Читать книгу День памяти - - Страница 1
Оглавлениедень
Памяти
Жеребцов
Сергей
Пролог
31 декабря 1985 года. ПГТ Прибрежный.
Запах мандаринов и хвои стоял в воздухе таким густым облаком, что казалось – им можно дышать, как кислородом. В актовом зале общежития «Восход» горели все лампы, гирлянды мигали радужным перебором, а на самодельной сцене крутилась ёлка, увешанная ватными снежинками и стеклянными сосульками.
Лена поправила ухо на своём заячьем костюме. Пластмассовая пуговица-глаз уже натирала щёку, но она улыбалась. Перед ней сидели пятнадцать пар детских глаз, сияющих от предвкушения чуда. Родители толпились в коридоре, слышался их сдержанный смех, скрип двери.
«Сколько времени?» – шепотом спросила она у своего помощника, десятиклассника Вовы.
«Без пяти девять. Сколько Дед Мороз придёт».
Лена кивнула, снова окинула взглядом зал. Всё было готово. Игры, конкурсы, подарки в мешке за кулисами. И всё же её не отпускало странное чувство – лёгкий холодок в основании позвоночника, будто кто-то провёл по коже ледяным пальцем. Она списала это на волнение.
Из динамиков лилась весёлая песенка:
«В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…»
Дети подхватили, запели тонкими, звонкими голосами. Лена присоединилась, машинально улыбаясь. И в этот момент она заметила кое-что странное.
В дальнем углу зала, там, где тень от балкона была самой густой, воздух словно задрожал. Не от музыки. Будто пространство там стало жидким, колеблющимся. И из этой дрожи проступила бледная полоска – как край чего-то белого, мелькнувшего и скрывшегося.
Лена замерла, песня застряла у неё в горле. Ей показалось, что кто-то окликнул её по имени. Не вслух. Внутри черепа. Тихий, многоголосый шёпот, похожий на шелест сухих листьев.
– Лена, что ты? – Вова толкнул её в бок.
– Ничего, – выдохнула она, силой вернув улыбку на лицо. – Продолжаем.
Она подняла руки, чтобы начать новую игру. И тут погас свет.
Не так, как обычно – щёлк выключателем. Свет померк, будто его выпили, высосали из лампочек. Гирлянды угасли последними, оставив после себя зелёные призрачные пятна на сетчатке. В наступившей темноте на секунду воцарилась абсолютная тишина.
Потом Лена услышала смех. Детский. Но не тот, весёлый, что был минуту назад. Этот был тихим, жадным, доносящимся со всех сторон сразу. Как будто зал наполнился невидимыми детьми.
– Ребята? – позвала она, и голос её прозвучал странно глухо, будто уткнулся в ватную стену. – Не шутите так!
Из темноты протянулась маленькая рука и схватила её за руку. Прикосновение было ледяным и влажным.
«По-играй с на-ми…» – прошептал кто-то прямо у уха. Голосок был тонким, сладким и бесконечно одиноким.
Лена попыталась вырваться, но пальцы сжимались как стальные тиски. Она почувствовала, как её тянут. Не в сторону выхода. В глубь зала. Туда, где дрожал воздух и виднелось что-то белое.
– Нет! – закричала она. – Отпустите! Помогите!
Но её крик затерялся в нарастающем гуле. Гуле, который исходил из стен, из пола, из самого воздуха. Он заглушал всё. Музыку. Крики родителей в коридоре. Собственный стук сердца.
Последнее, что увидела Лена, прежде чем тьма поглотила её полностью, – это пятнадцать пар глаз, светящихся в темноте бледным, фосфоресцирующим светом. И за детьми – высокую, размытую белую фигуру с протянутыми руками.
Потом не стало ничего. Только холод. И тишина. И чувство бесконечного падения в место, где время остановилось навсегда.
А в опустевшем зале, на пыльном полу, осталась лежать лишь одна ярко-оранжевая пуговица в форме морковки. От костюма Зайчика.
Её нашли только через восемь лет.
Глава 1
Пункт назначения – прибрежный
д
орога лилась вечность. Сначала был поезд – скорый «Санкт-Петербург–Екатеринбург», где Артём три дня делил купе с торговцем из Душанбе, везущим ковры, и двумя женщинами-военными в отставке, которые на каждой станции выходили курить «Беломор» и сплёвывали в грязный снег. Потом – автобус. Местный, рейсовый, ПАЗик с оторванной дверью в багажник и водителем, лицо которого было похоже на старую перчатку – все складки, все прожилки.
Автобус трясло по разбитой дороге шесть часов. За окном мелькали одноэтажные деревни с покосившимися заборами, замёрзшие поля, редкие перелески. Пассажиров было немного – бабка с котомкой, два мужика, пахнувшие самогоном, и девушка лет двадцати, безучастно смотревшая в окно.
Артём прижался лбом к холодному стеклу. В кармане болтался Walkman – подарок на шестнадцатилетие от воспитательницы Лидии Петровны, «чтобы не так одиноко было». В наушниках шипела кассета с записью «Кино» – концерт в Лужниках. Голос Цоя пробивался сквозь шум двигателя:
«Мы ждём перемен…»
Перемен. Из Питера, из детдома на Выборгской стороне, где пахло капустой и дезинфекцией, его «переменяли» сюда. «Перспективное направление, Артём! – говорила соцработница с благостной улыбкой. – Промстройколледж, общежитие, специальность сварщика. В наше время металл – это всегда хлеб!»
Хлеб. Артём вспомнил последний питерский завтрак – чай с сахарозаменителем и хлеб, намазанный маргарином с рыбьим жиром. Он съел его, глядя на фотографию родителей, приклеенную скотчем к спинке кровати. Они улыбались на фоне Петропавловской крепости. Мама в светлом платье, папа в очках, рука на её плече. Автокатастрофа. Грузовик, лёд на мосту, скрежет металла. Ему было двенадцать. Потом – детдом. Потом – вот это.
Автобус резко затормозил, выбросив Артёма вперед. Он ударился коленом о спинку переднего сиденья.
– Конечная! – прохрипел водитель, не оборачиваясь. – ПГТ Прибрежный. Все выходите.
Артём поднялся, взял свой фибровый чемодан – зелёный, потертый, с оторванным ремешком. Внутри – всё его богатство: две пары джинсов (одни настоящие Levi's, купленные мамой в комиссионке на Лиговском, вторые – подделка «Монтана»), три футболки, свитер, тёплые носки, стопка кассет в самодельных коробочках, блокнот с рисунками и стихами, фотография родителей, завёрнутая в газету «Смена», и полбуханки чёрного хлеба, уже заветренного.
Он вышел из автобуса. Холод ударил в лицо – не питерский, сырой, а сухой, колючий, сибирский. Воздух пах дымом, снегом и чем-то кислым – может, с местного мясокомбината.
ПГТ «Прибрежный» встретил его пейзажем, который казался декорацией к фильму про конец света. Длинная, единственная асфальтированная улица, уходящая к громаде остановленного завода. По бокам – двухэтажные «кораблики» хрущёвской постройки, с облупившейся штукатуркой, из-под которой торчала сивая вата утеплителя. Кривые балконы, многие забитые фанерой. Заборы из профнастила, ржавые, с дырами. Повсюду – грязь. Не слякоть, а чёрная, маслянистая жижа, застывшая волнами. И тишина. Не мирная, а гнетущая, как перед грозой.
Артём постоял минутку, пытаясь сориентироваться. Соцработница дала ему схему: от автобусной остановки прямо, потом налево, к девятиэтажке «Общежитие «Восход».
Он пошёл. Под ногами хрустел снег, смешанный с угольной пылью. Мимо него, пыхтя, проехал трактор «Беларусь», таща прицеп с какими-то ржавыми трубами.
На крыльце ларька «Продукты» курили трое парней. Один – высокий, в косухе и джинсах-варенках, двое других – поменьше, в спортивных костюмах «адидас» явно поддельных. Все трое смотрели на Артёма оценивающе.
– Смотри-ка, импортный шимпанзе вылез, – сказал высокий, выпуская дым колечками.
– Да обычный пацан, только морда городская, – отозвался один из спортивных. – Тоже, поди, в «Восход»?
Артём промолчал, ускорил шаг. Со спины донёсся смех и обрывок фразы: «…на пятом опять вчера свет мигал, тётя Люба орала, как резаная…»
Пятый этаж. Свет. Тётя Люба. Слова, лишённые пока смысла.
Он дошёл до перекрёстка, свернул налево. И увидел «Восход».
Девятиэтажная панельная коробка грязно-жёлтого цвета, похожая на гигантский надгробный памятник. Балконы кривые, многие без остекления. На первом этахе окна забиты фанерой. Над входом – огромный, выцветший транспарант: «УЧАЩАЯСЯ МОЛОДЁЖЬ – БУДУЩЕЕ СТРАНЫ!». Кто-то шариковой ручкой дописал: «…если доживёт».
Сердце Артёма сжалось. Не от страха. От знакомого чувства – пустоты, которая заполняла его каждый раз, когда он попадал в новое казённое место. Детдом, приёмное отделение, больница… Теперь вот это.
Он вздохнул, поправил рюкзак на плече, потянул на себя тяжёлую дверь с выбитым стеклом, заклеенным скотчем.
Внутри пахло. Сильно и сложно: старые оладьи, хлорка, дешёвый табак, влажная штукатурка и ещё что-то – сладковато-гнилостное, как запах заброшенного подвала.
За барьером, обитым потрёпанным дерматином цвета запёкшейся крови, сидела вахтёрша.
Она не смотрела на него. Смотрела в маленький чёрно-белый телевизор «Электроника», где две фигуристки беззвучно кружились под вальс. На столе перед ней стояла кружка с чаем, дымилась самокрутка в пепельнице из консервной банки.
Артём кашлянул. Женщина медленно, будто с огромным усилием, отвела взгляд от экрана.
Лицо у неё было как у монумента «Родина-мать» – крупное, изрезанное глубокими морщинами, с тяжёлым подбородком и усталыми глазами цвета мокрого асфальта. Седина, убранная в тугой, невероятной тугой пучок. Руки – рабочие, с распухшими суставами.
– Кузьмин? – голос оказался неожиданно хриплым, простуженным. – Из Питера, значит. Гордый.
Она выдвинула из-под стола журнал – толстую тетрадь в клеёнчатом переплёте, потрёпанную до дыр.
– Распишись. Где галочка.
Артём взял привязанную на верёвочке ручку, нашёл свою фамилию. Расписался.
– Живешь в пятьсот пятнадцатой. Пятый этаж. Лифт не работает. Сломаный. Водопровод – с восьми до десяти утра и с семи до девяти вечера. Горячая – по графику, он на доске. – Она кивнула на стену, где висел лист ватмана, испещрённый столбцами и цифрами. – После отбоя в двадцать три – тишина. На пятый после отбоя не ходить. Это не обсуждается.
Он кивнул, пытаясь запомнить водопад информации.
– Ключ. – Она швырнула на стол железную болванку на грязном шнурке. – Потеряешь – новый за свой счёт, пять тысяч. Сосед у тебя есть. Азамат. Из Казахстана. Не баламуть его. Он тихий, учится.
– Спасибо, – пробормотал Артём.
– Не за что. – Она уже поворачивалась обратно к телевизору, но задержалась, окинув его оценивающим взглядом. – Ты «левайсы» носишь?
Артём посмотрел на свои джинсы.
– Да…
– Быстро протрёшься. Тут не Питер, чтоб по асфальту шаркать. У нас грязь, щебень, уголь. В котельной Серёга-хиппи кожухи чинит, он тебе что-нибудь подберёт. Не бойся, он хоть и дуреет, но руки золотые.
– Спасибо, – повторил Артём.
– И ещё, – её голос стал тише, но от этого не менее весомым. – На пятом… не шуми. Особенно ночью. И если что услышишь… или увидишь… не лезь. Притворись спящим. Понял?
– Что я могу увидеть? – не удержался Артём.
Взгляд вахтёрши – тёти Любы, как гласила табличка на стене – стал остекленевшим, отстранённым.
– Местные… шутки. Студенты балду гонят. Не обращай внимания. Главное – тишина после двадцати трёх. И свет не жги попусту. Электричество дорогое.
Она окончательно отвернулась к телевизору. Беседа была окончена.
Артём взял ключ, чемодан и двинулся к лестнице.
Лестничная клетка была тёмным, душным колодцем. Лампочки – редкие, маломощные – давали жёлтый, унылый свет. Стены были исписаны – слоями, как геологические пласты. Внизу, у пола, ещё можно было разобрать пионерские лозунги: «Слава КПСС!», «Миру – мир!». Выше – уже современное: «Здесь был Васька», «Спартак – чемпион!», «Кино – лучшие!», и странные, угловатые символы, похожие на перевёрнутые кресты или руны. Пахло мочой, пылью и жареным луком.
С третьего этажа доносился рёв тяжёлого метала – «Ария», кажется, «Улица Роз». С четвёртого – ссора, мужской голос орал: «Я тебе щас морду набью, сволочь!», и звук разбиваемой посуды. С какого-то этажа, кажется, второго, лился детский плач – тонкий, надрывный. Кто-то жил здесь с семьями.
Артём поднимался, и воздух становился гуще. К запахам добавился сладковатый, химический аромат – то ли дешёвый одеколон «Шипр», то ли что-то другое.
Пятый этаж. Длинный коридор, уходящий в темноту. Лампочка в торшере посередине мигала с нерегулярными промежутками, создавая стробоскопический эффект. Тени прыгали по стенам, оживая и умирая.
Артём прошёл мимо дверей. Из-под одной лилась меланхоличная казахская музыка – домбра, жалобный голос. Из-под другой – взрывы и реплики на ломаном русском: кто-то смотрел боевик, судя по всему, про «крутых парней в Майами». Ещё из одной комнаты доносился смех – девичий, звонкий, и запах жареной картошки.
Комната 515 была в самом конце коридора, у окна, выходящего на задний двор и начинающийся сразу за забором лес – тёмный, хвойный, безжизненный.
Артём постучал. Тишина. Он вставил ключ, с трудом повернул – замок скрипел, будто его не открывали сто лет. Дверь со скрипом поддалась.
Внутри пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё – лекарственным, травяным.
Комната. Две узкие железные кровати с провалившимися сетками. Два шкафа-купе из ДСП, облезлые. Стол у окна, на нём – керосинка, заваренная в банку из-под тушёнки, и две кружки. На стене – календарь за 1991 год с фотографией щенка. Обои – зелёные, в цветочек, местами отклеившиеся.
На одной кровати сидел парень. Лет семнадцать, худой, почти тщедушный, с узким лицом и глазами цвета тёмного мёда. Он что-то писал в тетрадь в клеточку, а из магнитофона «Электроника-302» на тумбочке рядом лился меланхоличный, бархатный голос:
«Просто ты меня не любила,
Просто так себя вела…»
Парень поднял глаза. Взгляд был усталым, отрешённым, но не враждебным.
– Азамат? – спросил Артём.
Тот молча кивнул, не отрываясь от письма.
– Я Артём. Твой новый сосед. Из Питера.
– Знаю, – тихо сказал Азамат. Русский у него был почти без акцента, только чуть певучий, растягивающий гласные. – Мне тётя Люба сказала. Добро пожаловать.
Он отложил ручку, выключил магнитофон. В комнате наступила тишина, которую тут же заполнил шум из коридора – чьи-то шаги, хлопок двери.
– Садись, – кивнул Азамат на свободную кровать. – Место твоё.
Артём поставил чемодан, сел. Пружины жалобно заскрипели.
– Тебе не повезло, – вдруг сказал Азамат, глядя куда-то в пространство перед собой.
– С чем?
– С комнатой. Она… нехорошая.
Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок.
– Что ты имеешь в виду?
Азамат взглянул на дверь, будто проверяя, закрыта ли она плотно. Потом наклонился вперёд, понизив голос.
– Предыдущий… он тоже из других был. Из Прибалтики. Латыш. Приехал, как и ты, учиться. Тихий, спокойный. И однажды вечером пошёл в туалет. Не вернулся. Вещи его остались. А его – нет. – Азамат махнул рукой в сторону верхней полки шкафа. – Вон его рюкзак до сих пор лежит. Говорят, смотался. Психовал. Но чемодан-то зачем бросать? И вещи? Не задавай вопросов, питерский. Ложись спать. И если ночью услышишь… шаги… или как будто детишки считают… не выходи. Притворись мёртвым. Или спящим. Они обходят спящих.
– Кто «они»? – выдохнул Артём.
Но Азамат уже снова уткнулся в тетрадь, отгородившись стеной молчания. Беседа окончена.
Артём разложил свои немногочисленные вещи. Повесил на стену над кроватью фотографию родителей – приклеил жвачкой. Разместил кассеты на тумбочке. Положил блокнот и ручку.
Азамат тем временем поставил на керосинку чайник – самодельный, из большой консервной банки. Включил спираль.
– Кипятильник, – пояснил он. – Тётя Люба бдит, но можно, если тихо и в банке. Иначе выключатель выбьет.
Они выпили чаю – крепкого, из пакетика «со слоном». Молча. Потом Азамат показал фотографию своей семьи: мать с усталым, но добрым лицом, отец-шахтёр в каске, две младшие сестрёнки в ярких платьях.
– Я здесь, чтобы учиться и отправлять им деньги, – тихо сказал он. – Мама больна. Лекарства дорогие. Здесь стипендия и общежитие. Другого выхода нет.
Артём кивнул. Он понимал. У каждого здесь была своя история выживания.
Ночь опустилась на «Восход» как тяжёлое, сырое одеяло. Звуки понемногу затихли.
Кто-то ещё смотрел телевизор в холле на первом этаже – доносились обрывки программы «Время». Потом и оно стихло. Только где-то далеко, с первого же этажа, слышались приглушённые щелчки бильярдных шаров и смех – видимо, дежурные вахтёры коротали время.
Азамат уже спал, натянув одеяло с головой, превратившись в бесформенный ком.
Артём ворочался. Спать не хотелось. Он смотрел в потолок, где бурые пятна от протечек складывались в причудливые узоры. Одно из пятен удивительно напоминало силуэт зайца с длинными, смешно торчащими ушами. Глупое совпадение.
Он закрыл глаза. В голове всплывали обрывки дня: вахтёрша, коридор, странные слова Азамата… «Детишки считают»…
И тогда он услышал.
Сначала – лёгкий шорох. Не снаружи, в коридоре. Как будто… внутри комнаты. У стены. Как будто кто-то шаркал босыми ногами по линолеуму.
Артём замер, открыл глаза. В комнате было темно, только слабый свет от фонаря со двора пробивался сквозь грязное окно.
Шорох повторился. Чётче. Ближе.
Потом – голос. Тонкий, высокий, детский. Девичий. Он выводил считалочку, растягивая слова, словно играя, напевая:
Раз… два… три… четыре… пять…
Зайчик вышел… погулять…
Голос был не в комнате. Он был… за дверью. В коридоре.
И он приближался.
Артём почувствовал, как волосы на затылке и руках медленно поднялись. Сердце заколотилось, стало выскакивать из груди. Он посмотрел на Азамата. Тот лежал, не шевелясь, комом под одеялом. Но Артёму показалось, что он не спит. Что он притворяется.
Шаги были лёгкими, шаркающими. Не твёрдыми, как у взрослого. А какими-то… скользящими. Будто кто-то шёл в носках или… босиком.
…Вдруг охотник прибегает…
Прямо в зайчика стреляет…
Голос пел, играя. Но в этой игривости была ледяная, недетская пустота.
Шаги прошли мимо их двери. Замедлились. Остановились.
На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Артём слышал лишь бешеный стук собственного сердца и шипение в ушах.
Потом – лёгкий скрежет у самого пола. Будто что-то тонкое, твёрдое просунули под дверь.
И шаги затихли, удаляясь в сторону лестницы. Голос стих.
Артём не дышал. Минуту. Две. Потом, движимый нездоровым, острым любопытством, сполз с кровати. Пол был холодным, линолеум лип к босым ногам.
Он подкрался к двери, приник к щели между дверью и полом. Оттуда тянуло ледяным воздухом – будто снаружи был не коридор, а улица.
На пороге, на грязном линолеуме, лежал предмет. Артём нащупал его пальцами, подтянул к себе.
В слабом свете из окна он разглядел пуговицу. Большую, пластмассовую, в форме… морковки. Ярко-оранжевую, нелепо весёлую на фоне этой убогой обстановки. С обратной стороны – две дырочки для пришивания.
Он взял её. Пластмасса была ледяной, обжигающе холодной, будто её только что вынули из морозилки. Холод проник в пальцы, пополз вверх по руке.
Сердце колотилось, в горле пересохло. Он подошёл к окну, с силой распахнул форточку. Ледяной ветер ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Внизу, во тьме, тускло светились редкие фонари, освещая груды строительного мусора, ржавую арматуру и скелет разобранного «Москвича».
– На тебе, – прошептал Артём, чувствуя себя одновременно идиотом и участником какого-то безумного ритуала. И швырнул пуговицу в ночь, изо всех сил.
Она полетела, перевернулась разок в свете фонаря и исчезла во тьме. Не упала, не стукнулась. Просто растворилась, будто её и не было.
Артём захлопнул форточку, потирая замёрзшие руки. За его спиной Азамат тихо сказал, не вылезая из-под одеяла, голосом без интонаций, будто во сне:
– Теперь она вернётся. За своей вещью.
– Кто? – обернулся Артём, но в голосе уже не было прежнего недоверия. Был страх.
– Она. Зайчик. – Голос Азамата был безразличным, спящим. – Она не злая. Она потерянная. Но голодная. Голод меняет всех.
Больше той ночью никто не приходил. Но Артём не спал до самого утра, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к каждому шороху.
Утром, когда серый свет зимнего рассвета пробился сквозь грязное стекло, Артём обнаружил, что у него под ногтем большого пальца застряла крошечная оранжевая стружка – будто от той самой пуговицы.
Он попытался её выковырять, но не смог. Она будто вросла в плоть.
На линолеуме у двери, на том самом месте, где лежала пуговица, был небольшой, едва заметный намёк на иней. Крошечные кристаллики, уже тающие.
Азамат, умываясь в тазике с холодной водой, избегал его взгляда.
– Сегодня в колледж идёшь? – спросил Артём, чтобы разрядить тишину.
– Да. Первая пара в десять. У вас?
– Не знаю. Мне сказали – подойти к заведующему отделением. Кабинет двести.
– Удачи, – коротко бросил Азамат и, натянув потрёртую куртку, вышел, хлопнув дверью.
Артём остался один. Он посмотрел на свою кровать, на фотографию родителей, на блокнот. Потом подошёл к окну, выглянул во двор.
Внизу, у входа в котельную, стоял человек. Высокий, в длинном балахоне, с нечёсаными волосами. Он что-то помешивал в большой кастрюле, стоявшей на импровизированном очаге из кирпичей. От кастрюли валил густой желтоватый дым с резким химическим запахом.
Человек поднял голову, посмотрел прямо на окно Артёма. Их взгляды встретились на секунду. Артём увидел бледное, исхудавшее лицо с горящими, слишком яркими глазами. Человек улыбнулся – странной, недоброй улыбкой – и помахал ему рукой, будто старому знакомому.
Потом отвернулся и снова погрузился в своё занятие.
Артём отступил от окна. В кармане болтался ключ от комнаты 515. И ледяная пуговица-морковка, которую он выбросил, но которая, как ему теперь казалось, никуда не делась. Она была где-то здесь. В этом месте. Ждала.
Он вздохнул, взял рюкзак, вышел в коридор.
Напротив его двери, на стене, кто-то нарисовал мелком. Свежим, белым мелком. Небольшой, корявый рисунок: заяц с длинными ушами и грустными глазами. А под ним – цифры: 31.12.85.
Артём потрогал рисунок. Мел был холодным. Как лёд.
Глава 2
КОЛЛЕДЖ И ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА
Путь до промстройколледжа занял около двадцати минут. Артём шёл по той же главной улице, но теперь при дневном свете он разглядел больше деталей. На домах – следы былой жизни: таблички «Сберкасса», «Аптека», «Столовая №3», но все двери были заколочены. Работали только ларьки – металлические будки, облепленные рекламой сигарет «Петр I» и пива «Очаково». Возле одного из них толпились мужики в телогрейках, обсуждавшие что-то на повышенных тонах.
«Приборец» – градообразующий завод – возвышался как мёртвый великан. За высоким забором с колючей проволокой виднелись цеха с выбитыми стёклами, ржавые трубы и застывшие краны. Только у проходной горел свет, и стояла «волга» милицейской раскраски. На стене у входа висел новый плакат: «Акционерное общество «Приборец-Ника». Возрождение!» Но по виду было ясно – возрождения не случилось.
Колледж оказался в том же стиле, что и «Восход» – трёхэтажное бетонное здание с облупившейся краской. На крыльце курили студенты. Парни в кожанках и засаленных джинсах, девушки в ярких кофтах и мини-юбках, натянутых поверх колготок. Все смотрели на Артёма с безразличным любопытством.
Внутри пахло мелом, пылью и дешёвым одеколоном. На стенах – стенгазеты с кривыми заголовками: «Добро пожаловать в мир профессий!» и «Борьба с наркоманией – задача молодёжи!». Напротив – уже самодельный плакат: «Нет – повышению цен на стипендию!»
Кабинет заведующего отделением сварки нашёлся на втором этаже. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и очками в толстой оправе. Он просматривал какие-то бумаги, не поднимая головы.
– Кто? – буркнул он.
– Артём Кузьмин. Меня направили из Питера.
– А, сирота. – Заведующий, представившийся Виктором Семёновичем, наконец посмотрел на него. – Документы.
Артём протянул папку с бумагами. Виктор Семёнович бегло пролистал.
– Группа С-93. Теоретические занятия – три раза в неделю. Практика – в мастерских с января. Расписание возьмёшь у секретаря. Стипендия – три тысячи в месяц. Выплачивается с задержкой. Вопросы есть?
– А общежитие… – начал Артём.
– Общежитие не моя забота. С жильём договорились – и ладно. Следующий.
Артём вышел, чувствуя себя пустым местом. В коридоре столкнулся с группой ребят. Один, рыжий и веснушчатый, толкнул его плечом.
– Эй, новенький, не тормози!
– Извини, – пробормотал Артём.
– Питерский, да? – другой, высокий и угловатый, присвистнул. – Смотри, как бы тебя тут не съели. У нас любят свежатинку.
Они засмеялись и прошли дальше. Артём почувствовал знакомый ком в горле – то же самое было в детдоме, когда привозили новеньких. Закон джунглей. Выживает сильнейший.
Первая пара – «Материаловедение» – проходила в аудитории с выцветшими плакатами, на которых были изображены схемы доменных печей и таблицы свойств металлов. Преподаватель, седой как лунь мужчина с дрожащими руками, говорил монотонно, почти шёпотом:
– Марка стали Ст3… применялась в строительстве… но теперь… ресурсов нет… – Он замолкал, смотрел в окно, будто видя там что-то далёкое и недостижимое. – Вы – последний набор. После вас отделение, возможно, закроют. Стране не нужны сварщики. Нужны… – он махнул рукой, – коммерсанты. Спекулянты.
Студенты перешёптывались, кто-то спал. Артём пытался конспектировать, но мысли уносились в сторону. В кармане он нащупал крошечную оранжевую стружку под ногтем. Она будто пульсировала.
После пары – перерыв. Все ринулись в столовую. Артём пошёл с ними, следуя за толпой.
Столовая колледжа была огромным залом с липкими полами и длинными столами. В воздухе висел тяжёлый запах дешёвого масла, тушёной капусты и чего-то жареного. Очередь выстроилась в несколько рядов. Артём получил подносе с металлическими секциями: в одной – серая котлета, в другой – пюре с комками, в третьей – тёмный компот.
Он огляделся, ища свободное место. И увидел её.
За дальним столом, у окна, сидела девушка с каре тёмных волос. На ней была ярко-красная кофта с рисунком – абстрактные птицы, на шее – цепочка с маленьким серебряным черепом. Она ела, уткнувшись в книгу – толстый фолиант в потёртой обложке.
Артём почему-то направился именно туда.
– Можно? – спросил он, указывая на свободный стул напротив.
Девушка подняла глаза. Они были карими, с золотистыми искорками. Взгляд – оценивающий, насмешливый.
– Садись. Ты же новенький? С пятого?
Артём кивнул, удивлённый.
– Откуда знаешь?
– У меня свои источники. – Она улыбнулась, отложила книгу. На обложке было написано: «Стивен Кинг. «Сияние». – Ты Артём. Из Питера. Вчера приехал. И уже успел пошуметь.
– Я не шумел.
– Пуговицу выбросил. Находка для местных сплетников. – Она отломила кусок своей котлеты и переложила ему на поднос. – На, доедай. У меня сегодня аппетит не очень.
– Спасибо… – Артём смутился. – Я как-нибудь отдам.
– Не за что. Считай, вклад в выживание питерской интеллигенции. – Она протянула руку. – Света. Светлана, если официально.
Они пожали руки. Рука у Светы была тёплой, с тонкими пальцами и коротко подстриженными ногтями.
– Ты на каком отделении? – спросил Артём.
– Библиотечном. Это рядом, в пристройке. – Она скривилась. – Романтично, да? Учусь на хранителя мёртвых книг в мёртвом городе.
– Почему мёртвого?
– Ты же видел завод? Он встал в девяносто первом. Полгорода работало там. Теперь кто на вахтах в Москве, кто челночит, кто пьёт. Молодёжь… кто поумнее – валит. Кто остаётся – или кончает плохо, или сходит с ума. – Она отпила компот. – А ты почему не сбежишь? У тебя же, наверное, в Питере кто-то есть?
– Никого, – коротко сказал Артём.
Света посмотрела на него внимательнее.
– Родители?
– Погибли.
– Понятно. – В её голосе появились нотки сочувствия. – Добро пожаловать в клуб сирот. Здесь таких много.
Они ели молча. Артём украдкой разглядывал её. У неё было живое, выразительное лицо с острым подбородком и слегка вздёрнутым носом. На пальцах – несколько серебряных колец, на запястье – плетёный браслет из цветных ниток.
– Ты вчера… ничего не слышал? Ночью? – вдруг спросила Света.
Артём вздрогнул.
– Слышал. Считалочку.
Света кивнула, как будто что-то подтвердилось.
– Зайчик. Она иногда выходит на пятый. Особенно перед… памятными датами.
– Ты знаешь, что это?
– Все знают. Но не говорят. Особенно с новыми. Это старая история. Трагедия. – Она отодвинула тарелку. – Восемь лет назад. Новый год. В актовом зале «Восхода» был утренник. Исчезли все. Девушка-ведущая в костюме зайца и пятнадцать детей.
Она говорила тихо, но чётко. Артём слушал, замирая.
– Как исчезли?
– Никто не знает. Во время праздника. Родители ждали в коридоре. Вдруг из зала стихли звуки. Когда вломились – там никого не было. Только гирлянды мигали, на столе – недоеденные мандарины. И запах… сладкий, приторный, как испорченные конфеты.
– И что, милиция?
– Копали всё. От подвала до крыши. Ничего. Ни тел, ни одежды. Следствие зашло в тупик. Потом комиссия из Москвы сказала – массовая истерия, коллективный уход. Народ предпочёл поверить. Легче, чем признать, что здесь что-то не так.
Она посмотрела на него.
– Ты теперь в эпицентре, Артём. На пятом. Будь осторожен. Не провоцируй.
– А что значит «провоцировать»?
– Шуметь ночью. Искать что-то. Задавать вопросы. – Она наклонилась ближе. – Люди здесь боятся. И ненавидят тех, кто нарушает их покой. Они хотят забыть. А ты напоминаешь.
– Но я же ничего не делал!
– Ты приехал. Ты чужой. И ты уже видел… её. – Света вздохнула. – Ладно. Если что – приходи в видеопрокат «Иллюзион». На Советской, 15. Я там работаю. Помогу, чем смогу.
Она встала, собрала поднос. На прощание улыбнулась, но в улыбке не было веселья.
– И ещё, Артём… если увидишь что-то… странное… не пытайся понять. Беги.
Она ушла, оставив его одного с холодной котлетой и вихрем мыслей.
Остаток дня прошёл в тумане. Артём отсидел ещё две пары – «Черчение» и «История КПСС», которую вёл молодой преподаватель с горящими глазами, говоривший о «предателях Горбачёве и Ельцине». Студенты слушали вполуха, кто-то играл в «морской бой» на листочках.
После занятий Артём решил зайти в видеопрокат. Найти «Иллюзион» оказалось легко – небольшая вывеска с нарисованным кинопроектором висела над дверью в полуподвале дома на Советской.
Внутри было тесно, но уютно. Стеллажи с кассетами, плакаты на стенах – «Терминатор-2», «Криминальное чтиво», «Основной инстинкт». Из колонок лилась негромкая музыка – The Cure, «A Forest».
За прилавком сидела Света. Она что-то записывала в толстую тетрадь.
– Привет, питерский, – улыбнулась она. – Ну что, выжил?
– Пока да. – Артём огляделся. – У тебя тут… круто.
– Стараюсь. – Она отложила ручку. – Фильм хочешь взять? Есть новинки.
– Можно просто поболтать?
Света посмотрела на часы.
– Час есть. Потом народ подойдёт – вечером наплыв. – Она достала из-под прилавка две банки «Колы» (редкость!) и протянула одну ему. – На, угощайся. Припасла для особых гостей.
Они сидели за прилавком, попивая сладкую воду. Артём рассказал про колледж, про заведующего, про рыжего парня. Света слушала, кивая.
– Рыжий – это Витька. Местный гопник. Не трогай его, и он тебя не тронет. А лучше – подружись. Он может быть полезен.
– А как?
– Он знает все подворотни и все сплетни. И у него дядя в милиции.
Света помолчала, потом сказала:
– Артём, а что ты сам думаешь про то, что происходит? В «Восходе»?
– Я не знаю. Но мне кажется… это не просто призраки. Это что-то… живое. И голодное.
Света вздрогнула.
– Ты чувствуешь это?
– Да. Когда она прошла мимо двери… было ощущение, будто кто-то выкачал из воздуха всё тепло. И эта пуговица… она была ледяной.
– Она собирает вещи, – тихо сказала Света. – Детские вещи. Игрушки, носочки, пуговицы… Потом их находят в странных местах. На подоконниках, в вентиляции… А иногда и не находят.
Она достала из-под прилавка небольшую коробочку. Внутри лежали разные мелочи: пластиковая лошадка без ноги, стеклянный шарик, красная нитка, колечко от жевачки «Love is…». И одна оранжевая пуговица в форме морковки.
– Это… – начал Артём.
– Моя коллекция. Находила здесь, в прокате. Подкидывают. Видимо, знают, что я интересуюсь.
Она взяла пуговицу, покрутила.
– Она появляется в разных местах города. Всегда одна и та же. Знаешь, что самое странное?
– Что?
– Её невозможно уничтожить. Я пыталась – жечь, ломать, растворителем заливать. Ничего. Она остаётся целой. Как будто… она часть чего-то большего.
Артём почувствовал озноб.
– А что с теми, кто её находит?
– По-разному. Кто-то уезжает. Кто-то сходит с ума. А кто-то… – она посмотрела ему прямо в глаза, – начинает видеть. Слышать. Как ты.
Вдруг дверь проката открылась, впуская струю холодного воздуха. Вошёл парень. Высокий, в кожаной куртке-пилоте, с «клоповниками» – очками Ray Ban – на переносице. Он был один.
– Света, привет, – сказал он, снимая очки. Голос был спокойным, но в нём чувствовалась сила.
– Женя, – холодно ответила Света. – Чего надо?
– Просто зашёл. Увидел свет. – Его взгляд упал на Артёма. – А, это твой новый питомец? Питерский?
– Он не питомец, – резко сказала Света. – И не твоё дело.
– Всё, что происходит в моём городе – моё дело. – Женя (или Жентон, как его называли) подошёл ближе. – Ты же знаешь правила, Свет. Не впутывай новичков в старые дела.
– Он уже впутан. Сам.
Жентон посмотрел на Артёма. Его глаза были холодными, как сталь.
– Правда? Уже видел нашу местную достопримечательность?
– Я ничего не видел, – соврал Артём.
Жентон усмехнулся.
– Не ври. У тебя на лице написано. Страх. И любопытство. Опасная смесь. – Он наклонился к нему. – Слушай, пацан. Я дам тебе совет. Забери свои вещи и съезжай. В райцентр, в Питер – куда угодно. Здесь тебе не место.
– Почему?
– Потому что здесь едят таких, как ты. Завтракают. – Жентон выпрямился. – Я серьёзно. У меня есть связи. Могу помочь с переездом. Денег дам в долг под маленький процент.
– Зачем тебе это? – спросил Артём.
– Чтобы спасти тебя от себя самого. – Жентон повернулся к Свете. – И тебя тоже. Хватит копаться в прошлом. Оно мёртво.
– Оно не мёртво, – тихо сказала Света. – Оно просто ждёт.
Жентон замер. На его лице промелькнуло что-то – боль? Страх?
– Дура. Все вы дураки.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.
В прокате воцарилась тишина.
– Кто это? – спросил Артём.
– Евгений. Жентон. Местный… авторитет. – Света вздохнула. – Он тоже был там. В тот день. Любил Лену. И считает себя виноватым.
– А почему он против, чтобы мы что-то выясняли?
– Потому что боится, что правда окажется страшнее, чем можно вынести. И потому что… он что-то знает. Что-то, чего не рассказывает.
Она посмотрела на часы.
– Ладно, тебе пора. Скоро народ повалит. Иди, Артём. И будь осторожен. Особенно с Женей. Он не враг, но… он опасен.
Артём вышел на холодную улицу. Вечерело. Фонари зажигались один за другим, отбрасывая жёлтые круги на снег. Он шёл обратно в «Восход», думая о Свете, о Жентоне, о пуговице. И о том, что теперь он часть чего-то большего, чего-то тёмного и древнего.
Когда он подходил к общежитию, его окликнули:
– Эй, питерский!
Он обернулся. На крыльце «Восхода» стоял тот самый рыжий парень – Витька. И с ним ещё двое.
– Чего такой грустный? – ухмыльнулся Витька. – Девчонка бросила?
– Отстань, – пробормотал Артём, пытаясь пройти мимо.
Но один из парней преградил ему дорогу.
– Не спеши. Поболтаем. Слышал, ты на пятом живёшь? С Азаматом?
– Да. А что?
– А то, что Азамат сегодня собрал вещи и смотался. Говорит, домой уезжает. Теперь ты там один.
Артём почувствовал, как земля уходит из-под ног.
– Когда?
– Часа два назад. Так что поздравляю – получил отдельную комнату. – Витька засмеялся. – Только вот вопрос… ты уверен, что хочешь там жить один? Говорят, на пятом одному… неспокойно.
– Что вы хотите? – спросил Артём, сжимая кулаки.
– Ничего. Просто предупреждаем. Если что – мы рядом. Можем и защитить… за определённую плату.
Шантаж. Примитивный, но действенный.
– У меня нет денег.
– Бывают и другие услуги, – сказал один из парней, постарше. – Например, ты можешь быть нашим глазами и ушами на пятом. Рассказывать, что там происходит. Особенно ночью.
Артём понял. Они боятся. Боятся того, что происходит на пятом этаже. И хотят контролировать это через него.
– Я подумаю, – сказал он, пытаясь выиграть время.
– Хорошо. Подумай. Но недолго. – Витька похлопал его по плечу. – А теперь иди, отдыхай. Сладких снов.
Они расступились, пропуская его. Артём вошёл в подъезд, чувствуя на спине их насмешливые взгляды.
Войдя в комнату 515, он увидел, что кровать Азамата действительно пуста. Вещей не было. Только на тумбочке лежала записка, написанная корявым почерком:
«Артём. Прости. Не могу. Они сказали, что заберут маму, если я останусь. Береги себя. И помни – не доверяй никому. Даже тем, кто кажется друзьями. Азамат».
Артём скомкал записку, швырнул в угол. Он остался один. Совсем один. В этой проклятой комнате, на этом проклятом этаже.
Он подошёл к окну, выглянул. Во дворе, у котельной, снова стоял тот странный человек в балахоне. Он смотрел вверх, на окно Артёма. И снова помахал рукой. На этот раз в руке у него была какая-то блестящая вещица. В свете фонаря Артём разглядел – это была та самая оранжевая пуговица.
Человек улыбнулся своей недоброй улыбкой и скрылся в дверях котельной.
Артём отступил от окна. Сердце бешено колотилось. Он лёг на кровать, укрылся одеялом с головой. Но знал – спать не придётся. Ночь будет долгой.
И он был прав.
Глубокой ночью, когда за окном воцарилась кромешная тьма, а в коридоре стихли все звуки, Артём услышал.
Не шаги. Не голос.
А тихий, едва различимый звук. Как будто кто-то царапает дверь изнутри. Из его комнаты.
Он замер, прислушался. Царапанье продолжилось. Методичное, настойчивое. Потом добавился другой звук – детский шёпот. Прямо у его изголовья.
«Нашла… мою… морковку…»
Артём не шевелился, затаив дыхание. Он чувствовал, как по его лицу ползет ледяное дыхание.
«Поиграем?»
В темноте, в углу комнаты, что-то шевельнулось. Что-то белое, маленькое. И замерло, ожидая ответа.
Глава 3
ВИДЕОПРОКАТ «ИЛЛЮЗИОН» И ПЕРВАЯ НОЧЬ В ОДИНОЧКУ
Ощущение ледяного дыхания на лице заставило Артёма зажмуриться. Он лежал, не дыша, и слышал, как кровь стучит в висках. «Не двигайся. Притворись мёртвым. Она обходит спящих», – всплыли в памяти слова Азамата.
Царапанье у двери прекратилось. Шёпот затих. Ледяное дуновение отступило. Но чувство присутствия не исчезло. Оно висело в воздухе, плотное и тяжёлое, как запах перед грозой.
Артём медленно, миллиметр за миллиметром, приоткрыл веки. В углу комнаты, там, где смутно белело пятно, теперь была лишь тень. Но тень странная – будто более густая, чем окружающий мрак. Она держала форму, не расплываясь.
Прошло пять минут. Десять. Час? Артём потерял счёт времени. Наконец, напряжение начало спадать. Чувство наблюдения ослабело. Он рискнул повернуть голову. Угол был пуст.
Он сделал глубокий вдох, и только тогда понял, что всё это время почти не дышал. Воздух в комнате был холодным, будто её проветривали на морозе, но через щели в рамах тянуло обычным, спёртым теплом общежития. Холод был локализованным – только вокруг его кровати.
Артём сел. Руки дрожали. Он зажёг спичку (коробок «Балтика» лежал на тумбочке) и осветил комнату. Всё было на своих местах. Никаких следов. Он поднялся, подошёл к двери, приложил к ней ладонь. Дерево было холодным, особенно внизу, у самого пола. Он опустился на корточки, посветил огарком спички в щель. Ничего.
Только тогда он заметил на линолеуме, прямо у порога, крошечную лужицу воды. Она уже почти высохла, но оставила тёмный след. Артём ткнул в неё пальцем – вода была ледяной и… липкой? Нет, показалось. Просто холодной.
Он вернулся на кровать, сел, обхватив голову руками. Что это было? Галлюцинация от стресса? Но холод был реален. И чувство ужаса – слишком физическим, чтобы быть воображением.
Он посмотрел на часы – электронные, Casio, подарок отца на десятый день рождения. Светящиеся зелёные цифры показывали 3:17. До утра ещё далеко.
Больше он не ложился. Сидел, окутанный в одеяло, и смотрел в темноту, прислушиваясь к каждому шороху. Иногда ему казалось, что в стенах что-то шепчет. Не слова, а просто шуршание, похожее на перешёптывание листьев. В трубах отопления постукивало – обычные звуки старого дома, но теперь каждый из них казался зловещим.
Когда в окно начал пробиваться серый, унылый свет зимнего утра, Артём почувствовал себя разбитым. Но живым. Он пережил ночь.
Умылся ледяной водой из тазика – горячей, как предупреждала тётя Люба, не было. Оделся. В кармане нащупал крошку «Сникерса», который Света всунула ему вчера на прощание. Он развернул фольгу, отломил кусочек. Сладкий вкус шоколада и нуги показался невероятной роскошью.
Перед выходом он ещё раз осмотрел комнату. На подоконнике, с внутренней стороны, заметил три длинные, тонкие царапины. Как будто кто-то провёл по дереву тремя острыми когтями. Их там вчера не было.
Колледж в этот день был такой же унылый. На «Материаловедении» преподаватель, казалось, вообще забыл о присутствии студентов и бубнил что-то про «усталость металла», глядя в пустоту. Артём пытался конспектировать, но буквы расплывались перед глазами от недосыпа.
На большой перемене он снова пошёл в столовую, надеясь увидеть Свету. Её не было. Зато стол, где они сидели вчера, был занят компанией шумных девушек с отделения парикмахеров. Они смеялись, обсуждая какого-то парня из группы электриков.
Артём взял поднос и сел в углу, один. Котлета сегодня была ещё более серой и резиновой. Он ковырял её вилкой, думая о вчерашнем разговоре, о Жентоне, о пуговице в руках того странного типа у котельной.
– Место свободно?
Он вздрогнул. Над ним стояла Света. На ней была другая кофта – чёрная, с капюшоном, и в руках она держала не поднос, а пакет из-под молока, явно с собственной едой.
– Конечно, – сказал Артём, подвинувшись.
Света села, достала из пакета бутерброд с колбасой и яблоко.
– Не ешь эту дрянь, – кивнула она на его котлету. – Отраву готовят. У меня есть лишний.
Она протянула ему второй бутерброд. Артём хотел отказаться, но желудок предательски заурчал. Он взял.
– Спасибо.
– Не за что.
– Света откусила от своего. – Ты сегодня похож на зомби. Не спал?
Артём коротко кивнул.
– Она приходила?
– Не знаю, кто «она». Но что-то было.
Он рассказал про царапанье, шёпот, холод и лужицу. Света слушала, не перебивая, лицо становилось всё серьёзнее.
– Лужица… – проговорила она задумчиво. – Это новое. Раньше было только холод и звуки. Значит, оно усиливается.
– Что усиливается?
– Проявление. Контакт. – Она посмотрела на него. – Ты стал для неё интересен. Ты принял её «подарок» – пуговицу. И выбросил его. Это как игра в «принеси-подай». Теперь она хочет продолжить.
– Что мне делать?
– Для начала – не оставаться одному на пятом. Сегодня ночевать у меня. У нас на седьмом свободная комната есть, девчонка одна уехала на неделю. Я договорюсь с тётей Любой.
Артём почувствовал волну облегчения.
– Правда? Спасибо.
– Не благодари. Это просто тактика. – Света доела бутерброд. – А во-вторых, нам нужна информация. Настоящая, не слухи. И для этого есть человек.
– Кто?
– Серёга. Тот, из котельной. Его здесь все считают отморозком, но он… не такой. Он что-то знает. И у него есть доступ к старым архивам завода. Он там раньше работал лаборантом.
– Почему он поможет?
– Потому что ему тоже интересно. И потому что он ненавидит Жентона. А Жентон хочет всё замять. – Света улыбнулась. – Классическое противостояние. Учёный против бандита.
– А мы кто?
– Мы – любопытные дураки, которые лезут в самое пекло. – Она встала. – После пар заходи в прокат. Я договорюсь о встрече.
После последней пары, которая оказалась физрой в холодном, продуваемом зале, Артём направился к «Иллюзиону». По дороге он купил в ларьке булку и пачку чая «Беседа» – на всякий случай, чтобы не приходить с пустыми руками.
В прокате было непривычно тихо. Никакой музыки. Света сидела за прилавком и наклеивала на кассеты новые бумажные этикетки.
– Народа нет? – спросил Артём.
– Будет вечером. Сейчас затишье. – Она отложила кисть с клеем. – Всё устроила. Сегодня ночуешь в 712-й. Ключ у меня. А сейчас идём к Серёге.
– Прямо сейчас?
– Чем раньше, тем лучше. Он ночью бодрствует, днём спит, но для меня сделает исключение.
Они вышли через чёрный ход – маленькую дверь в подсобке, ведущую в узкий, грязный проулок между домами. Света шла быстро, уверенно лавируя между сугробами и кучами мусора.
Котельная стояла в глубине двора «Восхода», отдельное одноэтажное здание из красного кирпича, почерневшее от времени и копоти. Из высокой трубы валил густой чёрный дым. Возле двери валялись обломки кирпичей, ржавые бочки и какие-то странные металлические конструкции, похожие на части станков.
