Читать книгу Прощание Славянки - - Страница 1

Две тусклые лампочки, перемаргиваясь, слабо освещали длинный коридор: обшарпанный линолеум, стены – сплошь в трещинах по унылой зеленой краске. Воздух был пропитан запахами тушеной квашеной капусты и мочи – вечными спутниками нищеты и страдания. Этот дом престарелых стоял на окраине заштатного городишки где-то в российской глубинке. И был он так стар и плох, что, казалось, о нем все забыли, что потерялся он и не значится ни в одном реестре – ни на небе, ни на земле. С легкой руки одного из постояльцев, который когда-то работал водителем троллейбуса, дом этот получил название «Конечная». Постояльцев, или, как сами они себя называли – пассажиров, было всего пятнадцать – семь мужчин и восемь женщин: всем за восемьдесят или около того, тут они и доживали отпущенный срок.

Работников было трое. И сейчас, поздним вечером, когда все пассажиры уже спали, успокоенные снотворным, они втроем пили чай на кухне и, в который раз, обсуждали закрытие Конечной. Врач – Ирина Николаевна, она же медсестра, она же психолог: строгая, подтянутая, с седой укладкой голубоватого от синьки оттенка. За глаза ее называли Главная. Завхоз – Евдокия Бенедиктовна, она же уборщица и сторож. Странное её отчество давно уже сократили и звали просто – Евдиковна. А она и не обижалась, Евдиковна так Евдиковна. И, наконец, традиционно толстая, одышливая и краснолицая повариха Михална, она же водитель при стареньком Москвиче и музработник. Михална выросла в деревне и еще оттуда вынесла преданную любовь к балалайке. Играла она скверно, но с душой, а ядреные частушки в ее исполнении любили все. Даже Ирина Николаевна слушала, хотя иногда морщилась и говорила, что Михална опошляет народное творчество. А та хитро щурила маленькие глазки и авторитетно отвечала, что из песни слова не выкинешь. Все они жили в этом городе, были одиноки и потому частенько задерживались на работе, а то и ночевали – благо свободные койки были. Они знали, что с закрытием Конечной трудовая жизнь их закончится, а с нею закончится все, что наполняло их, давало силы и интерес жить.

По ту пору стояли теплые дни начала мая. С утра все народонаселение Конечной пребывало в саду – так назывался клочок земли вокруг дома, огороженный щербатым штакетником и сплошь заросший лопухами, среди которых виднелась крошка дорожек. Большинство дремало в пластиковых креслах, двое самых активных – старик Фельдман, за сохранившийся зычный голос прозванный Левитаном, и Натэлла Ашотовна – старая армянка с выдающимся носом и манерами леди на отдыхе, в байковом халате и шляпке, для верности пришпиленной к жиденькому пучку булавкой с облезлыми вишнями, – прогуливались по саду. Беседа их сводилась к одному вопросу: починит ли сегодня вызванный монтер радиоточку или нет. Телевизор в Конечной уже давно выработал свой ресурс, оставалось радио, и оно сломалось.