Читать книгу Мост через зиму - - Страница 1

Мост через зиму.

Глава 1

Суббота тянулась бесконечно. Он сидел в кресле, и каждая минута казалась отдельной вечностью, отлитой в свинец. Тиканье настенных часов, подаренных когда-то на двадцатипятилетие, не отсчитывало время, а вбивало его в пространство комнаты. Тук. Еще один миг, который нечем заполнить. Тук. Еще одна частица бытия, прожитая впустую.

Он поднялся, ноги слегка заныли – возраст. Подошел к окну, отодвинул тюлевую занавеску. Мельком взгляд упал на электронные часы на тумбе под телевизором: 19:20.

Странно. Казалось, целую вечность назад он уже подходил к этому же окну, и тогда часы показывали 19:10. Всего десять минут. Десять минут, которые растворились в вате безмыслия, не оставив ни следа, ни ощущения.

За окном медленно, величественно падал снег. Крупные, пушистые хлопья кружились в свете фонарей, ложились на крыши припаркованных машин, на плечи прохожих. Мир был завуалирован мягким, бесшумным движением. Под фонарем шла пара, молодые, она смеялась, запрокинув голову, а он пытался поймать снежинки на рукав. Чуть дальше женщина вела за ручку ребенка в ярком синем комбинезоне. Малыш пытался ловить снег ртом и спотыкался о собственные валенки.

У него внутри что-то неровно и тупо сжалось. Тоска. Она была не острой, не кричащей. Это была знакомая, обжитая тоска, как старый, вытертый до дыр халат. Она заполняла все пространство тихой квартиры, впитывалась в обои, в книги, которые он перестал перечитывать, в кухонную утварь, ждущую своего часа, чтобы накормить одного человека.

Он положил ладонь на холодное стекло. Там, снаружи, кипела жизнь – пусть маленькая, будничная, но жизнь. А здесь, внутри, было стерильно и тихо. Работа-дом, дом-работа. Маршрут, отточенный годами, как колея. Лица коллег, разговоры о погоде и политике. Пустой холодильник, который ленишься заполнять, потому что нет смысла готовить для себя. Вечерние новости, которые уже не новости, а фон. Звонок взрослой дочери раз в неделю, короткий, вежливый: «Как ты, пап? У нас всё хорошо. Целуем. Да, обязательно как-нибудь приедем».

«Как-нибудь». Это слово повисло в воздухе его жизни легкой, невесомой паутиной, которая тем не менее опутывала по рукам и ногам.

Одиночество не было внезапным горем. Оно пришло тихо и незаметно, год за годом, как этот снег за окном. Сначала ушла жена – не со скандалом, а с тихим, окончательным «мы чужие люди». Потом дочь выросла, построила свою жизнь в другом городе. Друзья как-то растворились, у каждого свои заботы, свои колеи. А он остался здесь. С собственной тенью за спиной и с ощущением, что главное уже где-то прошло, случилось без него, а он недоглядел, пропустил.

Выхода не было. Он искал его не раз – в начале, когда пустота только начала образовываться. Пробовал хобби – купил краски, пытался рисовать. Получилось плохо и неискренне. Записался в бассейн – плавал аккуратно, от бортика к бортику, глядя в синюю плитку дна. Даже думал завести собаку, но испугался ответственности, этой ежедневной потребности другого существа. Страшно было обжечься, страшно было вложиться и снова остаться одному. Проще было ничего не менять. Безопаснее.

Снег за окном становился гуще. Фонари уже не освещали, а лишь подсвечивали плотную, колышущуюся пелену. Мир сузился до размеров окна. Люди разошлись по домам, в тепло, к своим. На улице теперь были только ветер да падающая белизна.

Он вздохнул, и его дыхание записало на стекле мутный кружок. Внутри кружка мир стал расплывчатым, неясным. Он медленно, почти неосознанно, поднес палец и провел по холодной поверхности. Одинокую, кривую линию. Потом еще одну. Через минуту на стекле, запотевшем от его дыхания, проступал неумелый рисунок: корабль с парусом. Такой, каким он рисовал в детстве.

Он отдернул палец, смущенный сам перед собой. Глупость. Детские глупости пятидесятилетнего мужчины.

Но что-то внутри, глубоко и тихо, шевельнулось. Не надежда – нет. Слишком рано для надежды. Скорее, смутное, забытое воспоминание о другом себе. О том мальчике, который мог часами мечтать у окна, глядя на дождь или снег, и в его голове рождались целые миры, полные приключений. Этот мальчик не боялся будущего, потому что оно было бескрайним и полным возможностей.

Он посмотрел на свои руки – на жилы, на начинающуюся пигментацию, на след от давней травмы. Те же самые руки когда-то лазали по деревьям, собирали модели кораблей, держали за руку маленькую дочь.

Снег продолжал падать. Бесконечно, терпеливо, замазывая все краски мира одним цветом, но под этим белым покрывалом все еще существовали и улицы, и дома, и другие жизни.

Он отошел от окна. Тоска не ушла, она осталась, тяжелым, но привычным грузом на плечах. Но в тишине квартиры теперь помимо тиканья часов было еще что-то. Легкий, почти невидимый след на стекле. Корабль. Глупый, детский, растаявший уже через несколько минут.

Он не нашел выхода. Выхода, может, и не было в этой комнате. Но он нашел след. След от пальца на стекле. И этого, в этот бесконечный вечер, под мерный шепот падающего снега, было пока достаточно. Достаточно, чтобы сделать следующий шаг от окна – не назад, в кресло, а на кухню, чтобы налить себе чаю. Просто чаю. Горячего. И пока он ждал, пока закипит чайник, он стоял и смотрел в темное окно кухни, за которым тоже кружился снег, и думал, что завтра, может быть, выйдет прогуляться. Просто пройтись. Посмотреть на город, укрытый белым. Ничего не решая. Просто выйти из колеи.

Глава 2

Он вышел на следующий день. Не сразу утром, а после долгого внутреннего сопротивления, уже под вечер, когда зимний день начал угасать, окрашивая снег в синеву.

Воздух был холодным, острым, обжигал легкие. Снег скрипел под ботинками, оставляя первые, единственные следы на нетронутом тротуаре его тихой улицы. Сначала было даже хорошо. Движение, холод, чувство небольшой цели – «просто идти». Он шел к центру, к маленькому скверу, где обычно ставили елку.

И город обрушился на него. Не тишиной, а громкой, навязчивой жизнью, от которой он уже отвык. Сквер был полон людей. Горка, с которой с визгом скатывались дети. Очередь к латку с глинтвейном и жареными чебуреками – смех, возгласы, пар, струящийся из пластиковых стаканчиков в морозный воздух. Парочки, обнявшись, фотографировались у огромной, сверкающей гирляндами ели. Группа подростков дурачилась, кидаясь снежками. Молодая семья – папа нес на плечах смеющегося малыша, мама поправляла ему шапку, их лица светились общим, теплым счастьем.

Он остановился, словно упершись в невидимую стену. Он был внутри этой картинки, но отделен от нее толстым, звуконепроницаемым стеклом. Каждый смех, каждый взгляд, полный понимания, адресованный другому, каждый прикосновение – все это было не для него. Это было выставкой чужого счастья.

Вот прошла компания его ровесников, наверное, бывшие однокурсники или коллеги. Двое мужчин, трое женщин, все в хороших, добротных пальто. Они о чем-то горячо спорили, смеялись, один что-то рассказывал, жестикулируя, а другие слушали, кивали. У них было общее прошлое. И общее настоящее. У них были планы на сегодняшний вечер. Они шли не просто гулять, они шли куда-то вместе.

И его накрыло. Не просто тоской, а безумной, панической волной осознания. Она подкатила к горлу холодным комом, сдавила виски.

Выхода нет.

Мысль пронеслась не словами, а цельным, законченным знанием, от которого перехватило дыхание.

Друзья… Они не «растворились». Они ушли в свои семьи, в круговорот своих дел, детей, дач. Они забыли. Не со зла. Просто жизнь так устроена. Позвонить сейчас, смущенно сказать: «Привет, это я… Давно не виделись…» – это было бы жалко, неловко, это требовало бы усилий, на которые ни у кого нет времени. Да и о чем говорить? О пенсии, которая не за горами? О болях в спине? О новостях, которые и так все смотрят? У них есть живые, настоящие разговоры за ужином, ссоры и примирения, планы на лето. А у него есть тиканье часов в пустой квартире.

Семья? Дочь любит его, конечно. Но у нее своя жизнь, свой муж, свои друзья, своя карьера в другом городе. Ее визиты – это короткие, яркие вспышки, после которых тишина становится еще гуще, еще невыносимее. Он не хочет быть обузой, вечным напоминанием о долге, грустным пятном на фоне ее молодой, кипучей жизни.

Женщину? Кто захочет начинать что-то в его возрасте? С его багажом молчаливости, привычек, с этой тоской, которая сидит в глазах? Это не роман, это собеседование на вакансию «спутника жизни», и он уже проиграл его, даже не начав.

Он стоял, прислонившись спиной к холодному стволу голой липы, и смотрел, как мимо него течет река жизни. Шумная, цветная, теплая. Он был камнем на ее берегу. Обтесанным временем, холодным, никому не нужным.

Одиночество навсегда.

Это не было эмоцией. Это был приговор. Точный, окончательный, вынесенный самими обстоятельствами. Молодость ушла, чтобы не возвращаться. Здоровье потихоньку начинает сдавать. Работа когда-нибудь закончится пенсией, и тогда исчезнет последний рудиментарный смысл – вставать по утрам. Останется только бесконечная череда одинаковых дней в тихой квартире, за окном которой будет сменяться снег на дождь, дождь на листву, листва на снег. И он будет подходить к окну и замечать, что между 19:10 и 19:20 проваливается целая вечность.

Какое-то время он еще простоял, наблюдая, как зажигаются огни в кафе напротив. В окнах видны были силуэты людей за столиками, согретые светом и общением. Он отвернулся и пошел прочь. Не домой, а просто прочь от этого сквера, от этого сгустка чужого веселья, которое лишь подчеркивало его одиночество.

Он шел по темнеющим улицам, и снег снова начал падать. Тот же самый, бесстрастный снег, что падал вчера. Он залеплял глаза, таял на щеках, и было непонятно, снег это или что-то другое. Он не плакал. Слезы предполагают надежду на утешение, а у него ее не было. Было только тяжелое, ясное, ледяное знание.

Он добрел до набережной реки. Здесь было почти безлюдно, только редкие фары машин прорезали снежную пелену на мосту. Он остановился у парапета, глядя на черную, незамерзшую полынью, в которой отражались огни города. Там, в отражении, тоже кипела жизнь. Не здесь.

Руки в карманах похолодели. Он понимал, что нужно идти домой. Греть чай. Смотреть телевизор. Ложиться спать. Завтра на работу. Колея.

Но ноги не хотели двигаться с места. Они вросли в снег. Возможно, если просто стоять здесь достаточно долго, снег заметет его полностью, превратив в еще один безмолвный сугроб на набережной. Белый, анонимный, ничем не отличающийся от других. И это казалось не страшным, а логичным завершением.

Навсегда. Это слово звенело в нем, как колокол. Оно было таким же бесконечным, как эта река, как это падающее с неба белое молчание.

Он вздохнул, и пар от его дыхания растворился в общей зимней мгле. Он сделал шаг. Не к воде, нет. Просто шаг. Потом еще один. По направлению к дому. Не потому, что там было хорошо. А потому, что больше идти было некуда.

И в этом возвращении в свою клетку, под взгляды пустых стен, и заключался тот самый «навсегда». Без надежды на перемены. Без ожидания чуда. Просто существование, медленное и неотвратимое, пока хватит сил открывать дверь и смотреть на часы, замечая, как бесконечно тянутся десять минут между 19:10 и 19:20.

Глава 3

По дороге домой, мимо сияющего витринами супермаркета, он замедлил шаг. Рука сама потянулась к двери. В ярко освещенном зале было неестественно шумно и людно от субботних покупателей с полными тележками. Он прошел вдоль рядов, ничего не видя, пока не уперся взглядом в стеклянные стеллажи с алкоголем. Водка. Простая, без изысков. Он взял одну бутылку, тяжелую и холодную. Потом, уже у кассы, машинально добавил к ней батон белого хлеба и пачку соленых огурцов – что-то из глубин памяти, из сценариев давних, почти забытых посиделок.

Дома, в тишине, он поставил бутылку на кухонный стол. Звук стекла о пластик был громким и решительным. Он не стал искать рюмку, налил в простой граненый стакан, до половины. Выпил залпом. Огонь ударил в горло, разлился по грудной клетке, заставил кашлять и вытереть слезу, навернувшуюся на глаз. Вторая стопка пошла легче. Третью он уже потягивал, глядя в окно на темноту, откуда лениво падал редкий снег.

Тепло, тупое и милосердное, начало разливаться изнутри. Стены квартиры чуть поплыли, смягчились. Острая, режущая тоска превратилась во что-то тягучее, меланхоличное. И тогда пришли воспоминания. Не мысли, а картины, яркие, отрывочные, проносившиеся перед внутренним взором с кинематографической четкостью пьяного откровения.

Детский сад. Запах манной каши и акварельных красок. Он прячется в импровизированной палатке из стульев и одеял, ощущая себя первооткрывателем. И плачет, горько, безутешно, потому что мама ушла на работу. Острое, первое в жизни чувство покинутости.

Школа. Запах мела, мокрых шинелей в гардеробе. Драка за углом из-за ничего, с разбитой губой и вкусом крови – вкус победы, потому что противник сбежал. Первая двойка, спрятанный дневник. Взлет по канату в спортзале, когда весь класс смотрел снизу, – чувство полета и силы. И тихий ужас у доски, когда забыл выученное стихотворение, а учительница смотрит поверх очков.