпу на глаза. – Но серьёзно, разве мы действительно настолько плохие, что нас стоит утилизировать?

– Скорее всего, наоборот, – пожал я плечами.

А вообще, какая разница – плохой ты или хороший, разве это даёт кому-то право убивать друг друга, а если брать наш случай, то утилизировать? Соня всегда говорила, что плохих людей не бывает, бывают только сложные характеры и судьбы. Но даже самый плохой в нашем человеческом понимании человек с кем-то да мил, добр, ласков и нежен, просто мы так озабоченны своими делами и нежеланием понять друг друга, что не можем поставить себя на его место. Значит, мы тоже все по-своему эгоисты.

*****

Мы дошли до фабрики. Огромное здание из красного кирпича возвышалось над пустырём, представляя собой монументальное, но удручающее зрелище. Её стены, сложенные из массивных, выцветших красных кирпичей, казались живыми, покрытыми слоям времени и запустения. Местами кирпич был выкрошен, обнажая более светлую сердцевину, а где-то наоборот, потемнел от вечной сырости, приобретая землистый, почти чёрный оттенок.

Крыша, некогда, вероятно, ровная и функциональная, теперь провалилась в нескольких местах, обнажая почерневшие от времени деревянные стропила, которые, казалось, вот-вот последуют за ней. Фасад здания был испещрён следами былой жизни и нынешнего забвения.

Окна, когда-то, возможно, наполненные светом и движениям, теперь представляли собой зияющие, пустые глазницы, пытающиеся найти хоть какую-то радость в свои последние дни. Они смотрели на нас с печалью и какой-то скрытой нежностью, будто бы были рады двум человечкам, пришедшим к её воротам, и вспоминали прошлых людей, входящих и выходящих в неё и из неё. Но сейчас только ветер. Ветер и листья. Никаких людей, никаких эмоций. Ничего.

Большинство из окон были разбиты, осколки стекла тускло поблёскивали на земле, словно затаившиеся слёзы. Те же, что уцелели, были покрыты толстым слоем пыли и паутины, что можно было на них нарисовать что угодно пальцем, делая их непроницаемыми и таинственными.

По стенам, словно вены на стареющем теле, расползалась мохнатая ржавчина. Она начиналась у основания, где влага пропитала кирпич, и поднималась вверх, оставляя за собой оранжево-коричневые разводы. Эта ржавчина придавала зданию вид чего-то древнего, почти мифического, словно оно было выковано из самой земли и времени.

На воротах висела табличка, почерневшая от времени: Weston Recycling Ltd.

– Совпадение? – тихо спросила Соня у самой себя. – Точно такое же название, как и на той фотографии.

– Возможно и совпадение, – кивнул я, – но слишком большое, чтобы быть им.

Ворота держались на одной петле, и я с трудом оттолкнул их плечом. Скрип эхом прокатился по пустырю.

Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то тяжёлым, металлическим, будто воздух был настоян на железе. Мы вошли. Фабрика внутри была похожа на храм, только вместо прекрасных образов и белого мрамора были металл и бетон. Высоченные потолки терялись во тьме, а сотни ржавых труб, балки и подвесные цепи, изредка дрожали от сквозняка. Где-то наверху капала вода, и каждый капельный удар отдавался в ушах, будто метроном.

– Уютное место для свидания, – пробормотала Соня, освещая фонариком, ржавые трубы и потолок, где свет полностью растворялся.

– Надеюсь, что у тебя никогда не будет жениха с такими вкусами, – ответил я, осматриваясь вокруг.

Она улыбнулась уголками губ, но её глаза оставались настороженными.

В дальнем углу возвышался пресс. Большая, почти монолитная конструкция из металла, покрытая ржавыми пятнами, похожими на приправу для курицы. Обычно такие громадины превращали горы мусора в аккуратные кубы среднего размера. Казалось, что стоит нажать кнопку – и она оживёт, начнёт с хрустом и нескрываемым аппетитом давить и жевать всё, что или кто окажется внутри.

Соня присела на корточки, осматривая пол у подножия машины.

– Сюда кто —то приходил недавно. Смотри. Следы!

Я посветил фонарём: отпечатки ботинок в пыли. И действительно – свежие, не больше пары дней.

– Значит, это место не совсем заброшенно, – сказал я, продолжая осматривать всё вокруг. – Кто-то навещает его регулярно.

И тут я увидел: на стене, прямо рядом с прессом, висел белый лист бумаги. Совсем новый, словно прикреплённый недавно. Я подошёл ближе, ощущая, как сердце начало биться сильнее, а горло сжалось, будто кто-то невидимый сжал пальцы у меня на шее. На нём крупными печатными буквами было написано:

«Вы пришли посмотреть, как мусор превращается в утиль?»

Соня медленно встала. Её дыхание на секунду прервалось.

– Он или она знает, что мы здесь. Но кого он или она превращает в утиль?

Я почувствовал, как по моей бледной коже решили устроить марафон мурашки, а мой мозг не хотел давать ответ на её вопрос. Мы были не одни.

Мы оглянулись. Тишина. Только гул и стон пустого здания и капли воды, которые падали на пол, словно это были невыплаканные слёзы ностальгии забытой фабрики. Но я отчётливо ощущал – кто-то наблюдает. Издалека, просто смотрит, скалит зубы, придумывает план.

Соня тихо шепнула:

– В России говорят: «У страха глаза велики», но что-то мне подсказывает, что глаза здесь не только у страха или у нас…

В висках застучало так громко, что я едва расслышал её шёпот.

Она стала светить вглубь, в темноту, пытаясь хоть что-нибудь или кого-нибудь разглядеть в ней. Но бесконечные и длинные коридоры просто-напросто поглощали свет, создавая серое свечение.

Я сжал фонарик сильнее и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время хочу уйти с места расследования.

– Давай уйдём отсюда? – пробубнил я своими побелевшими губами.

Соня кивнула и нахмурилась.

– Да. Пожалуй, ты прав, англичанин.

Мы направились к выходу, не переставая светить по сторонам и прижиматься друг к дружке.

Ветер. Он сразу же подул нам в лицо, когда громадные ворота с громким стоном и скрипом, словно хрипом старого человека, вновь открылись. По сравнению с фабрикой Лондонские улицы казались как-то безопаснее и дружелюбнее, хоть ты и не знал, чего от них ждать.

Я вдохнул воздух полной грудью и поспешил убраться от этого места, в котором обитает кто-то или что-то. Соня пошла за мной. До нас донёсся протяжный стон ржавой фабрики, будто бы ей было жаль, что мы так скоро её покидаем.

«До скорой встречи, фабрика!» – мысленно подумал я, с тоской глядя на это здание из уже почерневшего от времени красного кирпича.

Эта прогулка осталась молчаливой. Но в тишине я слышал: этот кто-то ждёт.

Глава 3. Разговоры на Бейкер-стрит

Лондон ночью – как мой дед, который притворяется спящим, но на самом деле подслушивает каждое слово. Мы возвращались домой в тумане, и этот туман был настолько густым, что мне показалось, что его можно черпать ладонями и собирать в свой кармашек.

Соня шагала молча. Обычно она без умолку что-то говорила – цитаты, пословицы, шутки, подколы – да всё, что угодно! Но в этот раз её молчание резало сильнее любого звука.

– Думаешь о том листке? – спросил я мягким, заботливым голосом.

– Конечно. – Она кисло пожала плечами. – Он знал, что мы туда придём. Значит, это всё было специально.

– Заманивание.

– Да. – Она криво усмехнулась. – Я бы даже сказала: «Сам в капкан полез – не вини охотника».

– Отличная перспектива, – заметил я. – Спасибо, стало намного легче!

Она хмыкнула и наконец-то улыбнулась уголком губ.

*****

Когда мы вошли в нашу квартиру, то сразу же ощутили тот уют, который может подарить только собственный дом после холодных улиц (и непонятных заброшенных фабрик, где людей привязывают к стульям и фотографируют у гигантского мусорного пресса). Я снял пальто, кинул шляпу на крючок и начал разжигать камин. Пламя зашипело, и комната наполнилась мягким оранжево-красным светом и приятным запахом дыма.

Соня сняла перчатки, аккуратно положила их рядом со шляпой и устроилась на кресле, поджав под себя ноги, как кошка передние лапки. Она всегда умела придать себе вид то деловой дамы, то озорной девчонки. На моё удивление, хмурое выражение её лица исчезло, заменившись на безмятежность и уют.

– Ты серьёзен как грозовая туча, – сказала она, глядя, как я наливаю себе виски. – Вот что мне в тебе нравится – всё воспринимаешь слишком близко.

– А ты предпочитаешь относиться к фабрикам смерти с юмором? – скептически поинтересовался я, делая глоток алкоголя.

– Иногда смех – единственное оружие, – отрезала она.

Я подал ей чашку чёрного чая. Она взяла её, не глядя на меня.

– Спасибо. А скажи, Грей, – произнесла она после паузы, – ты веришь, что человек – это всего лишь мусор?

Я нахмурился, опускаясь в своё кресло.

– Что за странный вопрос?

– А не странный! – возразила она, делая глоток чая. – Ты сам читал – «органика, подлежащая утилизации». Гадко звучит, но… Ведь в чём-то это правда. Мы живём, умираем. И в конечном итоге, всё разлагается в земле, вернее тело. Мы – пыль.

Я задумался. В камине треснула щепка, огонь бросил отблески на её лицо – слишком детское для её лет, с родинкой на левой щеке. Вообще у неё на лице было много родинок, она даже как-то пыталась показать мне их всех, не зная, то ли гордиться ими, то ли ужасаться.

– Разница лишь в том, что смерть естественна, а утилизация – это насилие, – пояснил я, переведя свой взгляд на огонь. – И делать её своими руками – значит, поставить себя выше людей и природы.

Она усмехнулась.

– «поставить себя выше людей и природы» … Ты прям как профессор философии.

– А ты? – прищурился я, бросая ей вопрос на вопрос.

Она сделала новый глоток чая, прежде чем тихо сказать:

– В России есть пословица: «Не рой другому яму – сам туда попадёшь». Вот я и думаю: тот, кто считает людей мусором, однажды сам превратиться в мусор?

Я посмотрел на неё.

– Ты боишься?

– Да, очень. – Она ответила неожиданно честно. – Я боюсь потерять тебя.

Я рассмеялся, стараясь снять напряжение.

– Ну, видишь, у нас полная и непротиворечащая взаимность! Но в отличие от тебя я не драматизирую.

Она стукнула меня кулаком по колену, заставив охнуть и засмеяться ещё громче. Её брови сошлись вместе, создавая ей вид недовольной кошки, которой решили погладить пузико без её разрешения.

– Ух, англичане! У вас всё через юмор!

– Иначе мы бы давно сошли с ума в этом городе.

Мы замолчали. За окном слышались редкие гудения машин, крики людей и отдалённый звон трамвая. В комнате пахло дымом, чаем и едва уловимым ароматом её духов.

– Знаешь, почему я стала сыщиком? – Вдруг спросила она.

Я пожал плечами.

– Нет. Хотя догадываюсь: твой любимый Шерлок Холмс.

Она улыбнулась широко, по-детски.

– Конечно Холмс!

– Я так и думал. – перебил её я, закатывая глаза.

Она усмехнулась.

– Я в подростковом возрасте зачитывалась его рассказами. И думала: «Хочу быть как он: умной, холодной, смелой» … Только у меня не выходит быть холодной, уж слишком я… – Она пожала плечами. – Эмоциональная.

– Это не минус Соня. – Возразил я, хмуря брови. – У тебя эмпатия, а это то, чего не хватает многим людям! Даже мне.

– Ха! – Она рассмеялась. – А я всегда думала, что она у тебя есть и ты чувственная машина!

– Машина, которая любит клубнику, – заметил я. – И не умеет готовить.

Она кивнула.

– Это правда. Ты даже тосты сжигаешь!

Мы оба рассмеялись.

– А вот в России мужчины должны уметь готовить, чтобы не получить люлей от тёщи, – сказала она, хитро прищурившись. – Ты бы не выжил.

– Хорошо, что я живу в Англии и не имею никаких тёщ!

Она откинулась на спинку кресла, устремив взгляд в потолок.

– Но я всё равно думаю о том человеке на фотографии. Привязан к стулу, перед ним пресс… Ужасно!

Я посмотрел в огонь.

– Было бы хуже, если он видел, как других превращают в «куб». Это психологическая пытка.

– Чувство безысходности, – нахмурилась Соня. – Мы должны его или её остановить! Но только вместе – я не позволю тебе рисковать одному!

Я улыбнулся. Иногда она напоминала мне какую-то гиперопекающую мать, но это был один из её способов проявления любви и заботы.