Читать книгу Дочери белого дерева - - Страница 1

Тихий зелёный дворик, недосягаемая мечта для миллионов несчастных горожан, узников залитых бетоном парковок и домов-колодцев. Как это прекрасно: проснуться в комнате, выходящей окнами на кусты сирени и стройные рябиновые деревья, по которым уже гуляют предрассветные лучи, не кроваво-красные, а наоборот, аристократично бледные, когда небо с первыми крикливыми петухами выцветает, теряя краски, становится прозрачным и высоким. Оно медленно переливается в предметы, возвращая им жизнь и цвет, серые листья вновь становятся изумрудными и халцедоновыми, скромно приклоненные головки нарциссов – золотыми и жемчужными, блики на стёклах дома напротив – янтарными. Утро всегда приходит тихо, новый день крадётся на цыпочках по земле, выдавая своё присутствие только шорохом шин проезжающих автомобилей, которые обшаривают светом фар белую разметку на асфальте. В траве настраивают свои альты и виолончели кузнечики. Их мелодия, приходящая на закате, длится до самого утра, вознаграждая неспящих за умение слушать и наблюдать за природой.

Я иногда ночь напролёт не смыкала глаз, наблюдая происходящие с миром метаморфозы и замечая всё до мельчайших подробностей.

В два часа ночи и в четыре часа утра приходилось упорно бороться со сном, готовым наброситься буквально отовсюду. Он щипал уставшие глаза до красноты, втягивался в лёгкие вместе с воздухом, сковывал неподвижные мышцы, склоняя голову к подушке, прыгал с буквы на букву на страницах книги, которую я читала, разливал по всему телу непреодолимую слабость. Он обещал, уговаривал, искушал, нервной рукой вдовца закрывал веки, клялся, что несколько минут в его объятиях вернут бодрость и силы, чтобы продолжать сражаться с ночью, но неизбежно обманывал, добиваясь своего.

Иногда же книга настолько захватывала меня, что я могла забыть о времени и опомниться уже под утро, чтобы лечь в постель на пару часов, спасая осколки суточного режима. Многочасовое бодрствование заставляет человека осмыслить и прочувствовать одну простую вещь: сутки длятся кошмарно долго. Возможно, сознание с радостью сдаёт свой пост с наступлением темноты, потому что каждый момент бездействия возвращает человека к самому себе, когда он видит, что успел переделать, кажется, уже все возможные дела, а ночь всё не заканчивается. Бессонница будто переносит своих жертв на огромный вокзал, пустое пространство которого сжимает их до точки. Она растягивает время, позволяя секунде превратиться в час, а часу – в бесконечность. На этот вокзал не приходят поезда, и беднягам приходится подолгу бродить без цели в душном зале ожидания, переставлять с места на место чемоданы, мять в руках билеты, выглядывать в зарешёченные окна, подходить к кассам и к расписанию, поминутно поднимать взгляд на информационное табло, любоваться архитектурой, считать каменные плитки на полу и смотреть, чем заняты другие пассажиры. Стрелки часов будут медленно менять положение относительно друг друга, но это будет, пожалуй, единственным изменением в картине, если её захочет написать какой-нибудь художник.

Хотя, художник не вынес бы этой тоски, потому что ожидание убивает любое творчество, которое по своей сути является порывом, детищем аффекта, вспышкой магния в допотопном фотоаппарате. Вдохновение загорается и гаснет так быстро, что порой его присутствие осознаётся лишь впоследствии. Самое сложное – войти в эту дверь, пока сквозняк её не захлопнет, и пока за этой дверью что-то есть. Уловить и понять дуновение ветерка, расшифровать скрытое в нем послание, тайный код, пока он не растаял бесследно, как дымок, поднимающийся от сгоревшей спички.

Процесс творчества – это ограбление наощупь, попытка вынести из чужого дома всё ценное в потёмках, абсолютно ничего не видя. Малоопытные воришки в погоне за красивыми безделушками тащат оттуда много бесполезных вещей, цветных стёкол и меди, притворяющейся золотом. Оказавшись по ту сторону двери, они часто не могут разобраться и уносят фантик от шоколадной плитки вместо бесценных картин и мусор вместо драгоценностей. Красивые слова вместо глубоких мыслей. Форма вместо содержания. Но даже при таком раскладе творчество – это набег, это всплеск, когда волна бьётся о торец пирса, шлёпает по нему и отступает, а горячие солнечные лучи не успевают высушить то место, куда попали брызги, до нового удара. Каждый такой всплеск не имеет эффекта сам по себе, но все вместе они способны отшлифовать даже самый неподатливый камень, а хаотичные на первый взгляд удары камней друг о друга со временем преобразуют их до неузнаваемости. Из слов складывается текст, из мазков – картина, из стежков – вышивка, но процесс этот зачастую долгий и скучный, когда вдохновение уже сделало свою работу, и настала пора ремесленника.

Зал ожидания мог бы стать для творчества могилой, а цифровое информационное табло – надгробием с будничной эпитафией, увековечивающей торжество рутины и всего малого, вязкого, незначительного и полуразложившегося, но не будь его – не было бы всего остального. Нельзя всю жизнь гореть и никогда не сгореть дотла.

Когда я была подростком, то искренне презирала всё, что несёт впереди себя это «полу-», «недо-» и «при-», всё слишком слабое, тусклое, шаткое, приблизительное и неопределённое. Я знала, что живу один раз и что мне не удастся повторить эту игру, выучив правила наизусть. Став взрослой, я поняла, что, избегая нюансов и оттенков, я превратила мир в черно-белую фотографию и тем самым упустила (и упростила) очень многое, но, как это обычно бывает, еще какое-то время продолжала цепляться за прежние убеждения. Мне хотелось быть героем, рыцарем, но в мире без абсолютного злодея это было нелегко. Я просто повзрослела, но ощущалось это так, будто я предала саму себя, загнав себя в замкнутый круг из работы и домашних дел. Меня мучило какое-то невнятное чувство, ожидание бури, ведь нельзя всю жизнь тлеть и никогда не загореться.

***

Это случилось самым обычным утром самой обычной пятницы после очередной бессонной ночи с книгой. Я сидела на автобусной остановке, привычно полной народу, собираясь ехать на встречу с хозяином квартиры, которую я намеревалась снять, и вдруг поняла, что никуда сегодня не поеду. Никогда раньше мне не случалось передумать так внезапно, особенно после того, как решение уже было принято. Я не могла объяснить, что именно заставило меня отказаться от сделки, которая была выгодной для меня, никаких разумных причин я не находила. Снять жилье по приемлемой цене в центре города, пусть и с видом на голый двор, закатанный в асфальт, было большой удачей, граничащей со сверхъестественным везением.

Вскоре напротив затормозил автобус, и его блестящие двери с шипением разошлись. Я проводила взглядом людей, занимающих в салоне места, бережно водружающих на колени пакеты и сумки и отворачивающихся к окнам, чтобы полюбоваться видами. Автобус обдал остановку облаком выхлопных газов и скрылся в отдалении. На душе было тревожно, хотелось что-то предпринять, переиграть, исправить, я как будто оказалась не в том месте не в то время. Может, стоило позвонить хозяину квартиры и попытаться перенести сделку? Стремясь отвлечься, я огляделась. Удивительно, но дорога в обе стороны была на редкость пустынна, лишь светофор подмигивал поочерёдно то красным, то зелёным глазом, не сбиваясь с ритма даже в отсутствие машин, и эта размеренность меня немного успокоила. Я закинула на плечо рюкзак и встала. Домой не тянуло совершенно, погода стояла изумительная, хоть и прохладная. Я пошла по обочине, пиная по пути мелкие камешки, и через полчаса добралась до съезда, уводившего в поля и дальше к опушке леса. Ноги гудели. Солнце лениво выкатилось из-за линии горизонта. Огромное, красное, оно набухло, распространяя по небу горячечно-алое зарево. Выше поднималась розовато-жёлтая полоса, переходящая в утреннюю бледность рассвета. Облака переливались оттенками ежевики и апельсиновой цедры, они будто замерли, задремали, отбились от стаи, пролетевшей ночью и не оставившей следов.

Воздух был холоден и неподвижен. Погружённая в него природа казалась хрупкой и готовой в любой момент зазвенеть от чьего-нибудь неосторожного движения, как хрусталь или тончайший фарфор.

Вдоль узкой дороги с глубокой колеёй, испокон веков не знавшей асфальта, склонились травинки. Дорогой давно не пользовались, и робкая зелень густой щёточкой затянула колею. Кое-где среди подсохших комьев земли поднимались золотые подушечки первых весенних одуванчиков. Однако я оставалась равнодушна к красотам нового дня, настроение моё было отнюдь не праздничным. Я вообще не очень-то люблю праздники за их быстротечность и, глядя на мигающие огоньки на рождественской ёлке, на шишки и гирлянды, горящие свечи и заснеженные окна, всегда думаю о том, что скоро магия улетучится, и назавтра останется только бледное тихое утро с неуместной атрибутикой чего-то ушедшего, с послевкусием апатии и лёгкого разочарования.

Дорога сворачивала то налево, то направо, постепенно теряясь у опушки леса. Практически у кромки деревьев расположился харвестер, вокруг которого сновали люди, размечающие будущую делянку. Ближе к дороге глыбой металла замер транспортёр. Водитель курил неподалёку. Никто на меня внимания не обращал: у лесорубов были дела поважнее. Харвестер накануне ночью застрял в грязи. Какой-то мужчина в спецодежде пританцовывал возле бытовки с телефоном в руках. Разговор, судя по всему, не клеился, и мужчина местами переходил на крик и непечатные выражения.

– Да я же просто физически не успею! – возмущался он. – У нас по документам какая вырубка? Выборочная санитарная! А рубим мы по факту сплошняком! Значит так, присылайте больше людей и техники и точка. Больше я обсуждать ничего не намерен.

Я обошла делянку стороной и углубилась в лес, отвернувшись от мощных механизмов, угрожающе обступивших деревья. Если бы я могла запретить вырубки повсеместно, то с удовольствием бы это сделала. Ну разве что разрешила бы пилить больные деревья в благих целях, но не более того. А уж для нужд промышленности растила бы только в специальных питомниках и никак иначе. К счастью, мои наивные фантазии и любовь к природе ограничивались отсутствием реальных возможностей повлиять на методы добычи ресурсов или их переработки, а иначе планету ждал бы новый экологически чистый каменный век. По крайней мере, мне так говорили мои собеседники, которым по неосторожности доводилось затронуть в разговоре со мной эту тему.

Через какое-то время впереди показался проблеск воды. Я взяла курс на него и вскоре выбралась на берег лесного озера. К воде я питала особую страсть, меня необъяснимо манили зеркальные поверхности водоёмов, реки и моря, однажды я простояла почти час на скале над морем, наслаждаясь видом и летним бризом, а люди ходили мимо, останавливаясь в опасении, что у них на глазах вот-вот случится самоубийство, и нехотя продолжали свой путь, оглядываясь, чтобы проверить, не нужна ли их помощь.

Озеро выглядело спокойным, в отсутствие ветра вода казалась неподвижной, как стекло. Как в огромном, широко распахнутом глазу, в нем отражались деревья и растущий у самого берега рогоз. Я подошла к кромке воды, настолько близко, насколько это было возможно сделать, чтобы не замочить обувь. О сорвавшейся сделке я почти не думала, убеждая себя, что мне еще встретится предложение поинтересней, хотя, наверное, сама себя обманывала. Мне просто не хотелось признать, что идеальных вариантов не существует, и в любом доме я буду что-нибудь недолюбливать, будь то вид из окна или характер соседей. Я, конечно, хотела свое жилье, но как огня боялась долгов перед банком, вот и снимала то тут, то там. С последнего места меня вежливо попросили съехать хозяева, решившие отписать квартиру подросшему сыну. Будучи людьми порядочными, они продлили договор со мной еще на месяц, но предупредили, что дольше ждать не смогут, и я должна за это время что-нибудь себе подыскать. Было немного обидно, что меня выставили, как кошку, за дверь, вдоволь с ней наигравшись, но повлиять на обстоятельства я не могла. В моей жизни вообще мало что от меня зависело. В институт я поступила под давлением родителей, работать устроилась туда, куда взяли вчерашнюю студентку без опыта и амбиций, первую квартиру сняла там, откуда удобнее всего было добираться до работы. Все мои друзья обзавелись семьями и разъехались кто куда, и общение с ними сошло на нет, так как ревнивые жены проявили повышенную бдительность и сделали все, чтобы оградить супругов от женского общества. От меня. Я осталась одна, и повлиять на это было выше моих сил. На фоне жизненных трудностей даже чтение постепенно перестало приносить удовольствие, и я сдалась, позволив рутине захватить себя. Я работала, чтобы дожить до выходных, а вечерами бесцельно бродила по квартире, не зная, чем себя занять. В выходные голова настолько отключалась, что меня хватало лишь на домашние дела и подготовку к новой смене. Я убеждала себя, что это временно, и если я захочу, то найду работу вдвое лучше прежней и заживу счастливо, но время шло, а поиски лучшего места все откладывались и откладывались. Иногда я даже мечтала попасть под сокращение, чтобы получить тот импульс, который позволил бы мне что-то поменять в жизни, но дела у фирмы шли хорошо, дни тянулись один за другим, ничем особым не отмечаясь, и я будто впала в оцепенение, из которого меня вырвала новость о необходимости съезжать. Испугавшись перспективы остаться на улице, я ухватилась практически за первую попавшуюся возможность и как раз сегодня должна была подписать новый договор. Но вместо этого стояла на берегу лесного озера и смотрела на воду. Как бы мне сейчас хотелось, чтобы вдруг из-за кустов выскочил какой-нибудь волшебник и одним взмахом магического посоха решил все мои проблемы! Чтобы мне не пришлось больше никогда одной тащить на себе бремя взрослой жизни. Я хотела убежать, спрятаться от нее или хотя бы стать сильнее обстоятельств. Если я не могу стать хрустальной вазой, которую трепетно оберегают музейные работники, сдувая с нее пылинки и делая все для сохранения ее первозданного великолепия, то пусть я тогда буду скалой в океане, которой все нипочем, и которая определяет курс кораблей, вынужденных под нее подстраиваться.

Я подняла плоский камешек, вспоминая, как в детстве училась пускать блинчики. Бросать нужно было каким-то особым образом, но это искусство мне никак не давалось. Вот и в этот раз блинчика не получилось, камень исчез под водой, оставив лишь расходящиеся круги на поверхности. Пора было возвращаться в город, но прежде чем мне удалось сделать хоть шаг, на меня навалилась внезапная странная слабость и сонливость, в глазах потемнело, и всё исчезло в одночасье, будто оборвалась плёнка с кинофильмом. Ни падения, ни удара я не почувствовала.