Читать книгу Радио Судного дня - - Страница 1

Все приведенные в тексте термины, описания и названия взяты из открытых источников либо являются авторским вымыслом. Любые совпадения – случайны.

«Молю, Дево, душевное смущение и печали моея бурю разорити: Ты бо, Богоневестная, Начальника тишины Христа родила еси, едина Пречистая»

Канон Пресвятой Богородицы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЛОГ ЭФИРА #1

1.

.....................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................шум

Обычный шум, как всегда. Ничего особенного.

От кассы меня отделяют двенадцать тележек, большей частью загруженных доверху, как товарные вагоны. Надолго замирая, наш состав медленно движется к цели. Свободным ухом (в другом – бюджетный, но надежный TWS-девайс Choice earBuds X5 Lite от Honor) пытаюсь уловить ритм пищалки считывания штрих-кодов где-то в голове состава. Кажется, пищит быстро: это должно означать, что на роль машиниста сегодня определена хотя бы не стажерка, сонная и неловкая. Они часто сажают на кассу стеснительных вялых девиц с длинными накладными ногтями: экономят на персонале. По-моему, их подбирают исключительно по цветастости и дороговизне маникюра – или это какой-то сговор с местным салоном красоты. Как по мне, на хорошей кассе должна сидеть толстая умелая баба. У таких штрих-кода пищат в руках как резаные. Толстая баба разгрузит тебя вмиг – только поспевай сгребать за нею накупленное в тележку. Но что там впереди за особа, неизвестно. Пищит быстро, а ползем медленно.

Сзади царапают затылок раздраженные голоса, словно им дали по стеклорезу:

– Яйца опять подорожали. Обещали цены заморозить, а подорожали.

– И масло. «Красная цена» подорожала.

– Какая там она «красная».

– Вот именно.

– Только обещают, а ничего не делают.

– Скоро все, как при совке, за маслом стоять будем.

.............................................................................................................................................................шум

Обычный, как всегда, на частоте 4625 килогерц с однополосной модуляцией на верхней боковой полосе. Раньше я эту фразу и не выговорил бы без запинки. Но дело было давно.

– Видела вчера эту твою любимицу на Первом канале.

– Чего она моя любимица?

– Морда вся силиконом накачанная.

– У них у всех накачанные.

– Если ткнуть чем-нибуть острым, прямо потечет сразу.

– Ты б ткнула?

– Я б ткнула.

– И я б ткнула.

Шум обычно транслируется с использованием однополосной амплитудной модуляции в режиме SSB. Маркер радиостанции состоит из жужжащего звука в 110 герц, который длится 1,2  секунды, приостанавливается на 2-2,3  секунды и повторяется 15-20  раз в минуту. Непрерывно, круглые сутки, день и ночь. На языке профессионалов он называется buzz.

– Папа, а можно мне батончик?

Девочка лет четырех-пяти в ярко-желтом дождевике с капюшоном и глянцевых резиновых сапожках с розовыми слонами пытается просунуть руку сквозь прутья тележки. Проходят лишь пальцы, которыми девочка смешно шевелит в воздухе.

– Наточка, нельзя, – высокий, рано облысевший мужчина в длинной кожаной ретрокуртке аккуратно отводит ее ладошку в сторону. Рыжая кожанка свисает с его широких и худых плечей, как с вешалки. – Придем домой, сначала покушаем по-хорошему, потом батончик.

– Тогда чипсы. Дай одну чипсу, пожалуйста.

– Наточка, в магазине нельзя ничего открывать. Расплатимся и откроем.

У них в тележке: чипсы, пицца, бананы, детские йогурты, кефир «Городецкий» и упаковка шоколадных батончиков «Чио Рио» с карамелью. Недорого и негусто. По всей видимости, ужин. Интересно: пиво дома в холодильнике или сегодня только «Городецкий» на двоих? Не мое собачье дело, конечно.

Сзади стеклорезы:

– Какой дождь страшный на улице. Прямо смывает все, кошмар.

– Хоть бы до метро успеть добежать с сумками.

– Погода ненормальная.

– Нормальная кончилась давно.

– У мужа давление скачет без конца.

– И я вся вялая хожу. Сил нет картошку почистить.

– Вот увидишь, доиграемся. (Вздох, пауза). Доиграемся, я тебе говорю.

Википедия сообщает, что радиостанция УВБ-76 – «Жужжалка», «Баззер» – начала вещание в 1975 году и принадлежит / принадлежала Западному военному округу. До 2010 года ее мачта находилась в 624-м передающем  радиоцентре в деревне  Есипово неподалеку от  Солнечногорска. Сейчас источник сигнала якобы локализуют в городе Поварово Московской области. Кто это все нашептал Википедии, неизвестно. Таинственный шептун.

Есть только шум, базз.

Его может слышать кто угодно – но никто не знает, зачем он нужен. На запрос «УВБ-76» Яндекс выдает 77,5 тысяч ссылок. Все они мусолят одно и тоже и заканчивают жирным знаком вопроса. Форумы профессиональных баззеров – сборища фриков, где принято немедленно банить новичков, которые первым делом тупо спрашивают, «зачем это?».

Никто не знает, придурок. Есть только шум, базз. И те, кто его слушает, – вроде меня.

– Папа, а когда дождь перестанет?

Двое таджиков в синих форменных комбинезонах огромными швабрами пытаются удержать воду, рвущуюся к нам снаружи. Каждый раз, когда разъезжаются половинки стеклянных дверей, новая волна хлещет с улицы в супермаркет. Таджики суетятся, пытаясь загнать воду швабрами в забранный решеткой водосток, но он уже переполнен и булькает. Люди входят, все мокрые, брызжут зонтами, делают широкие шаги, пытаясь переступить лужу, но размаха ноги не хватает. Тоненькими струйками вода мало-помалу хищно ползет к кассам. Таджики с упорно-сосредоточенными лицами охотятся за ними, но струйки и хитрее, и проворнее. Скоро они будут здесь.

Шесть тележек до кассы. Вижу толстую бабу моей мечты – в зеленом форменном переднике и дурацкой шапочке. Быстро-быстро движутся руки, штрих-коды: пи-пи-пи-пи-пи! Ссутуленный старичок с волосами-перышками торопливо перекладывает напиканное в тележку: вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Берегись, дед: спину разломит от усердия. Он, кажется, готовится к худшему: пачками и штабелями ложатся в тележку сахар, мука, гречка, макароны. А потом вдруг замирает полусогнувшись, и касса как воды в рот набрала.

Моя толстая, моя быстрая баба-счастье тычет ему в лицо огромный болгарский перец темно-бордового цвета. Кажется, мы застряли: перец на рельсах остановил весь состав.

– Что там у них случилось?

– Мужчина перец не взвесил.

– Да нет, она ему скидку выбить не может. У них акция на перцы.

– Теперь сто лет простоим.

– Смотри, что делается. Ты только посмотри, что делается!

Сразу два сильных ручья уворачиваются от таджиков и быстро устремляются в нашу сторону. Старичок со своим дурацким овощем подплывает, но с места тронуться не может: ему не прóбито.

– Папа, а когда дождь перестанет?

Девочка ухитрилась-таки взобраться сзади на тележку и имеет хорошие шансы на батончик. Отец мягко перехватывает ее в поясе, отделяет от никелированных прутьев, ставит на пол – купать розовых слонов в поднатекшей воде:

– Не знаю, Наточка. Посмотрим.

– А если он никогда не перестанет?

– Как это – никогда?

– Ну, никогда-никогда.

– Так не бывает.

– А если бывает?

– Тогда, наверное, будет Всемирный потоп.

– Мы все потонем?

– Нет, мы плавать умеем. Помнишь, как летом в Геленджике: дельфин и дельфиненок?

– Помню, дельфин и дельфиненок. А мама плавать не умеет.

– Мы ее научим. Вернется к нам, и мы ее научим.

– А когда мама вернется?

– Скоро вернется. Все, стой спокойно, не балуйся. Вон туда иди стань, там сухо. Если потоп начнется, мы большой корабль построим. Сами сядем и маму туда посадим. Будем плыть-плыть, плыть-плыть, и уплывем куда-нибудь…

– А если мама не захочет с нами на корабль?

– Как это – не захочет?

– Не захочет, и все. Скажет: сами плывите, не хочу с вами.

– Да чего ж ей с нами не хотеть, котеночек?

Да того и не хотеть, дядя. Плывет сейчас, наверное, ваша мама в каком-нибудь совсем другом направлении. И с другим капитаном. А вам с котеночком – мороженая пицца «Чикен баффало» с беконом, шампиньонами и кефиром. Семейное счастье эконом-класса.

На затылок падает тяжелая, холодная капля. Вверху пузырится оттопыренными карманами штукатурки темное влажное пятно. Дела наши, похоже, ни к черту.

....................................................................................................................................................что это?

Базз прерывается едва различимыми ритмичными вставками по девять быстрых чирканий серия. Обычное – ненаслушанное – ухо различить их в сплошном потоке шума практически неспособно. Опытный баззер ловит чирк без труда. В принципе, эти включения не означают ничего особенного и вскоре исчезают. Сейчас наушники Choice earBuds X5 стоят под три тысячи, я брал в свое время за две. Саунд сносный, мне хватает, хотя некоторым подавай Noble Audio Ronin за четыреста. По-моему, чистый выпендреж. Умеющий слушать услышит – без всякого хайтека. Мне, собственно, все равно: если баззуешь пару раз в неделю от случая к случаю, тратить деньги глупо.

Интересно, а если этот дождь никогда не перестанет, дядя, а? Не перестанет вообще никогда или ты, мы, вы, они просто не доживут до конца, как последняя капелька ляпнется? Вот ты, дядя, стоишь такой, да, а на голову тебе уже льется, и девочке твоей льется, и всем льется, ты, мы, вы, они – всем на головы льется-льется, дядя, а ты думаешь: щас вот придем домой с котеночком, пиццы навернем как следует, заполируем кефирчиком или пивком, у тебя ж в холодильнике точно пивас или чего покрепче, заполируем, значит, как следует, гладенько так заполируем, чтоб гладенько все было, ровненько, ни сучочка и задоринки, как стол плоское и твердое, чтоб о маме не думать, да, а мамочка ваша с капитаном Немо тю-тю, чтоб о маме, как она там с капитаном, а вы здесь, под дождем, а она с ним под водой, и ей ни разу не мокро, а вы здесь, дельфин с дельфиненком… Встанете оба утром, я, вы, мы, они, а дождик все идет и идет, не прекращаясь, как зарядил, так и идет, лупасит струями, мама под водой с капитаном и вы под водой, зонты возьмете и пойдете, малую в садик, тебе в офис или куда там еще вкалывать за три копейки и воздушный поцелуйчик, а дождь идет и идет, как заведенный, идет и идет, день, два, три, чрез семь дней воды потопа пришли на  землю, разверзлись все источники великой бездны, и  окна небесные отворились  и  лился на  землю дождь сорок дней и  сорок ночей, дядя, а дельфин с дельфиненком ни разу не в курсах, прикинь, зонты свои пооткрывали и пошли, как ни в чем не бывало, опять пиццы купили и кефира, зонты пооткрывали и пошли, вода  же усиливалась и  весьма умножалась на  земле, а как ни в чем и ни разу, зонты пооткрывали, откуда ж вам знать, бедолагам, вас же не предупредили и никого не предупредили, а вы чипсы ели и пиццу и батончики, а потом все раз и кончилось, и  лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по  земле, и  птицы, и  скоты, и  звери, и  все гады, ползающие по  земле, и  все люди, и даже мама с капитаном со своим;  все, что  имело дыхание духа жизни в  ноздрях своих на  суше, умерло, и только зонты ваши открытые плавали на поверхности вод. Прикинь, дядя, а?

.............................................................................................................................................................шум

До ноября 2010  года жужжание длилось примерно по 0,8  секунд, а пауза – менее полутора  секунд. За минуту до начала часа повторяющийся сигнал был заменен непрерывным чередующимся тоном, который продолжался в течение одной минуты, пока короткое повторяющееся гудение не возобновилось. Черт его знает, зачем это все нужно. И кому.

Итак, наш сегодняшний ужин на троих: свежая семга, головка брокколи, шесть фермерских яиц, сливки, твердый сыр «Парменте», глянцевый белый батон, недорогой юаровский рислинг с закосом под Францию – между прочим, гораздо вкуснее, чем набивший оскомину Feinherb Rheinhessen за 429 рэ, который я обычно беру к рыбе.

– Слыхали про новую заразу? Метапневмовирус в Казахстане.

– Завтра у нас будет.

– Опять из Китая, как ковид.

– Снова масочный режим введут, вот увидите. И тестировать погонят всех поголовно, как баранов.

– Конец света…

Кстати, вполне можно было бы взять и крымское белое Inspiration of Inkerman, у него нет этой резкой ноты жестких известняковых почв, которая мне не нравится у немцев. Крымское мягче, бархатистей – но сегодня вечером будем тестировать ЮАР.

– Папа, папа, смотри!

Мокрое пятно набухает огромной опухолью отставшей штукатурки, под которой угадывается доброе ведро воды. Если рухнет, то прямо на нас, притом скоро. Стоящая на разгрузке тележка опустела пока лишь не треть: там очередная семейка Адамсов решила пережить на своих харчах конец света с последующим симпозиумом. А опухоль на потолке сейчас лопнет. И под ногами вода. И она все прибывает.

.......................................................................................................................................................опять?

Чирки возобновились, и даже стали как будто громче. Не понимаю, в чем дело: за все три года, что я в баззе, ничего подобного не слышал. Хулиганят? В 2022 году, например, на «жужжалку» встрял наш великий гуру, радиопридурок Грумель, и поставил песню Шамана. Были еще фрагменты из «Лебединого озера» и прочая левая хрень. Дело в том, что частоту УВБ-76 – 4625 килогерц – любителям использовать запрещено Госкомиссией по радиочастотам при Роскомнадзоре. С помощью обычной техники из магазина или маркетплейса выйти на закрытые частоты нельзя: стандартные устройства запаролены фабричными установками. Технику нужно серьезно пересобирать под задачу – и уж явно не под банальный чирк.

Я слушаю базз онлайн, как и большинство любителей. Настоящий про будет использовать какую-нибудь старую советскую технику или приемник с однополосной модуляцией. Есть, конечно, и всеволновые SDR-монстры, но это уже без меня. Скромность, говорят, украшает. У меня есть мое скромное хобби, жена – хозяйка реламного агентства и дочь в разгаре пубертата. Больше украшаться особенно нечем. Хотя в мои сорок плюс не мешало бы и постараться.

– Наточка, ну-ка, котенок, иди во-о-он туда быстро, – мужчина торопливо разрывает упаковку батончиков и сует один девочке в лапку. – Давай, бегом. Сядь на стульчик, чтоб я тебя видел, и жди.

Он оборачивается ко мне и указывает взглядом на потолок:

– Дамоклов меч.

Грустные голубые глаза, впалые щеки, высокие залысины, клочковатая русая бородка. Вздыхаю и кисло улыбаюсь в ответ.

– Надо менеджера позвать! – верещат сзади. – Они вообще чесаться думают или нет?

Под дамокловым мечом, стерва, чесаться уже поздно. Девочка уселась на деревянную лавку под пальмой в кадке и уплетает батончик, забыв обо всем на свете: дождалась. Опухоль увеличивается в размерах и начинает давать метастазы в разные стороны. На потолке медленно расправляет щупальца жутковатого вида осьминог, которого едва-едва удерживает набухающая влагой штукатурка. Дамоклов спрут. До девочки и пальмы он тоже вскоре доберется.

– Менеджера позовите!

Как будто менеджер тут чем-то поможет.

………...........……................................................................................................................................???

Что означает «длинный чирк»? Неведомый передатчик действительно предупреждает нас о том, что Всемирный потоп 2.0 только что начался? Или… нет, не может быть.

На родном форуме – привычный беспредел, и никаких ответов:

– Как настоить эту йобу? Почему не слышу ничего, белый шум идет.

– Это пердиксы срут в эфир? Мало им срать в тиктоках?

– Грумель еще не появлялся в эфире?

– Появлялся ненадолго. Надеюсь, еще ночью заглянет.

– В эфир срут с отстойной аппаратурой. Хоть бы Грумель пришел, он-то мастер на все руки.

Двое таджиков с виноватыми коричневыми лицами тащат пластиковую бочку синего цвета и устанавливают ее под страшно набухшим туловом потолочного монстра. Убегают, топоча по воде здоровенными черными ботами, и забрызгивают всех. Возвращаются с огромной стремянкой и напомаженным юнцом в облегающем костюмчике. Видимо, это местный решала. По команде устанавливают стремянку посреди вод, которые заполнили уже все проходы между кассами, убегают снова и созвращаются со швабрами. Остроносые туфельки манагера едва ли переживут это испытание, но держится он молодцом.

– Не волнуйтесь, не волнуйтесь, проблема решается, – блестят во все стороны его круглые очечки в тонкой серебристой оправе. – Сейчас мы все исправим.

– Вот, нашла! – не унимается сзади чертова стерва. – 14 августа в Петербурге из-за дождя рухнул потолок в фитнес-клубе на Шаврова. А 12 августа то же самое – на ж/д вокзале в Балашове, Саратовская область.

Таджик со шваброй неумело и нехотя взбирается по стремянке.

Сплошной чирк без пауз – мое мнение – может означать только одно.

– Сейчас мы все исправим, не волнуйтесь, – сообщает манагер.

– «В инфекционном отделении детской больницы в Чебоксарах из-за сильного дождя обвалился потолок», – передает стерва со стеклорезом.

– Ка-а-анец света-а… – вздыхает весь эфир сразу.

– Солнце, тут трындец что творится, ща видосик солью, – встревает в трансляцию еще кто-то.

Дюжина смартфонов устремлена на таджика со шваброй: Абдулло суперстар. Они, наверное, и реальный Армагеддон тоже будут снимать на видео. Плохая новость, ребята, в том, что вспышка при ядерном взрыве слишком сильная. Сначала вы сгорите от светового излучения, а потом вас снесет ударной волной. Вместо видосика сольют прямо тебя, идиот.

– Мужчина!

– А? Что?

А то, что моя очередь. Девочкин папа, обреченно хлюпая кроссовками, только что покинул причал. Толстая тетка с быстрыми пальцами мерит меня печальным взглядом человека, успевшего привыкнуть ко всему на свете.

– Извините, – говорю ей.

Моя рыба, брокколи, вино и прочее. Пи-пи-пи, делает касса, быстрые алые вспышки считывают штрих-коды: пи-пи-пи.

– Сколько с меня?

Она что-то раздраженно отвечает, а потом – вдруг, да, черт побери, вдруг, не может быть, невозможно поверить, радио отчетливо произносит:

19055 ПРЕЛОМЛЕНИЕ 8434 2480

– Молодой человек?

– А? А??

В фокусе три чужих пальца у носа, облепившие мой наушник:

– У вас упало.

...............................................................................................................................................просто шум

А затем с неистовым грохотом на нас обрушивается вода.

Каким-то образом оказываюсь в машине. Не знаю, куда подевался зонт. Вымокший до нитки, мокрыми дрожащими пальцами вбиваю на форум сообщение. Я – самый счастливый человек на планете Земля.

Су-у-пер-ста-а-арр!!

Примерно раз в неделю – иногда чаще или реже – радиостанция УВБ-76 передает голосовые сообщения. Наибольшая интенсивность станции пришлась на январь-февраль 2022 года: по сорок сообщений в месяц. Никто не знает, что означают эти комбинации букв и цифр. Их пытались разгадывать сотни раз, но – всегда безуспешно. Слова как правило используются абсурдные, странные, часто несуществующие вовсе: мужошелк, шиконаст, нюхостих, забовение, лесослед, редофилия. Иногда, впрочем, встречается и обычная лексика: пошлый, болонский, ржавленье, сверхмерный. Мата и ругательств нет в принципе. 19 января 2022 года был поставлен абсолютный рекорд – 25 сообщений:

Нутобьеф, тротогрог, кодоберн, демодуляция, поясофра, стопорный, зэкопарк, монархист, героический, подъязычный, благовест, дояропух, маевка, глухокорм, анодолюэс, мотивация, баллопас, майногнет, нефотуф, воиножуир, анданте, побурелый, мешковидный, дувросбыт, степодрок, дамполяд, нраводруг, варовкус.

Я знаю их все – и каждое новое слово немедленно заношу в файл-словарик. На сегодняшний день в нем ровно 341 лексическая единица хранения. Мой второй, так сказать, иностранный после французского, хотя перевода не знаю ни я, ни даже, наверное, сам радиобог Грумель. Говорят, это суперсекретный военный шифр или нечто в подобном роде. Впрочем, за годы я сросся с этим черт-его-знает-наречием настолько, что начал им втихомолку пользоваться – для себя, конечно. Моя любимая фразочка – «шиконаст забовение!», что означает «ну и хер с ним». Не надо объяснять, что мужчина за сорок произносит эти слова с каждым новым днем все чаще. Нередко приходится с горечью констатировать, что наступил «гонгобух» – то есть, полный и окончательный на букву «п». Трагическую коллизию человеческого существования в целом я именую термином «мудопрах», а самого себя – «наймочёс», что недвусмысленно намекает на уровень доходов. Начальствующие лица, вплоть до самых телеэкранных, проходят у меня под общим понятием «чинобрат». Женский пол я делю на три категории: «сронщица», «проклиза» и «пекотюль», но от перевода воздержусь по соображениям этики и морали. Попытки же выдать то, что за окном, за нечто большее, я называю «бомжокрем» – и, думаю, многие со мной согласятся. В редчайших случаях человек удостаивается у меня почетного звания «красонавт», поскольку сам я мизантроп и мизогин. С одним-единственным крупным исключением.

У баззеров обоего пола есть одна на всех, любимая и загадочная наша женщина – Радистка Кэт. Точнее, голос – мягкий, печальный, грудной, с прокуренной хрипотцой. Этим голосом радио УВБ-76 зачитывает слова и цифры. «Кто ты, кто ты?» – терзаются неразрешимым вопросом 15 900 абонентов канала «Радиостаниця УВБ-76» на ВК. Как правило, Радистка Кэт серьезна и собранна, но иногда она смеется. Это случается крайне редко, и весь форум обсуждает ее смех дня три, не меньше.

Кто ты, Кэт? Где ты? У тебя, наверное, есть номер мобильного и адрес электронной почты. Может, ты – рядом? Стоишь вместе со мной в очереди, садишься каждое утро в машину на парковке, стрижешь меня в парикмахерской? Почему ты больше ничего не говоришь, кроме этих дурацких слов и цифр? Почему так нечасто смеешься? Тебе грустно?

Поговори со мною, Кэт,

О чем-нибудь поговори.

Мне предлагают бомжокрем,

А я хочу боннокюри…

К черту этот дрокоблеф для слабаков! Опытному баззеру на него плевать. Если ты реально крут, тебя интересуют только две вещи, строго подпадающие под мое субъективное определение «гимноприз»:

а) услышать самому, а не в записи,

б) услышать и сообщить первым.

Пункт «б» превращает тебя в мифологический персонаж, поскольку речь идет о чистой, чистейшей случайности. Едва ли кто-то живьем мониторит «жужжалку» 24/7, а системы у Радистки Кэт в неизвестной студии нет никакой. Пантеон базза включает очень немного имен, известных всем: ssemkaz, Enrylol, larsen и, конечно, великий Грумель. Ничтожный персонаж по имени Palmolive только что выложил на форуме следующее краткое сообщение:

Принял 18:49 МСК

19055 ПРЕЛОМЛЕНИЕ 8434 2480

Жопа.

«Жопа» на слэнге – это ЖП: «жду подтверждения». Как правило, жопы приходят от тех, кто пишет сигнал станции в перманентном режиме, а затем с помощью спецсофта сепарирует голосовые включения. От них же известно, что голосу иногда предшествует долгий чирк – своего рода «ахтунг, ахтунг!». Но не всегда и не факт. Если придет хотя бы одна жопа, Palmolive станет великим: скромные радости представителя среднего класса средних лет и среднего достатка. Жена которого зарабатывает вдвое больше, а дочь активно пубертирует. Они, бедняжки, даже представить себе не могут, какой херней занимается их муж и отец в свободное от работы и семейных обстоятельств время. В любом случае, эта херня не требует финансовых затрат, утешьтесь.

Дождь утих, завожу двигатель. Пора домой, счастливый мистер Пальмолив.

2.

Камера, мотор:

– Дорогие друзья, рад приветствовать вас на моем канале «Макаронный монстр». Как всегда, с вами ваш друг Марк Поляков. Некоторые считают, что я похож на артиста Андрея Мягкова, и я не имею ничего против.

Это обычное вступление, которым у меня начинается выпуск. Для моего второго элегантного хобби я переоблачен в черный поварской халат с алыми пуговками и залихватскую черную шапчонку.

– Сегодня утром, друзья, у нас появился пятитысячный подписчик – так что, как говорится, бьем рекорды. Ему лично я и хочу посвятить сегодняшнее блюдо – запеканку из семги с брокколи под аппетитной сырной корочкой. Что-то подсказывает, что нам для этого прежде всего потребуется свежая рыба.

Алый, сочащийся влагой кусок семги отлично смотрится в кадре на черной разделочной доске. Рядом сияет поварской шеф-нож Owl Knife CH210 – очень-очень дорогая и стильная игрушка. Знатоки оценят.

– Предупреждаю: берите только свежую рыбу. Руки прочь от заморозки! Чем свежее наша с вами семга, тем лучше результат. Итак: берем крупнозернистую соль и слегка присыпаем рыбу, вот так, совсем немножко. Хорошо. Теперь поперчим. Берем белый перец и выставляем мельницу на крупный помол. Минут на пять оставляем рыбу, пускай соль естественным образом начнет растворяться, после сделаем семге небольшой пилинг. А пока нам нужно слегка подварить брокколи. Положили ножкой вверх, налили воды, включили плиту…

Ставлю камеру на паузу, быстро пишу Марине: «Когда будешь?» Три-четыре смайлика – тынсь – ушло. Через минуту ответ: «Выезжаю». Вывод – с учетом пробок: рыбу сделать успею. А Женька с танцев прискачет еще не скоро.

– Теперь нам нужно сделать соус для запекания. Натираем сыр на крупной терке. Рекомендую брать твердые сорта с ярким ароматом, так что обычная «Гауда» или «Российский» не подойдут. Теперь нам требуется миксер. Наливаем в колбу двести грамм свежих сливок, добавляем яйцо и сыр…

А когда именно у меня выпал наушник?

…и нам остается только хорошенько это все взбить. Вот, взбили, оставили. Берем противень с высокими бортами, лучше керамику, смазываем небольшим количеством оливкового масла, укладываем рыбу, сверху веточки брокколи и заливаем нашим с вами соусом. Готово. Выставляем духовку на нижний и верхний нагрев, температура 180 градусов, время – 20 минут.

Когда именно у меня выпал наушник?

Камера на паузе, супруга в пути. Можно действительно заняться столом. Кухню в нашу квартиру я выбирал сам. Марине очень не нравился благородный темно-серый цвет, но пришлось смириться: извините, но хозяин здесь понятно кто. Еще меньше ей нравилась цена. Зато теперь Макаронный монстр блаженствует: инвестиции оправдались. На моей кухне я с закрытыми глазами (проверял!) могу найти любую тарелку, вилку, чашку или бокал. С девяти до шести Макаронный монстр служит в отделении Мосстата и зарабатывает на жизнь экометрикой, цитирую: «Использование статистических методов для анализа экономических данных и вопросов, включая изучение экономических тенденций и прогнозирование». Уж статистик-то сумеет привести кухню в порядок, будьте уверены.

Камера, мотор:

– И вот, дорогие друзья, открываем нашу с вами духовку и видим ту самую великолепную румяную корочку, ради которой, собственно, все и затевалось. Теперь нужно дать рыбе немного остыть и вуаля – прошу к столу! А я прощаюсь с вами до следюущего выпуска и напоминаю, что сегодня для вас готовил Макаронный монстр Марк Поляков. Хорошего вечера и наилучших вкусовых ощущений!

Кассиршины толстые губы с полусъевшейся розовой помадой открываются, чтобы произнести «Мужчина».

Сбивчиво лопочу какие-то виноватые слова.

Длинный непрекращающийся чирк.

Наушник выпадает?

19055 ПРЕЛОМЛЕНИЕ 8434 2480

«У вас упало».

Упало – когда?

Стук в прихожей: Марина разувается всегда как-то очень по-кавалерийски, и каблуки ее ковбойских сапожек с шитьем гремят о паркет на весь дом.

– Маришка-аа, все готово-о!

– Иду-у. Дай раздеться.

Она входит, странно шмыгая носом:

– Что это за запах?

– В смысле?

На ней голубые джинсы в обтяжку и ярко-желтый свитер крупной вязки с квадратными персонажами Minecraft.

– Ты что, рыбу готовил?

– Ну, допустим.

– Ты нормальный человек?

– Вроде, да. Раздевайся, пока все тепленькое.

– Ты забыл, что я со вчерашнего дня на диете?

Стоп-кадр: блестящие белые тарелки овальной формы, свернутые в трубочку салфетки заправлены в яркие никелированные кольца, ножи, вилки, бокалы для вина от Leonardo.

– На диете?

Своим взглядом Марина могла бы сейчас отлично разделывать сырую рыбу, похлеще моего шеф-ножа.

– Забыл? О чем ты вообще думаешь?

Раздраженно шагает к холодильнику, достает упаковку вакаме и пакет яблочного сока.

– Где у тебя галеты? У нас вообще есть какие-нибудь галеты? В твоей кухне ни черта не найдешь.

Потому что тебя здесь не бывает, наверное.

Иду, достаю галеты.

Марина шумно сдирает пластик с водорослей и начинает делать то, что я ненавижу: жрать вилкой прямо из упаковки. А на чистейшей тарелке валяются две разломанные галеты с кучей мерзопакостных крошек.

– Может, все-таки рыбки немножко? А диету начнешь завтра.

Она наливает сок в винный бокал, хотя рядом стоит нормальный стакан:

– Мне Тамара двухнедельный план прописала начиная с сегодняшнего дня. Я тебе его скидывала вчера. Не помнишь? Амнезия?

Тамара – это наш личный нутрициолог. А есть еще личный финес-тренер и тренер по плаванию. Проверяю телефон: да, черт побери, скидывала.

– Прости, Маришенька. Правда забыл. Такой дождь был и вообще.

Марина поднимает на меня свои светло-серые глаза, в которых не видно ничего хорошего:

– Живешь как в коконе. Ничего не видишь и не слышишь. Твоя кухня, твой аквариум, твои орхидеи – все твое-твое-твое. А семья у тебя где? На каком месте?

Хорошо, что ты еще не знаешь про базз.

– Забился как рак-отшельник в скорлупу и сидишь. У тебя крыша скоро поедет, Марк. Ты меня хоть видишь вообще? Меня замечаешь?

Да как тебя не заметить, мать твою. У тебя рост под два метра и по ухваткам ты, извини, легонько смахиваешь на кобылу.

Когда у меня упало?

Молча встаю, беру тарелку, кладу себе рыбы, наливаю вина.

– Я для тебя готовил. Для нас с тобой.

Она отвратительно громко скребет вилкой по рифленому дну пластиковой скорлупки для вакаме, выгребая зеленые ниточки из углов:

– Ты в курсе, что у меня холестерин 170? Липопротеиды низкой плотности – показатель 4? В курсе, нет?

– Нет.

– А почему?

– В смысле?

– В том самом. Тебя что – интересует мое здоровье? Ты вообще, Марк, не живешь, а исполняешь обязанности: на работу, с работы, продуктов купил, жрать приготовил, посуду помыл, отбился, все.

Кстати, не так уж мало.

– Каждый день одно и то же. Робот какой-то, а не человек. Ты даже нас с Женькой не спрашиваешь, чего мы хотим на ужин. Ты вообще никого ни о чем не спрашиваешь. Нет интереса.

Шумно отхлебывает сок, хрустит галетой. А муженек тем временем тебя, кобылу, на куски бы покромсал.

– Мариш, а давай, может, не начинать? Просмотрю тамаркину программу, будет тебе меню какое хочешь. Это же не проблема, правда? Зачем создавать проблемы на ровном месте?

Она пальцем отправляет из пластика в рот последнюю нитку вакаме – разумеется, нарочно. Выбесить мужа – святое дело.

– Ладно… устала просто. Извини. У нас крупный заказ на подходе, все жестко. Хочешь посмотреть?

Пожимаю плечами:

– Давай.

У нее на смартфоне – то, что принято называть «крутая тачка». Серьезный такой внедорожник.

– Нравится?

– Пока не знаю. А что это?

– Haval H5, новинка года. Скажи, круто?

Пожимаю плечами:

– А цена?

– Три с половиной – четыре миллиона. Потому что тульская сборка. А так – 150 тысяч юаней где-то. Под два ляма нашими.

– Понятно. Берем за юани, если что.

Марина наливает себе вина и опустошает бокал в два длинных глотка.

– Самый серьезный клиент за всю историю агентства. Если пробьем – выйдем, считай, на космический уровень. И купим тебе «Хавал» вместо твоей развалюхи.

Наливаю себе:

– Зачем мне такой танк, Мариш? Куда на нем?

Резко убирает телефон, с громким внезапным звоном падает на пол вилка:

– А что тебе вообще надо? У тебя в жизни вообще цели есть, амбиции? Сидишь целыми днями, штаны протираешь. Тебе не стыдно такие деньги получать? Их только на корм рыбкам хватает. Так до пенсии и просидишь старшим помощником младшего дворника. Не стыдно? Нормального мужика хоть тачки интересуют. А этот, видите ли, у нас домохозяйка. Я не понимаю, Марк, я тебя вообще полностью перестала понимать. Если ты такой всем довольный – живи один. Мы тебе зачем?

– Лапуся, ну что ты завелась… – по программе мне полагается сейчас кратко выступить с оправданиями. – Жирный скоро уходит на пенсию, я становлюсь завотделом.

– С чего это ты взял?

– У меня опыт, стаж. Я – первый на очереди. Молодняк не в счет. Логика.

– А ты хоть что-нибудь для этого сделал? Хоть как-то задницей пошевелил? Или, думаешь, оно само свалится?

– Как я должен был ею шевелить?

– Например, поговорить с Рукавишниковым.

– Да ну… если Жирный узнает…

Острые маринины скулы понемногу багровеют:

– А ничего, что Рукавишников – тоже тамаркин клиент?

– Да ты что!

– Я тебе не говорила, скажешь? Опять амнезия?

– Впервые слышу, Мариш. Правда. А если да – ну, организуй.

– Вот спасибо! Жена деньги зарабатывает, жена мужа по службе продвигает. Удивительно еще, что задницу ему не подтирает. А на хера такой муж, ты не знаешь случайно? Если ты весь из себя крутой повар – иди работай в ресторан. Там точно больше платят. Но меня заколебало, понимаешь, реально за-ко-ле-ба-ло уже, что ты сидишь в своей скорлупе, и тебе все, абсолютно все пофиг!

– Мариша-а-ааа… – но в этом месте нашего обычного спектакля антракт не предусмотрен.

– Я с детства привыкла вкалывать, как лошадь. И если б не проклятый мениск, я бы знаешь, где сейчас была?

Ой, знаю… Эту историю, крошка моя, ты вколотила мне в башку железным гвоздем: ночью подними – расскажу. Твой папа был заслуженный тренер-ихтиандр всех времен и народов. А ты со своим размахом рук уже в шесть лет развивала в бассейне скорость подводного дрона – истребителя крейсеров. Папа хотел сделать из тебя белую акулу, за которой не угонится никакая слабосильная плотва. Ты доплавалась и догреблась своими размашистыми руками до первенства страны среди юниоров, но в дело вмешался злой рок. У тебя случились отношения с каким-то мимолетным сухопутным придурком, ты расслабилась и порвала на тренировке свой гребаный мениск. Папаша-ихтиандр, рассчитывавший на золотую медаль, чуть не врезал дуба от горя, а ты на всю жизнь заработала комлекс вины перед ним, который битых два года сопливила у жадной до денег психологини. Эта тварь по цене подержанного минивэна объяснила тебе, что папу можно любить просто так, а стремление быть чемпионкой – хорошая штука и полезно для женского здоровья. Судя по тому, что ты в сотый раз ездишь мне на эту тему по ушам, деньги были запалены совершенно зря.

– Родители, ау! – весело доносится из прихожей.

Спасительница.

Благоразумно умолкаем. Женька вбегает на кухню в облаке уличной свежести, полыхая растрепанной золотой гривкой:

– Пап, мам, нас взяли! Взяли!

– Кто?

– Что?

– Куда?

Вынимает из холодильника банан, садится гордо за стол. Блестяще выдержана пауза перед кульминацией:

– Нас приглашают на кастинг «Жар-птицы». Вот так!

Взрыв произведен успешно.

– Класс! – Марина вскакивает, комкает дочку в обжимашках. – Серьезно «Жар-птица»?

– Серьезно, мам, не дави так, – она кое-как высвобождается из-под маминых лошадиных нежностей. – Сегодня пришел официальный мэйл.

Моя очередь сказать банальность:

– Так что, вас по ТВ уже скоро покажут?

– Не, не фкоро, – из-за банана Женя звучит слегка зажеванно. – Надо фперва кастинг пройти. А уве потом фам конкурс.

Понятно. Ни один статистик в мире при таких исходных данных радоваться бы не стал. Танцы в пафосном клубе «Рокс» – мамина идея. Без них за год спокойно набралось бы на внедорожник. А ребенку надо не плясать, а учиться.

– И что теперь? – интересуюсь осторожно.

– Тренироваться! – вмешивается Марина. – Тренироваться и еще раз тренироваться. Правильно, зайчонок?

– Угу, – соглашается Женя с забитым бананом ртом.

– Готовься, а мы с папой поддержим.

Киваю, но сдержаться не могу:

– Как в школе?

Вместо ответа она принимается пить сок прямо из пакета. В школе как всегда.

Тюк, телефончик, тюк. Ты случайно не знаешь, когда выпал проклятый наушник?

Кассиршины губы. Мои лепетания-бормотания. Рыба с брокколи на черной ленте. Слышу. Отчетливо и ясно слышу это чертово слово с цифрами. Плачу картой с кэшбэком. «У вас упало».

Рехнулся? Или это Марина меня так раздергала?

Наушник выпал до того, как я услышал?

Мариночка, солнце, твой муж сошел с ума от своей жалкой однообразной жизни. Точнее, нашей. Вот он, очередной вечер нашего обычного сосуществования. Жена в спальне с планшетом, намерена работать допоздна. Дочь в своей комнате, сидит в телефоне. Папа протирает стол после так называемого ужина. На семейном фронте без перемен. От спасительного погружения в сон меня отделяют несколько часов полного ежевечернего одиночества. Поэтому я люблю мыть посуду и намеренно оставляю без работы посудомоечную машину. Ей все равно, для меня – занятие. Но сегодня, извините, исключение из правил. Пора посмотреть, не пришла ли жопа.

Потому что, милые, вашему папе тоже нужны хоть какие-нибудь скромные радости – иначе у него действительно однажды поедет крыша. Как статистик, папа спешит вам сообщить, что психическими расстройствами страдает в среднем каждый четвертый россиянин. Количество россиян, страдающих психическими отклонениями, ежегодно увеличивается на 5-7 процентов. Так что не обижайте папу. Или вы посоветуете ему найти себе какую-нибудь другую мегеру для разнообразия?

Жопы на форуме нет как нет.

Вместо нее – мой зафлуженный вкорень тред. 49% офисных планктоноидов имели одно или несколько психических расстройств в своей несчастной жизни. Как насчет вас, господин Поляков? Этим томным вечером у вас имеется отличный шанс. Скроллю тред, преодолевая отвращение; самый невинный среди постов: «На трипл неиронично попержу в эфир». Пошло оно все, если честно. Доиграюсь до того, что однажды поедет крыша.

Или уже?

Как-то не очень мне хорошо. Знобит, бросает в жар. Кажется, подступает простуда: я вымок и продрог под дождем как пес, пока бежал к машине. Только этого не хватало. Зачем я, дурак, пил вино: теперь никакую таблетку не примешь. Ладно, пусть будет пока иван-чай с сушеной черной смородиной и липовым медом – авось, пронесет…

Да, мать вашу через все карусели! Я не только конченый подкаблучник. Я также долбаный ипохондрик, невротик, хуйвротик и все остальное. Я дергаюсь от каждого чиха и боюсь заболеть. У меня плохая наследственность: мама умерла от рака. У меня в отдельном специальном шкафчике есть «аптечка судного дня»: противовирусные, противовоспалительные, от изжоги, от сердца, от диареи, от гонери (соврал: от гонореи нету)… Почему не припасено на черный день? Потому что мсье Поляков трахает раз в пару недель кое-как свою законную супругу, и на этом его ущербная половая жизнь заканчивается. Хотя виагра у него в аптечке есть – каждая синяя таблеточка по цене маленького золотого самородка. Куда их пить – это ж инвестиция!

Завариваю чай, принимаюсь за посуду. Журчит вода и мысли, тоже, черт их побери, журчат дальше – от них ведь никуда не денешься…

В сентябре 2023 года Росстат вместе со ВЦИОМ и Фондом «Общественное мнение» опубликовал отчет на девяноста страницах, пресс-релиз которого назывался «Как выглядит среднестатистический россиянин». Некто Марк Алексеевич Поляков тоже принял посильное участие в проекте и прекрасно помнит ключевые цифры и факты. Среднестатистического русского мужика зовут Саша. Ему плюс-минус сорок, он носит очки или контактные линзы и склонен к заболеваниям сердечно-сосудистой системы. Саша родился в  1985  году. В  школу пошел в  1992-м – в  первый год постсоветской эпохи. В  2003  году Саша окончил школу  – тогда же  партия «Единая Россия» получила большинство мест в  Госдуме. Карьеру он  начал строить ближе к  началу мирового экономического кризиса. Саша живет в городской квартире, где на его душу приходятся 27 квадратных метров жилплощади. Дома у него стоят два телевизора, компьютер, стиральная машина и пылесос, на  кухне  – микроволновка. У Саши два мобильных телефона. Саша получает примерно 68 тысяч в месяц и вполне доволен своей зарплатой, хотя в идеале хотел бы получать 180 тысяч. А еще у Саши есть вклад в банке – примерно 260 тысяч. Сашин долг по  ипотеке составляет 95,1  тысячи рублей, а  по  кредиту  – 90  тысяч. Отводит душу он в интернете, проводя там ежедневно около трех с половиной часов. Слушает Газманова, Баскова и Киркорова, по телику любит смотреть «Вести недели». Главные причины  беспокойства Саши  – рост цен на  продукты, снижение уровня доходов и  риск тяжело заболеть. Несмотря на  санкции и  нестабильность в  экономике, Саша оптимист. Как  и  82 процента россиян, он  называет себя счастливым человеком. Счастливым Александра делают семья и  дети, хорошая работа, здоровье и  благополучие  – свое и  близких людей.

Вот в общих чертах все, что я мог бы о себе сказать. За исключением, пожалуй, последнего пункта. Ни хрена наш Саша не счастлив. А в остальном, прекрасная маркиза, все так: статистика не врет.

Закончив с посудой, погружаюсь в кресло перед аквариумом. Вот она – моя долгожданная, кровью-потом заслуженная минута тишины. Как бы я хотел, чтобы хоть на короткое мгновение все в этом идиотском мире, абсолютно все вдруг умолкло. Чтобы не слышно было даже себя – того треклятого «себя», который день за днем доводит меня до исступления. Как же хорошо просто молчать… Я давно понял, что самая грандиозная роскошь – это обычная тишина. Сколько нужно угробить денег, чтобы не шумело – хотя бы снаружи! Выйти на пенсию, купить домик в Мособласти, где-нибудь на отшибе… а потом какое-нибудь мудачье устроит рядом мусорный полигон или приют для собак. Лепота! Нет… остров, господа, только остров – возражения не принимаются. Даже ссылочку специально сохранил в телефоне на то, как людям иногда статистически невероятно везет:

«Устав от суеты и шума американской жизни, Оливер Рассел решил больше не возвращаться в Штаты и строить совместный быт с Хеленой в Финляндии. На местном сайте с объявлениями о продаже недвижимости пара наткнулась на сказочное предложение: райский остров площадью чуть больше гектара был выставлен по цене автомобиля Ford Fiesta – всего за 31 тысячу долларов (около 2,5 миллиона рублей по текущему курсу). Недолго думая, Оливер и Хелена приняли решение купить остров и построить там дом своей мечты».

Вот так: бюджетная робинзонада на двоих. Как ты там, Оливер? Не сбежал еще от своей Пятницы?

Аквариум меж тем живет своей жизнью, к которой мы не имеем никакого отношения.

Чтобы собрать этот столитровый водный мир, мне понадобилось несколько лет. Дело в том, что я коллекционирую бычков. Gobiiformes – бычкообразные – отряд лучеперых рыб, лишь 10 процентов которых обитает в пресной воде. Вот проплывает мой любимец – бычок красногубый, которого аквариумисты называют «Красный леденец», а я – просто Леденец. Он почти весь – серебристо-серый, с ярко-алыми губами, жаберными щелями и нижней частью туловища ближе к хвосту. Скромная, но поразительная красота. Вот прячется в зарослях валлиснерии изысканный и элегентный бычок «Пчелка», украшенный фиолетовыми и желтыми вертикальными полосами. Бычков радужного и синего неонового легко спутать, но форма плавников у них совершенно разная, да и отлив тоже. Потрясающе элегантен неоновый бычок-стефодон люминисцентно-желтого цвета. Бычок-дракон – полупрозрачный и почти незаметный – любит сидеть на дне, как подводный Будда. Его индонезийский собрат, к сожалению, прожил у меня совсем недолго, а достать такого в РФ сейчас практически невозможно.

Почему-то мне кажется, что между мной и Леденцом установилась некая связь. Я даже отследил, как это происходит. Леденец любит копошиться глубоко в водорослях, и разглядеть его с первого раза не так-то просто. Сажусь в кресло и жду. Сидеть надо спокойно, шевелиться поменьше, а то и вовсе замереть минут эдак на пять. Так Леденец меня тестирует. Если не отсидеть положенное время, он, зараза, так и останется торчать в «зеленке». Но если тест пройден, начинается шоу. Вначале Леденец как бы невзначай высовывает голову из своих дебрей и глядит в мою сторону умным круглым глазом. Затем медленно-медленно, как бы нехотя, направляется в левый нижний угол у фронтального стекла и делает вид, что что-то там жует. Нажевавшись, он совершает передо мной свое первое большое дефиле: строго по диагонали, из левого нижнего угла к правому верхнему. Дефилирует Леденец медленно и с чувством, позволяя мне вдоволь налюбоваться контрастом живой серебрящейся стали и алой карамельки. Словно две души, две сущности соединились в этом крошечном шестисантиметровом теле. Его, как и меня, гордое одиночество вовсе не страшит: пару Леденцу я подыскать так и не смог. Окончив дефиле, он возвращается в самый центр фронтального стекла и замирает, едва-едва шевеля плавниками.

Как они все меня замучили, Леденчик, как они мне все надоели. Что это за такая дурацкая, бестолковая, никчемная жизнь? Чего им всем от меня надо? Почему они все поприсасывались ко мне, как гадкие пиявки, и тянут из меня соки? Ведь я хочу, чтобы меня просто оставили в покое. Вообще все-все-все просто взяли и оставили в покое. Думаешь, я обожаю готовить? Думаешь, мне на какой-то ляд сдалось это идиотское радио? Насчет работы, Леденчик, мы лучше с тобой помолчим. Понимаешь, человеческая жизнь – это такая штука… В одно ухо они без конца и краю закачивают тебе «ты должен», в другое – «ты хочешь». И рано или поздно начинаешь верить, что да, должен, и да, действительно хочу. Но понимаешь, Леденчик, в чем загвоздка… На самом деле я вообще ничего не хочу. Совсем-совсем ничего. Но этого, дорогой мой дружочек, говорить никому нельзя. Лучше признаться в какой-нибудь обычной бытовой мерзости: осудят, заплюют, но потом отпустят мыться. А если скажешь людям всерьез, что ничего не хочешь, что весь их мир с ними со всеми тебе и даром не нужен, тебя не поймут. А это гораздо хуже и побоев, и тюрьмы. Человек ведь он как: от каждой пакости в нем есть немножко. И от вора, и от убийцы, и от растлителя. Потому-то и осудить можно только поняв. А если не понимаешь… даже не знаю, как и сказать. Когда начинаю об этом думать, приходит такой дикий страх, что тотчас приходится прекратить. Так что нужно притворяться. Мимикрировать – если тебе как рыбе это слово о чем-то говорит. Делать вид, что такой же, как все. Хочешь, что положено и должен, что положено. Что ты среднестатистический Саша. А я вот одну вещь действительно хочу, правда. Я хочу быть тобой, Леденец. Чтобы мой мир был огорожен крепкими стенами со всех четырех сторон, сверху и снизу. И чтобы мне все было глубоко, знаешь, так глубоко-глубоко, так очень-очень глубоко по шарабану-барабану. Хотя… мы и так живем здесь, на берегу, по-вашему, по-рыбьи. Каждый плавает сам по себе. Только вот корм никто не сыплет в воду бесплатно.

А веки тем временем тяжелеют и закрываются, закрываются…

3.

…Мы с мамой – в кабине грузовика на заснеженной дороге. Снаружи – белый снег, серое небо, редкие кривые деревца. Мама одета в старую шубу из мелкого черного каракуля. На мне – какое-то пальтишко и старая кроличья шапка, постоянно сползающая на нос. Водитель пожилой, в военной форме, запомнились почему-то только его уши – крупные, мясистые и красные. От него резко пахнет одеколоном. Едем долго, я засыпаю, просыпаюсь, засыпаю и просыпаюсь снова. Наконец, в конце пути между небом и землей прорезаются огромные стальные ворота. Это в/ч 51958, где мне предстоит провести ближайшие три года, но я об этом, конечно, еще не знаю. Приближаемся, и я различаю на воротах знакомый символ: крылатая красная звезда, из которой во все стороны бьют молнии. Я уже успел выучить, что это эмблема войск воздушного наблюдения, оповещения и связи. На моей шестилетней памяти мы успели сменить три гарнизона. Мой папа – капитан. Он ждет нас за воротами. Мы въезжаем в новую, третью по счету квартиру на моей шестилетней памяти.

Машина минует ворота и вскоре останавливается у двухэтажного серого дома. Мне он сразу не нравится: унылый, маленькие окошки, похож на барак или склад. Возле входа топчутся, переминаясь с ноги на ногу, солдаты в длинных шинелях – человек пять или семь. Курят, пуская облачка синего дыма. Увидев нашу машину, оживают, быстрыми шагами бросаются к ней.

– Приехали, – говорит мама. – Выходим, пойдем смотреть наш новый дом.

Голос у нее невеселый, усталый.

Солдаты с грохотом открывают задние двери грузовика и принимаются разгружать наши небогатые пожитки. Под их сапогами громко хрустит снег. Я ищу глазами отца, но его нигде не видно. Мама берет меня за руку.

– Квартирка будет у вас что надо, – наш водитель крепко печатает снег кривыми медвежьими лапами. Его широкая сутулая спина почти полностью закрывает от меня серое угрюмое здание. – Три комнаты, отопление паровое, газ, все шик-модерн. Обои там надо еще кое-где подклеить, так это мы мигом, только скажите.

– А где Алексей Павлович? – спрашивает мама спину. – Он должен был нас встретить.

– Понятия не имею, – погоны водителя делают движение вверх-вниз. – Сейчас выясним. Комаров!

Подлетает запыхавшийся солдатик:

– Товарищ старший прапорщик!

– Срочно найди мне капитана Полякова. У него тут жена с сыном вселяются.

Солдат склоняется к тов. старшему прапорщику и незаметно щелкает себя по нижней челюсти.

– Все равно найдите и доложите.

– Есть!

Поднимаемся по узкой темной лестнице. Пахнет табачным дымом, борщом и стиральным порошком. На лестничной клетке первого этажа курят две женщины в накинутых на плечи пальто. Пепел они стряхивают в привиченную к перилам проволокой жестяную банку.

– Здрасьте, – дымят женщины в нашу сторону. – Поляковы?

– Здравствуйте, Поляковы, – отвечает мама.

– Ваша вторая от конца по правой стороне, – указывает одна из женщин сигаретой вверх. Запомнилось крупное золотое кольцо-бочонок на отекшем безымянном пальце.

– Спасибо.

– Когда обмывать позовете?

– Скоро, наверное.

Коридор длинный, пустой, стены выкрашены темно-зеленой масляной краской. В некоторых местах она пузырится и отпадает. Еще по коридору бродит чья-то рыже-черно-белая кошка.

– Кис-кис-кис, – говорит мама, но кошка не обращает на нас никакого внимания, усаживается, задирает кверху лапу и принимается тщательно вылизывать себе пах. Это не кошка, а кот.

В двери нашей квартиры торчит ключ с пластмассовой номерной биркой. Я волнуюсь и предвкушаю момент, когда войду в первую в своей жизни собственную комнату. Щелкает замок. Тяжелый, застоявшийся запах чего-то противно-кислого, как из пятилитровой кастрюли с мочеными яблоками.

– Проветрить надо, – мама беспомощно и обреченно оглядывается по сторонам. – А вот и твоя комната, Марик.

Клетушка размером с добрую кладовку кажется мне в тот момент огромной. Может быть, потому, что на дворе солнце, и поток теплого света заливает бетонный коробок ощущением внезапного счастья.

– Здесь кровать встанет, – говорит мама из-за спины. – Сюда письменный стол. Папа нам еще полочки повесит, учебники будешь ставить. Ты же у меня без пяти минут первоклассник.

На лестничной клетке грохочут шаги, слышно пыхтение: солдаты заносят мебель.

– Это в зал несите, в зал, – доносится мамин голос. – Все в зал. Осторожнее, пожалуйста.

Я достаю из-под пальтишка свернутое в трубочку сокровище, с которым не расставался всю дорогу от вокзала в Череповце. Это Рэмбо на плакате – папин подарок ко дню рождения. На той квартире Рэмбо висел прямо напротив кровати. С ним я просыпался, и он же охранял меня во сне. Об этом я просил Рэмбо каждый вечер, когда натягивал до подбородка одеяло и закрывал глаза:

Рэмбо-Рэмбо, помоги,

Тебя боятся все враги.

С тобой я буду засыпать,

Плохие сны ты будешь от меня отгонять.

Прикидываю, куда мне повесить плакат, чтобы его было хорошо видно с кровати. Никогда не забуду этот момент.

Внезапно я понимаю, что к новой квартире нельзя привыкать, – иначе опять очень больно будет расставаться. Это не дом, понимаю я, это – на время. Все шесть лет, сколько себя помню, мы переезжали и переезжали. И каждый раз я плакал, потому что дом оказывался ненастоящим, временным. Солнце прячется за тучу, свет меркнет. Вокруг – линялые исцарапанные обои в дурацкий цветочек, низкий потолок с разводами пятен сырости. Это не дом, и домом никогда не станет. У меня вообще нет дома, думаю я. Слезы наворачиваются на глаза, и бережно упакованную трубочку плаката я снова прячу под пальтишко.

– Ты чего ревешь, Марик? – удивляется мама, заглядывая мне в лицо. – Неужели так понравилось?

По-моему, ей хочется плакать.

Куда ты подевался, Леденец? Вот так всегда: только-только начнешь с кем-нибудь говорить по-душам, отвернешься на миг, хлоп – а его уже ищи-свищи. До чего же хочется обнять родного человечка, прижаться к нему покрепче всем телом и заплакать. Я так устал быть бездомным у себя дома. Я хочу хоть кому-нибудь сказать, как это тяжело, как невыносимо, когда негде по-настоящему приютиться, сбиться с кем-то в один теплый дышащий комок и просто молчать, молчать, греться друг о друга и радоваться. Ведь так жутко, ну разве не жутко, когда все порознь и всё порознь? Разве так надо? Разве так хорошо? Почему же мы… такие? Кто нас к такому приучил, кто нас испортил?

– Жень, можно к тебе?

В четырнадцать лет без стука уже нельзя.

– Что, пап?

– Ничего. Просто.

– Давай, только быстро, лан? У меня сейчас стрим.

Так я обычно стучусь к Жирному: «Давайте, только быстренько. У меня видеоконференция через две минуты». Хотя никакой конференции у него, конечно, нет. Старый бездельник играет онлайн в танчики и пьет коньяк. Через две минуты у него пенсия.

Женину комнату обставляла наша мама. ИКЕА, но не самого дешевого пошиба. Помню, как она тыкала пальцем в страницу каталога и твердила продавцу:

– Мне надо, чтобы у дочки все было как здесь, один-в-один.

Мне надо. Мадам в своем репертуаре.

Кровать-двухэтажка, белый лак. Сверху спим, снизу – письменный столик с вертящимся пластиковым креслом. Наверх ведут крутые ступеньки, под которыми треугольником встроены полки. Лестницу охраняет рассевшийся на полу огромный плюшевый медведь – папин скромный вклад в девочкино счастье. С потолка свисает белый ребристый шар лампы «Хавсфйэдер» – помню, как мы с Женькой хохотали, пытаясь выговорить это слово. У нее, кстати, в итоге получилось.

– Что, пап?

Вместо «Хавсфйэдера» комнату освещает сейчас интерьерная подсветка для стриминга –разноцветные светодиодные ленты, крупно облепленные ватой. Впечатление, что паришь в облаках, – неплохо, даже на мой старомодный вкус. На столике – кольцевой светильник в пятьсот люмен, в центр которого крепится смартфон. Удобная штука.

– Жень, как в школе?

Папа – это человек, который приходит портить настроение. Потому что у него самого оно давным-давно безнадежно испорчено.

– Ой, давай не сейчас, лан?

– А когда?

– Потом, потом. Ну, пожалуйста!

На ней огромные розовые наушники, золотистая курчавая шевелюра рассыпается по плечам. Женька – Золотая Кудряшка. Вся в маму. Не понимаю, зачем Марина стрижется под мальчика, у нее ведь были роскошные волосы. Сто лет назад.

А зачем она свою короткую мальчиковую стрижку еще и красит в цвет спелого баклажана, не понимаю уже совсем-совсем. Лысая голова-баклажан – это, наверное, модно.

– Ухожу, ухожу.

Осторожно прикрываю дверь. Наша дочь – восходящая звезда ТикТока. Кто против, будет иметь дело с ее матерью. Ребенку позарез требуется experience of success, точка. А что нужно ее невротичному отцу-неудачнику… кого это волнует?

Тебя это волнует, Леденец? Вряд ли.

– Ты что здесь делаешь?

Из спальни выходит злая Марина с планшетом в руке:

– С рыбками общаешься? Ну-ну…

– Да нет… а что? Что-то хотела?

У нее красные, усталые глаза, окруженные сиреневыми тенями.

– Кофе мне сделай, если не трудно. Только в турке, не растворимый. Сидеть еще долго, мозги слипаются.

– Так заканчивай уже на сегодня…

– Мне самой пойти сделать или на колени встать?

– Иду, иду, не нервничай.

– Мама, кстати, пишет, – оборачивается она уже почти из спальни. – Хайфу опять обстреляли.

– Они в порядке?

– В порядке, – вздох, пауза, еще вздох. – Отец на все плевать хотел, ходит в море купаться каждый день. Не понимаю, как так можно.

– Привет передевай от меня.

В последний раз мы у них были еще до пандемии. Ближайшим летом выбраться не получится точно.

– Передам, – сказала и ушла.

Так примерно каждый день. Точнее, вечер.

«Последний бастион современного человека – это его нора», – приходят на ум слова из какой-то давно прочитанной книги, название которой я уже не в силах восстановить. Но ведь и в норе-то достанут!

Знобит, потею, спать как назло не хочется, болит башка. Еще один иван-чай с алтайским медом. Перемещаюсь с чашкой в гостиную, включаю телевизор:

– Существуют четыре признанных классическими сценария ядерного конфликта, – спокойным академическим тоном говорит, обращаясь к собеседникам, крепкий пожилой мужчина в клетчатом пиджаке. – Их принято называть МАО – Major Attack Option. По сценарию МАО-1, противник атакует районы базирования шахт с боеголовками, места дислокаций ракетных войск стратегического назначения, военные базы и аэродромы. Сценарий МАО-2 предполагает удар по крупным промышленным центрам. Третий сценарий конфликта – несколько десятков ядерных ударов конкретно по Москве, чтобы сломить боевой дух армии. И, наконец, сценарий четвертый – хаотичные ядерные удары по территории России.

– Можно потише сделать? – раздраженно доносится из спальни.

Выключаю говноящик к чертовой матери. Леденчик, хочешь я расскажу тебе историю из жизни?

Отец, пьяный и страшный, раскачиваясь, сидит на стуле посреди комнаты. Мать, кутается в кофту, забилась в угол дивана с газетой в руке. Совсем нечем дышать: табачный дым можно резать ножом. Отец вливает в себя водку из горлышка и скрипит стулом:

– Читай!

– Лешенька, я уже пять раз читала, – стонет мать. – Я больше не могу.

– Читай еще! – ревет отец. – Давай: газета «Правда», 29 августа 1988 года. Заголовок: «Прощание с РСД-10». Подзаголовок: «Специальные корреспонденты «Правды» передают с полигона Капустин Яр».

Мать тяжко вздыхает и принимается за чтение. Я совершенно ничего не понимаю, но некоторые фрагменты помню дословно. Не знаю, в кого у меня такая хорошая память.

«…Да, нелепо звучит словосочетание – «чудо-оружие», варварски, по-людоедски. С другой же стороны, это оружие, если рассматривать его как продукт человеческой мысли, как инженерное сооружение – действительно «чудо», вполне современное, красивое, если хотите. Мы радуемся за счастливую девочку, увидевшую собственными глазами уничтожение ядерной ракеты, но и стараемся поставить себя на место офицера, сломавшего то, чему он отдал всего себя. Триумф разума и трагедия профессионала, свет и тьма, извечная борьба двух начал, раздвоение личности… В этом вот, думается, глубинная диалектика ликвидации целого класса страшного оружия. При одном, конечно, условии: если обеими сторонами дело делается честно, без кукиша в кармане в виде «компенсаций» и «довооружений». Как бы это ни было горько (с точки зрения простого подсчета убытков), но человечество должно было начать освобождаться от погибели на колесах, в пусковых шахтах, на железнодорожных платформах. На глазах у  С. Гальченко  и его сослуживцев  РСД-10  «родилась», и на их же глазах умирает….»

– Они по нам вдарят! – орет отец и что есть силы швыряет бутылкой о стену. Град мокрых осколько сыплется матери на голову. Я громко плачу и боюсь. – Как пить дать вдарят! Хера с два они уничтожат свои ракеты. Хана нам, Светка, всем нам скоро хана.

Пьяные слезы текут по его небритым, впалым щекам. Я ненавижу, ненавижу, ненавижу громкие резкие звуки. И с ядерной войной у меня сложились свои непростые отношения, Леденчик.

Знаешь, сколько раз я ее об этом спрашивал? «Мама, зачем мы с ним живем, если он нас бьет?» Она плакала, плакала, плакала в ответ: «Куда нам идти, сынок? Кому мы с тобой нужны?»

Когда это заканчивалось – а однажды ведь все заканчивается – отец засыпал на диване в «зале», а мы с мамой забирались в спальне под одеяло, прижимались друг к другу тесно-тесно, дышали и молчали. Наступала драгоценная, теплая, добрая тишина, которую мы лелеяли и пестовали как самое дорогое, что только есть в жизни. Мы с мамой умели молчать вдвоем – и тишина брала нас в свои теплые мягкие ладони, согревала, хранила, спасала, давала надежду. Потом я вырос – и это тоже кончилось, как кончается, к сожалению, вообще все на свете. Такие дела, милый мой Леденец.

Парацетамол, снотворное, чистить зубы, отбой. Этот идиотский день нужно в конце концов кончать.

А наушник выпал после того. Как могло быть иначе?

Марина уснула. Рядом – невыключенный планшет с фотографией залитого голубым сиянием софитов звероподобного внедорожника. Аккуратно выключаю, забираюсь под одеяло. Марина спит на правом боку, далеко, спиной ко мне, немного подергиваясь всем телом. Наверное, ей снится «Хавал». Прижиматься к ней совершенно не хочется.

Снотворное подействует часа через пол. Какой-то голос мерзким высоким тенорком бубнит из подкорки: преломление, преломление, преломление, преломление… И шуршит заезженной пластинкой.

Однажды я действительно рехнусь с этим баззом. Спать.

…Синее бездонное небо слепит глаза. Щурюсь, моргаю. Ни облачка – лишь какие-то птичьи силуэты едва различимо мелькают в недосягаемой взгляду высоте. Видимо, разгар лета: мягкие волны горячего воздуха доносят издалека горьковатые ароматы степных трав. Непривычная, почти пугающая тишина нарушается лишь вкрадчивым звоном цикад да стрекозиным жужжанием. Я лежу на спине и почему-то не могу пошевелиться. Делаю огромное усилие, чтобы двинуть хотя бы пальцем, но не могу. Чувствую тело необычно глубоко – кажется, до мельчайшей клеточки. Живое и теплое, оно недвижимо, как камень. Лежать неудобно: что-то жесткое давит исподнизу. Спустя некоторое время, понимаю, что лежу на рельсах. Кака я здесь оказался, зачем – неизвестно. Время тянется медленно – кажется, вообще остановилось. Ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Наверное, это то состояние, к которому я стремился всю свою жизнь. Наверное, я даже счастлив. Внезапно откуда-то издалека доносится новый вибрирующий звук, словно бы летит большая стрекоза. Он не беспокоит, лишь медленно просачивается в пространство, не обращая на себя внимания. Ветерок приносит легкую прохладу с далеких невидимых полей. Как жаль, что я не могу встать и отправиться туда. Вибрирующий звук становится громче, незаметно переходя в сдаавленный гул. Что за ерунда, лениво думаю я, откуда взялась эта стрекоза, что ей здесь надо. Еще сядет на лицо, будет щекотать. Или того хуже – это шмель или какой-нибудь майский жук. Но жужжащих летунов не видно, а звук все есть и есть, и делается громче. Кожей спины ощущаю некую странную перемену, словно бы гул проникает под кожу. И не только туда, но куда-то еще, гораздо глубже – в самое сердце моей безмятежности. Настроение делается тревожным – и вдруг я понимаю, что подо мной вибрируют рельсы. Это шумит и гудит поезд, который быстро и нетвратимо движется в мою сторону. Изо всех сил пытаюсь пошевелиться, но не могу. Вибрация рельс проникает в мышцы, кости, костный мозг. Меня трясет, все сильнее и сильнее. И все ближе и ближе гул. Теперь я уже отчетливо угадываю в нем быстрый, очень быстрый перестук колес. Если б только могло, сердце выскочило бы из окаменелой груди и побежало прочь. Безмятежное синее небо равнодушно взирает на происходящее, ветерок овевает стуйки холодного пота, стекающие со лба. Почему я не могу пошевелиться, что со мной такое? Поезд все ближе, ближе. Рельсы уже не вибрируют, не дрожат, но дико трясутся подо мною. Накрывает темный ужас. Жить, жить, жить – молотом колотит сердце о грудную клетку, пытаясь пробиться наружу. Гул становится невыносимо громким, заполняя собой все пространство. Давит на барабанные перепонки, как при взлете самолета. Я больше не могу дышать. Жить, жить, жить! Грохочет страшный гром, разъяренные рельсы словно бы пытаются сбросить меня, как опостылевший груз, но не могут. Жить! Жить!!!

…Пробуждение в горячей луже собственного пота. Это буквально. Мокрая насквозь пижама омерзительно прилипла к груди, к бедрам. Простыня подо мной – чистый энурез. Тяжелое, сбивчивое дыхание, громко колотится сердце: похоже, у меня жар. Ломит кости, выкручивает суставы. С трудом сажусь на кровати. Пропитанная потом пижама неприятно холодит тело. Встаю, трогаю мокрый лоб тыльной стороной ладони, как делала когда-то мама: есть температура или нет? Не пойму. Марина во сне переворачивается и кладет руку на мокрое место, где я только что лежал. От меня, что называется, в постели осталось мокрое место. Марина ничего не чувствует и продолжает спать. Ее будильник прозвонит около восьми. Плетусь в душ, срываю с себя пижаму. Горячая вода понемногу приводит в чувство. Что со мной, что это было? Кажется, я только что видел самый страшный сон в своей жизни. Надо измерить температуру и разбудить дочь: ей в школу.

Открываю дверь ванной – на пороге заспанная и удивленная Женя:

– Пап, ты что там делаешь так долго?

– Как долго?

– Ты на время смотрел? Я стучу, стучу…

Смотрю на время, ахаю, кофе, бутерброд на скорую руку, парацетамол. Если что, придется брать больничный. Впрочем, среднестатистический Саша обычно гриппует на ногах.

В голове продолжают гулко колотить молотком, словно дробя какие-то камни: преломление, преломление, преломление…

Наушник, судя по всему, выпал до того, как я услышал эту дрянь.

4.

Вылизанный до блеска и сверкающий полированным металлом лифт бережно и беззвучно несет меня с восемнадцатого этажа на минус первый. Среднестатистическому Александру такую ипотеку, конечно, не потянуть: ему ведь не повезло со спутницей жизни. Среднестатистическую россиянку зовут Лена, ей около сорока. Лена живет с мужем и ребенком, у нее два мобильника, она ездит на Ладе Гранта, работает продавцом или учительницей. Лена получает около сорока тысяч в месяц, бизнесом не занимается, треть заработанного хранит дома наличкой. Работает она с девяти до пяти, с полшестого до полвосьмого готовит и убирает. Ужинает в половине восьмого с семьей, ложится спать в половине двенадцатого. Потребляет восемь с половиной килограмм овощей и семь с половиной кило мяса в месяц, в неделю выпивает пару бутылок вина. Около трех часов в сутки сидит в телефоне. Среднестатистическая россиянка Елена утверждает, что в последние годы стрессовых ситуаций у нее практически не случалось.

Наверное, неплохо было бы жениться на Леночке.

На минус первом кипит жизнь: разъезжаются соседи. Большинства из них я не знаю вовсе. Каждое утро впечатление, что по ошибке лифт привез меня на чужую парковку. Впрочем, ощущение такое, наверное, не только у меня. Не могу себе представить, сколько народу обитает в нашем двадцатипятиэтажном человейнике. Я не люблю людей, избегаю смотреть им в лица. Ничего хорошего в них все равно не увидишь. Последнее на моей памяти человеческое лицо было у охранника в «Ашане» на Ходынском бульваре, куда я зачем-то, не помню, ездил в прошлом году. Охранник был похож на Сильвестра Сталлоне.

Мой «Хромой Пегас» смиренно и сонно ждет меня в стойле номер 214. Вполне, думается, подходящее название для Пежо 301, год рождения 2015. Я брал его пять лет назад уже с пробегом, сейчас мы с Пегасом наскакали почти двести тысяч. Синий металлик ему к лицу, а насчет хромоты – автоветеринар плачет по нашему скакуну давным-давно. Стоило бы, наверное, и поменять – но жаль. Я ведь и сам с пробегом, и карбюратор постукивает – так что же, и меня на замену? Спасибо, но мы еще, наверное, покатаемся.

Улица встречает стеной дождя, который, кажется, со вчерашнего дня и не думал прекращаться. Дворники елозят в сплошном потоке, как ласты у тюленя, – кажется, с их помощью только и плывем. Крейсерская скорость – пара узлов в час. Что такое творится с погодой? Размытые силуэты машин слева и справа напоминают потекшую акварельную картинку. Надсадные огни фар не могут прорубиться сквозь водопад и лишь беспомощно подсвечивают его громокипящую мощь. «А если этот дождь никогда не перестанет?» Хорошенькие дела. Ближайшая пробка – спустя пять минут, чего и следовало ожидать. Стоим все, как в ангаре автомойки, наслаждаемся бесплатной услугой.

А что, если этот дождь никогда не перестанет?

Привычно развязным голосом девица у радиомикрофона щебечет:

«Певица *** приостановила свои выступления. Об этом сообщает  Телеграм-канал Mash. «Нежелание *** выступать может быть связано с ее здоровьем. Возможно, из-за перебора с пластикой», – говорится в сообщении. По словам близких артистки, она разорвала рабочие отношения даже со своим продюсером».

Интересно, мы уже созрели для того, чтобы нас смыло новым Потопом, или еще предстоит немного потрудиться? Представляю себе: в струях дождя появляется высокая сухощавая фигура с зонтом. Это Ной. Импозантный пожилой господин с длинной седой бородой и ниспадающими на плечи снежно-белыми волосами. Практически Гандальф из «Властелина Колец». Подходит к моей машине, вежливо стучится в лобовое стекло. Открываю. Ной аккуратно складывает зонт, садится. От него пахнет свежестью и чистой водой.

– Этот дождь уже никогда не перестанет, – сообщает мне Ной, заглядывая в глаза. – Точнее, вам не суждено будет дожить до его конца. Через сорок дней и сорок ночей на земле не останется ни одного живого человека. Но вы мне нравитесь, вы и ваша семья. Для вас я готов сделать исключение. Пойдемте со мной в ковчег. Конечно, условий круизного лайнера я гарантировать не могу. Будет немножко тесно, и запах тоже… ну, вы понимаете, я нами поплывет целый зоопарк. Но это же лучше, чем просто утонуть, разве не так? Притом круиз совершенно бесплатный. Что скажете?

Что бы я сказал, если честно?

– Отец, куда вас подвезти?

Внезапно голос перепуганной радиодевицы меняется на тревожный-зловещий:

Передаем срочное сообщение. Сегодня в период с 5:00 по 7:00 российские войска атаковали предприятия и критическую инфраструктуру противника ракетами различных типов, сообщает пресслужба Минобороны. По неподтвержденным данным, с полигона в Астраханской области была запущена межконтинентальная баллистическая ракета РС-26 «Рубеж», способная нести ядерный боезаряд. Новость, которую активно распространяют зарубежные паблики, российская сторона пока не комментирует. Межконтинентальная баллистическая ракета «Рубеж» имеет дальность до 6000 километров, суммарная мощность четырех элементов боеголовки составляет 1,2 мегатонн. Слово нашему военному эксперту…

Меж обоих висков в моей голове – перекладина, к которой подвешен огромный колокол. Мегатонный звон разламывает череп изнутри:

ПРЕ

ЛОМММММ

ЛЕЕ

НИ-И

ЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ

!!!!!!!!!!!!!!

Высокий человек в черном, до пят, дождевике с капюшоном медленно переходит дорогу в туго натянутых струях ливня прямо передо мной.

Ладони покрыты холодным потом, дрожат, соскальзывают с баранки. Сердце колотится, как дизель-электроход. Схожу с ума или ковид?

Фигура в черном плаще с надвинутым низко капюшоном останавливается. В желтом свете фар хорошо видно, как потоки дождя стекают по блестящему нейлону. Медленно поворачивает голову в мою сторону, но лица не вижу. Радио, скомканно окончив новости, продолжает музыкальную программу:

Твоя песенка спета,

Колонки молчат.

Я сделала больно

И покинула чат.

Твоя песенка спета. Этот дождь для всех нас уже никогда не перестанет. Все намеченные цели поражены. Ракета «Рубеж» сделала больно и покинула…

Чат чат чат чат…

Человек в черном громко барабанит в стекло. Прихожу в себя, полуавтоматически жму рычажок «открыть окно».

– Мужчина, с вами все в порядке?

На меня глядит озабоченное женское лицо. Кажется, я тебя знаю. Ты – Лена. Ты ездишь на Ладе Гранта.

– Мужчина, что с вами?

– А? Что вы сказали?

– Почему вы стоите? Вы нам всем мешаете. Вам нужна помощь?

Кто-то резко выдергивает шторку между мозгом и глазами. Дождь брызжет едва-едва. Слева и справа спокойно едут машины. У женщины немного заспанные раскосые глаза. Карие.

– Простите… кажется, уснул, пока в пробке стояли.

– Вам точно помощь не нужна?

– Нет-нет, спасибо. Еду, уже еду.

У меня жар. Я уснул за рулем и увидел сон. Я не сумасшедший. Климат в Москве умеренно континентальный. Для него характерна четкая смена времен года. Самый теплый месяц – июль, самый холодный – февраль. В год выпадает  600-800 мм  осадков, большая часть – в летние месяцы. Я прекрасно помню все цифры.

Я не сумасшедший!

Точно?

Аккуратно притормаживаю – вот, все же получается! – точно вписавшись в случайное парковочное место. Нужно перевести дух, две минуты.

Что это сейчас было?

Это было… не знаю, как описать. Смысл в том, весь ужас в том, что мысли вдруг тебя не слушаются. Тот, с кем подобное никогда не случалось, не поймет никогда. Столкнуться с таким настолько страшно, что лучше уж, наверное, сразу смерть.

Климат в Москве умеренно континентальный. Для него характерна четкая смена времен года. Ведь теперь все хорошо, да? Все прошло?

Наверное. Кажется, да.

Можно ехать? Я ведь на работу опаздываю.

Поезжай.

Где еще можно встретить по утрам Ивана, как не рядом с кофейным автоматом? Впрочем, он любит, когда его называют Ив.

– Привет отпускникам!

За две недели в Тае Ив загорел и стал еще больше похож на актера Питера Эггерса в сериале «Год 1790-й». Шведский нуар в московском офисе – это мой младший коллега и как бы лучший друг Иван Рогов. Если такой мизантроп, как я, вообще способен иметь друзей. Густая шевелюра коньячного цвета отлично подходит к его небритому квадратному подбородку.

– Салют, салют, – Ив отхлебывает какао и улыбается. – Расслаблялся вчера, старик? Выглядишь как-то неопределенно.

Кофе он не пьет, только какао. На вопрос «почему» отвечает расплывчато.

– Было слегка, – аромат свежесмолотых кофейных зерен окончательно приводит меня в чувство. – Как съездил?

– Отлично. Приезжаю – а тут такие новости.

– Что думаешь?

– Ядерки не будет. Помяни мое слово.

– Обоснуй?

– Сам ты обоснуй.

На его верхней губе – детский коричневый след какао:

– Тренды не те.

Иван Рогов, как всегда, глубоко в тренде. Неслучайно он с головы до ног одет в черный O’STIN: куртка-рубашка, джемперок-водолазка, широкие брюки, замшевые туфли. Свободно, мягко, бюджетно и стильно. Тысяч примерно двадцать навскидку. Статистика, я же говорю, знает все.

– Кстати, Вань, почему мы вообще здесь стоим? Брифинг отменяется?

Мистер Остин разводит руками:

– Жирный с утра у Рукавишникова. Алла сказала. Когда будет, неизвестно. Так что пошли мои фотки тайские смотреть. Заодно и поработаем.

Наш офис устроен по обычному типу человеческого зоопарка. Длинный коридор, и по обе стороны – ячейки на двоих со стеклянными дверями, похожие на душевые кабинки. Чувствовать себя голым на работе – тоже тренд: транспарентность. Приватная сфера – это, пожалуйста, дома, под одеялом. За нее деньги не платят.

– Прикинь, – Ив входит в нашу с ним душкабинку первым. – Прочитал сегодня в новостях. Какая-то австралийская тетка горбатилась в детсаду, заработала burnout и начала выкладывать в сети свое хоумпорно. Теперь за месяц огребает столько, сколько раньше за год.

– Надо и мне попробовать, – говорю. Он смеется.

На стене за спиной Ива – открытки-мотиваторы и прочие шедевры специфической офисной мудрости. «Жизнь нужно прожить так, чтобы было стыдно рассказывать, но приятно вспоминать», – гласит моя личная картинка-упрек. Рассказывать мне скушно, вспоминать – тошно. Но цели себе ставить надо, да. В любом случае, я с упорством идиота каждый год вешаю на своей стене календарь с аквариумными рыбками. Октябрь у нас – светящаяся розовая скалярия, Glowing Pink. Красавица. Ради такой хочется пойти утопиться.

Загорелые пальцы Ива с круглыми ухоженными ногтями ловко скользят по дисплею:

– Вот это наш семинар-отель Центара Резорт Пхукет. Они всегда выбирают для встреч такие не очень пафосные места. Вайб классный, конечно. Но цена, я тебе скажу…

На фото – симпатичные двух- и трехэтажные деревянные домики в местном стиле у самой кромки моря. Похоже на Гурзуф. Длинный пустынный пляж, небольшой изящный бассейн, утопающий в зелени. Верю, что дорого.

– Это, смотри, у них завтраки на выбор: американский, ягодная смесь, континентальный андаманский и Кон Пхукет. Кон Пхукет прикольный: там супчик такой, видишь, потом типа рисовые котлетки и такие как бы суши в свежих листьях. Притом супчик каждый день разный.

У Ива определенно талант фотографировать еду.

– Вот это наш первый день. Вот я в третьем ряду. Вот входит Садх с ассистенткой.

Длиннобородый индийский старец в тюрбане и длинном одеянии.

– Это кто, если не секрет?

– Садхгуру. Не слыхал, что ли?

Освежаю память:

– Которого Герман Греф в 17-м году приглашал выступать в Сбере?

– Он самый. И в Давос мотается регулярно.

– Учит мировое правительство медитировать?

– Да ну, брось. Садх – крутейший бизнес-тренер. Такой реально серьезный мужик. Я год откладывал, чтобы попасть на этот семинар. И еще кредит пришлось взять.

Со свиным рылом да в калашный ряд. Пардон, с открытым и честным лицом простого русского парня.

– И чему он учит, если не секрет?

Ив откладывает телефон, и на лице его образуется выражение человека, которому по знакомству доверили государственную тайну:

– «Внутренняя инженерия», новый дизайн счастливого человека. Этого в двух словах не расскажешь.

– Попробуй в трех.

Ив глядит на меня как на третьеклассника, который просит учителя объяснить ему принцип квантовой неопределенности:

– Понимаешь, старик, – наступает будущее. Реальное будущее! Новый мир, понимаешь?

– Не очень

– Кароч, Садх говорит, вся эта туфта скоро кончится. Ну, там пару годков еще подрыгаемся, и все. Потом проснемся однажду утром, а тут опаньки – на дворе полная перезагрузка. Все, прошлое отменили, cancel culture, пипец. А мы – нихера не готовы! Неперезагруженные, старые, отстойные. Поэтому Садх учит: кто хочет в будущее, начинать должен прямо сейчас. Завтра будет поздно. А я, старик, очень хочу в будущее.

Со свиным, говорю же, этим самым… нет, просто пожимаю плечами:

– Новым человеком хочешь стать?

– Может, и хочу – а что? – Ив как-то по-детски поджимает губы. – Не я один, между прочим. Во, смотри, какие там люди были. – Ив прогоняет по дисплею несколько фото. – Это наша Ханна, такая, знаешь, очкастая блондинка-отличница с первой парты. Банк «Сосиетэ Женераль», Швейцария. Этот фрик с синими волосами – Чарли из Силиконовой долины. Энтони – эксперт Блумберга по криптовалютам. Тадеуш – журналист, а Сол – этот с бородой мужик – знаешь, кто?

– Понятия не имею.

– «Моссад», – свистящим шепотом сообщает Ив.

Мелькают лица незнакомых и неинтересных мне людей. Хоть «Моссад», хоть детсад – пусть развлекаются, как хотят.

– Так что за новый человек такой? – возвращаюсь к теме, которая меня, в принципе, совершенно не интересует.

– Да хрен его знает, старик, если честно, – Ив убирает телефон. – Там семь ступеней, я пока только на третьей. Не просекаю всего. Но фишка в том, что мы все должны измениться. Перезапуск человека как вида, понимаешь? Потому что этот наш вид, как он есть, зашел в тупик. Садх четко говорит: или трансформация, или вымирание до 2045 года, когда наступит всеобщая сингулярность.

– Понятно. А как это все функционирует, твой Садх объясняет? Или там совсем другой порядок цен?

– Ну, он там такой философский рэмблинг завернул… – Ив закатывает глаза к потолку. – Садх говорит, что человек – это река. Такая большая полноводная река. Красивая и чистая. А по ней плывет всякое… Иногда лебедь белая, но как правило – обычное говно. Река себя отождествляет с тем, что по ней плывет. И здесь – главная фишка, от которой вообще все в жизни зависит. Если ты себя отождествляешь с какой-нибудь ржавой консервной банкой – так ею всю жизнь и проплаваешь. А надо – с белой лебедью. Найти в себе что-то такое, ради чего стоит жить. И жить ради этого.

– Ошеломил…

В стеклянных дверях нашей душкабинки появляется крупнокалиберная дама в пестром пончо с кистями и тяжелыми мужскими чертами лица:

– Мальчики, брифинг. Константин Валерьевич вернулся.

Голос у секретарши Аллы вполне соответствует внешности. А пончо ей идут.

Жирный когда-то играл в гандбол. В витрине у него за спиной зачем-то до сих пор пылятся кубки, вымпелы и мяч с подписями. Их владелец больше всего сам напоминает мяч – основательно подобмякший после многолетних пинков. Дверь в его кабинет – толстая, деревянная. Начальник у нас по статусу имеет право быть непрозрачным.

Стараюсь отодвинуть стул потише, сажусь как обычно – в хвостовой оконечности бесконечно длинного стола. Отче, я согрешил по всем одиннадцати заповедям, а еще я боюсь начальства. Жирный не в духе, уткнул глаза в бумажки перед собой.

– Ну, господа-товарищи, имею честь сообщить вам актуальную новость…

Тяжкий вздох, пауза. Мы, все шестеро сотрудников отдела, внимаем напряженной сценической тишине и привычно не ждем ничего хорошего. Нам всем, кроме себя любимого, я уже давно раздал прозвища на радиоязыке. Перезрелая кобыла Аллочка – Блоколада, белая веганская мышь Кристина, которую все зовут Шушечка, у меня – Бромирка, носатая и лупоглазая каланча Натэлла – среди коллег Одновошка – Редофилия. Ваня, за его неравнодушие к женскому полу, – Вводораз, а Жирный как руководящее лицо – Хрипочёс, Тюкохек и Кругоконь в зависимости от настроения.

Сейчас он – явный Тюкохек.

– Перед вами – свежеиспеченный пенсионер, – мрачно объявляет явный.

Подумаешь, новость. Но он ее, конечно, разыграет по Станиславскому.

– Теперь – мотыгу в зубы, и марш на огород, Константин Валерьевич. Картошечку там копать, морковочку. Брюковку. Кириенко так прямо и сказал: пора вам, говорит, Константин Валерьевич, на заслуженный отдых…

Весь год он только об этом и бубнил: как мне все надоело, хочу на огород. К брюковке.

– Никому старики не нужны. Пинком под зад, и точка. Опыт никому не нужен. Возраст не уважают. Давай, старый хрен, собирай манатки. Вам, молодежи, не понять. Вроде, уже устал, сил нет, на покой хочется. А как объявят тебе покой, так вдруг думаешь: эх, черт, сейчас как раз бы поработать еще годика два-три!

Вздох, пауза. Жирный обводит нас долгим требовательным взглядом, ища сочувствия и понимания. Наши лица в служебном порядке выражают искомое. Жирный сопит, мнется, шелестит бумажками, играет желваками. Наконец, выцеживает сквозь зубы:

– Короче говоря, с нового года в отделе будет новый начальник.

Вот это и есть обещанная новость. Ладони тотчас мокрые, сердце истошно колотится о грудную кость. Опустив глаза, стараюсь следить за дыханием. Вдох-выдох, вдох-выдох. Раньше помогало. Сейчас он назовет мое имя.

– Я Рукавишникову говорю: «Только не со стороны, пожалуйста. Нам в отдел чужаки не нужны. Мы – одна команда, знаем друг друга давно, сработались. Пуд соли вместе съели». Правильная позиция?

– Правильная, – басит за всех Алла. – Как-нибудь и сами справимся.

Сейчас он назовет мое имя.

– Вот именно. Поэтому я и говорю Рукавишникову: не нужны нам чужие. Есть свои отличные кадры. Людям надо расти, развиваться. Старики уходят, что ж тут поделаешь. Пора и честь знать. Отработал свое – теперь давай на картошку. Как нас студентами при Союзе на картошку гоняли. Кто-нибудь из вас на картошку ездил, молодежь?

Отрицательно мотаем головами, издаем нечленораздельные звуки. Дышу. Испарина на лбу. Он назовет мое имя, все разом обернутся. Терпеть не могу, когда на меня смотрят сразу столько глаз. Еще со школы. «Поляков, к доске!» Сейчас Полякова вызовут к доске. Потом отпустят.

– Во-во. Помню, как мы на станции ночью вчетвером вагон разгружали. Выдали вилы – и вперед. До кровавых мозолей. Зато потом мышцы были – во!

Он сгибает руку, демонстрируя якобы бицепс.

– Все здоровые были, не то что сейчас, хлюпики. Ладно… В общем, говорю Рукавишникову: чтоб без чужих. Он: хорошо. Кого предлагаете? Я говорю: вы, Сергей Станиславович, моих людей хорошо знаете, решайте сами. А я руки умываю. Мне на старости лет не надо, чтоб плевали в спину. Ладно… в общем, называет он имя…

Бум-бум-бум-бум-бум – сердце. Струйки пота, голова горит. Давай уже, старый черт, давай. Все и так его прекрасно знают, зачем этот театр?

– В общем… – Жирный сопит и громко шевелит бумажками.

Ну, не тяни же!

– В общем, с нового года отделом будет руководить Ваня Рогов.

Тадаммм! В Марка Полякова случайно попала маленькая баллистическая ракета, слегка отклонившись от курса.

– Что? – хрипло переспрашивает Ив.

Похоже, к своему счастью он совсем не готов.

– Я подчеркиваю, – Жирный тычет коротким указательным пальцем в потолок. – Это не мое решение. У меня лично фаворитов нет. Но Рукавишников четко назвал имя. Два раза он не повторяет. И все. И давайте мне тут без дискуссий. Идите работайте.

– Константин Валерьевич, но… – снова подает голос Ив, но Жирный обрывает:

– Идите работайте, я сказал.

Чтоб ты сдох, сволочь. Как я об этом скажу Марине?

Усилием воли заставляю себя встать. Колени распрямились, хорошо. Выпрямилась спина. Теперь развернуться – вот так. Нога, делай шаг. Другая, делай шаг. Еще один, еще один. Дверь близко, сердце страшно колотится, пот стекает со лба, щиплет глаза. Вот был бы позор получить инфаркт прямо здесь. Знаю, что на меня смотрят, как на побитую собаку. Чувствую взгляды кожей, пялюсь в пол, еще шаг, еще. Теперь только и разговоров будет, как не повезло Полякову. Он-то думал, что ему уже ковровая дорожка постелена, а тут бах – и мордой в лужу. Бедный, бедный Поляков. Лучший специалист в отделе, это все знают. Со всеми вопросами – только к нему. Исполнительный, трудолюбивый, вежливый. Всегда поможет. На все дни рожденья первым сдает. Не повезло Полякову, бедняга он. Хотя лидерских качеств в нем, конечно, нет. И вообще, странный какой-то. Нелюдимый. На корпоративах почти не пьет. Пришел на работу, в угол забился и сидит. Типа, много работает. Так мы все здесь много работаем, или как? Нет, на лидера Поляков явно не тянет. Ванька Рогов – совсем другое дело. Хотя молодой, конечно, опыта маловато. На десять лет младше Полякова. Ни одной юбки не пропустит. Да и специалист так себе. Но опыт – дело наживное. А человек он хороший, мы его любим…

Как я скажу об этом Марине?

Ив берет меня под локоть, тащит за собой:

– Пойдем кофе попьем. Поговорить надо.

Хорошо, что он меня тащит, – я бы сейчас, наверное, упал. Попьем кофе, да. Маленькая баллистическая ракета была, к сожалению, оснащена ядерной боеголовкой. От Марка Полякова осталось мокрое место, да и то вскоре высохнет. В черепе лупят колокола, подмышки текут струями. Очень похоже на ковид, которым я переболел в 20-м. Дубль два?

Он втискивает меня в переполненный лифт:

– Старик, не бери в голову. Просто не бери в голову.

Куда мы едем? Тесно, кружится голова. Едкие запахи чужих парфюмов выжирают кислород до последней молекулы. Как я скажу об этом Марине? Меня, наверное, сейчас вырвет. Обрывки разговоров – битым стеклом в ушах:

– И тут он, представь, начинает меня так конкретно агрессировать.

– А ты?

– Я его послала.

…

– Таро – это отстой, говорю тебе. Самое крутое сейчас – Родномыслие.

– Актуальенько так.

…

Это правда, что ли, насчет ракеты?

…

Душегубка останавливается на третьем этаже. Оказывается, мы все хотим в кафетерий.

Ив тянет меня как бычка на веревочке. Усаживает за дальний столик в углу.

– Сейчас кофейку возьму, никуда не уходи.

Сквозь овальную светло-салатовую поверхность столешницы проступает лицо Марины и отвратительно складывается в гримасу презрения:

– Если ты повар, иди работай в ресторан.

Какая же ты все-таки сука!

Цветные размытые пятна – силуэты людей вокруг. Звуки – шум. Просто шум.

Отвлечься.

Через силу вытаскиваю телефон. На форуме за 22-е число ничего. В чатике – обычная срань:

«Грумеля не будет, его походу приняли. Видать, опытных радиопиратов быстро крутят, а детей с говенной аппаратурой глушат белым шумом».

Если ты повар, иди работай в ресторан.

«Можешь срать на 27 МГц, пативены не приедут».

Если ты повар, иди убейся головой апстенку.

Ив возвращается с двумя полными чашками. Садится, пристально глядит мне в глаза:

– Старик, ты мне веришь?

– Угу.

– Ты мне доверяешь как другу?

– Угу.

– Я здесь ни при чем, клянусь тебе. Могу чем угодно поклясться.

– Не надо.

– Старик, слушай сюда, – он берет меня за руку и резко переходит на полушепот. – Я валить хочу отсюда, понял? Чем скорее, тем лучше. Я там со многими серьезными людьми законтачился. Хороший data scientist всегда востребован. Смотри, какой план. Я становлюсь завом и продвигаю тебя с крейсерской скоростью. Даю тебе лучшие проекты. Ты же классный спец, ас. А потом, когда почва будет готова, выкладываю тебя Рукавишникову на блюдечке с голубой каймой. Через год – ты на моем месте. Так что все норм, старик. Своих не бросаем. Оки-доки?

Надо же, как ты быстро почувствовал себя завотделом, пушистик. Глазками сидишь блестишь.

– Оки.

– Договор?

– Договор.

Пожимаем руки. Почему я раньше не замечал, какие у него холодные, противные пальцы?

– Ладно… – Ив выдыхает, откидывается на спинку стула. – Как говорится, арцы – и в воду концы. Блин, такой стресс сразу после отпуска. Я там с этой Ханной швейцаркой чуток закрутил. Нормальная в целом баба, но не кончает. Фак ми, фак ми – а толку ноль. Прикинь, русскую классику читает. Знаешь, что она мне сказала? Типо, такое впечатление, что у вас в России все решения принимает Достоевский. Понял? Ну, мы с ней там по всему дискурсу плотненько прошлись. Ты, говорит, в постели как Иван Карамазофф… А ты – «Сосиетэ Женераль». Сосиетэ, кароч, а-ха-ха!

Он всасывает с шумом свое какао:

– Марк, ну ты че такой кислый, а? Все ж норм. Мы с тобой вдвоем отдел на уши поставим. Хочешь, Алку уволим? Зачем нам эта старая кляча в попоне? Возьмем девочку молоденькую, с жопой, с сися́ми…

Я делаю вид, что судорожно закашлялся, и дергаю рукой. Полчашки кофе выплескиваются на рубашку, обжигают грудь. Иначе этот пакостный разговор не прекратить. Продолжаю старательно кашлять.

«…а если ты гребанй клоун – иди работай в цирк!»

– Старик, что с тобой?

– Не знаю, – хриплю. – Вроде, заболел. Температура.

– Дуй к врачу, я прикрою, – Ив встает, смотрит на часы. – Берешь больничный на неделю, ложишься в постель и отдыхаешь. Ты нам нужен живой и здоровый.

– Угу. Руки помой: может, я ковидный.

– А, может, я – трипперный, – Ив подмигивает мне и размашисто хлопает по плечу.

Невыносимо холодит клейкое пятно на рубашке. Пойти для начала замыть в туалете. На меня люди смотрят.

Первое, что сделает Ваня, – уволит не Аллу, а меня. Зачем ему подчиненный, чья компетентность в пять раз выше собственной? А на мое место действительно возьмет молоденькую девку. Которая хорошо умеет сосиетэ.

N'est-ce pas clair?

Из зеркала на меня печально глядит унылый, больной и замученный Андрей Мягков. Ну, или почти. Как дела на том свете, Андрей Васильевич? Снимаетесь? Дают роли? Нам тут тоже, знаете, роли дают без передыху, только успевай заучивать. Одна лучше другой, и все конченые лузеры. Вам знакомо, правда? Когда меня отец бил по пьяни, он все приговаривал: «На тебе, на тебе, чтоб человек из тебя вышел». Вот он и вышел, человек.

Дверь туалета распахивается, и надсадно дышащая груда низкорослого студенистого мяса проносится за моей спиной в кабинку, словно скачет настоящий кругоконь. Жирному надо.

Сейчас это произойдет. Сейчас я буду слышать все звуки. Ему никуда не деться. Он будет громко срать и знать, что я все это слышу. Он будет молиться и ждать, когда за мной хлопнет дверь, чтобы, наконец, начать. Сейчас он сидит на толчке, изо всех сил стиснув мышцы сфинктера, и ждет, когда я уйду. А я не уйду, пускай меня даже вырвет. Я не уйду и выслушаю все до последней ноты: и пердеж, и кряхтенье, и хлюпанье крупных кусков кала в воду. Он будет знать, что я стою здесь и все слышу, и у него ноль шансов. Если меня вырвет, к моим услугам – большая белая раковина от Vigour.

…Живи, гад. Поворачиваюсь, быстро выхожу и громко хлопаю дверью. Живи.

5.

Почему так пусто на парковке?

Обычно подземелье нашего бизнес-центра кишит в это время кишмя, как муравейник, но сейчас – ни души. Ряды застывших машин, уходящие вдаль, низкий потолок, серые бетонные стены с пятнами сырости. Холодный, замогильный свет ярких люминисцентных ламп. Медленно бреду к моему «Пегасу», озираясь по сторонам. Странное чувство, как в каком-нибудь триллере. Сейчас откуда-нибудь должен внезапно появиться человек… в черном лоснящемся дождевике до пят… с низко надвинутым на глаза капюшоном. Что за тень – там, впереди, за колонной? Мне показалось? Что там отбрасывает тень?

Останавливаюсь, озираюсь. Почему же никого нет? Это нарочно, это так все подстроено?

Тень на черно-сером бетонном полу у колонны видна отчетливо. Что-то ее, значит, отбрасывает – но что? Или – кто? Тень неподвижна – значит, там должен быть какой-то предмет. Просто предмет, говорю я себе, просто неживой предмет, какая-нибудь вещь, совершенно безопасная и безвредная. До тени далеко, мой «Пегас» стоит на противоположном конце парковки, еще шагать и шагать. Два, три, четыре шага – тень не шевелится. Хорошо, значит, можно идти дальше. По-прежнему ни души. Отчетливо слышно над головой ровное гудение и потрескивание люминисцентных ламп. Свет как в покойницкой.

Что это? Мне чудится или тень действительно пошевелилась?

Надо взять себя в руки, надо просто взять себя в руки. Тень не шевелится, это предмет, предмет. Неживая вещь.

Стиснув зубы, иду дальше. Вот она, эта колонна, уже в двух метрах. Вон стоит у стены мой синий «Пегас». Сейчас я спокойно прохожу мимо колонны, сажусь в машину и уезжаю отсюда к чертовой матери. Тень не шевелится.

Еще шаг, еще. Поравнялся с колонной. Ровно один шаг – и я наступлю на тень. Поверну голову и посмотрю вправо. Увижу неживой предмет, вещь. И пойду садиться в машину. У меня жар, я болен. Мне срочно нужно к врачу.

Наступаю на тень, заставляю себя повернуть голову и посмотреть.

Человек в черном лоснящемся дождевике до пят с низко надвинутым на глаза капюшоном стоит у колонны не шевелясь.

– А-а-аа!!

Мой вопль мячиком скачет меж толстых и сырых бетонных стен. За колонной нет никого. Никого и ничего. Ничто здесь никогда не отбрасывало тень, и не было никакой тени. Я болен, у меня жар и галлюцинации. За спиной появляется и быстро усиливается, надвигаясь, густой страшный гул. Это поезд, который пытался недавно раздавить меня, беспомощного, во сне. Тело цепенеет, я снова не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Гул все сильнее и ближе. Поезд уже здесь. Мне конец. Сейчас мне конец.

Оборачиваюсь, собрав последние силы. Огромный армейский внедорожник, покрытый маскировочными пятнами, с ревом и рокотом вкатывает на парковку.

Что он здесь делает? Что происходит?

Внедорожник, деловито порыкивая, как дикий зверь, устраивается на свободном месте, затихает. Пятеро военных в камуфляже молча выходят, аккуратно прикрыв двери. Сомкнутым строем направляются к выходу, топоча тяжелыми черными берцами. Эхо многократно умножает их топот, словно марширует целая рота.

Что происходит? Неужели действительно началось? Бизнес-центр оцеплен? Никого не пускают на парковку? Прилет «Томагавков» по Москве?

Руки дрожат, озноб по всему телу, кружится голова. Сесть за руль в подобном состоянии невозможно. Надо выйти наружу. Надо просто выбраться отсюда наружу.

Военные стоят у въездного шлагбаума, курят, болтают. Прохожие, машины, дома. Ничего не происходит, все как обычно. Я должен успокоиться, успокоиться.

Подхожу как школьник:

– Извините, ничего не случилось?

– Нет. А что должно было случиться?

– Извините.

Быстро иду дальше. Не хватало, чтобы меня заподозрили в подготовке теракта.

Я хочу пить. Мне нужен большой стакан воды или апельсинового сока. Наверное, я обезвожен. Я сяду где-нибудь в покое, попью и приду в себя. Я возьму такси и поеду к врачу. Мне пропишут лекарство. Я буду пить лекарство и выздоравливать. Просто дайте мне сейчас стакан апельсинового сока со льдом. Мне нужно на ту сторону. Где сок и покой. Кафе «Му». Я там уже был, там хорошо.

Визг тормозов:

– Куда ты лезешь, козел, под колеса-а-аа?!!

….........................................................................................................................................................шум

Гул нарастает. Он все ближе и ближе.

Бездонное, бессмысленное и равнодушное синее небо над головой. Небо слепит глаза, и они слезятся. Где-то в непостижимой выси – крохотные силуэты черных птиц.

Гул нарастает.

Изумрудно-зеленая стрекоза совершает надо мной задумчивый круг и медленно садится на грудь. У нее огромные глаза необычной формы. Я люблю твои глаза, стрекоза.

Гул все ближе.

Стрекоза смотрит на меня не мигая и тихо шевелит крыльями.

Рельсы начинают мелко трястись.

Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Стрекоза смотрит не мигая и шелестит крыльями.

Рельсы подо мной трясутся сильнее.

Мама! Мама-а-аа! Мамочка-а-аааа!

Стрекоза делает легкий взмах и отрывает от моей залитой кофе рубашки свое тонкое изумрудное тело. Гул разрывает барабанные перепонки:

– Я хочу жить, мама, мама-а-аа!!

Сквозь веки – матовый белый свет, источник его определить трудно. Меня легко покачивает. Сгибом левой руки ощущаю странный предмет, воткнутый под кожу.

– Кажется, пришел в себя. В травматологию везем?

– Да нет, там легкие ушибы, и все. Температура сорок и два.

– Я так понимаю, острая вирусная инфекция.

– Ковид?

– Может, и ковид. Экспресс-тест с собой?

– Каэшна.

– Тестируй. На месте разберутся. Рвоты не было?

– Вроде, не было.

– Пиши: рвоты не было. Мужчина, вы меня слышите?

Не знаю.

– Зрачки ему посмотри.

– Реакция так себе. Но он здесь.

– Вы меня слышите?

Не знаю.

– Документы у него с собой?

– С собой.

– Медстраховка?

– Есть.

– Отлично. Вы меня слышите? Можете открыть глаза?

Не знаю.

– Тест негатив.

– Выходит, не ковид?

– ПЦР покажет.

– Кстати, сердце его мне не нра. Смотри кардюху.

– Н-да. Не фонтан.

– Чет в последнее время манагеры часто попадаются. Косит их как-то.

– Массовая гибель офисного планктона из-за загрязнения среды обитания.

– Ты их жалеешь?

– Жалею.

– И я жалею. Но вообще-то мне пох.

6.

– Марк Алексеевич, вы меня видите?

– Да.

– Отчетливо видите?

– Да.

– Или размыто?

– Нет.

Четыре стены, потолок, окно. Второй кровати нет. Рядом со мной на стуле – мужчина в бирюзовом халате, пестрой шапочке и белой ffp-маске с круглым фильтром. Большие очки в угловатой ретро-оправе тысяч примерно за двадцать, не меньше.

– Вы хорошо меня слышите?

– Да.

– Вы слышите эхо или какие-нибудь другие странные звуки?

– Нет.

– Кроме нас видите кого-нибудь в комнате?

– Нет, не вижу.

– Вы знаете, где вы находитесь?

– Знаю.

– Где?

– В больнице. Инфекционное отделение.

– Почему вы так решили?

– У меня вирус.

Слова легко складываются в предложения. Я нормально вижу и слышу. В комнате, кроме нас двоих, никого нет. Я не сумасшедший.

Врач закидывает ногу на ногу и принимается что-то быстро записывать.

– Доктор, что со мной?

Он делает еще несколько записей, откладывает ручку:

– У вас метапневмовирусная инфекция.

– То, что раньше было – «птичий грипп»?

– К сожалению, да. Вирус мутировал и теперь поражает человека. Встречается довольно редко, но вам не повезло. Особенности, среди прочего: высокая температура и – хотя и нечасто – галлюцинации, бред. А вот симптомов ОРВИ у вас не наблюдается. Это, судя по всему, вариант Б: быстрое интенсивное течение, но и быстрое выздоровление. Осложнений быть не должно. Теоретически.

– Я бредил?

– Бредили.

– Что я говорил?

– Вы постоянно упоминали какой-то банк с французским названием. Можете вспомнить?

– Могу. Но это не имеет значения.

Он делает несколько пометок.

– Как хотите. С вашими родными мы уже связались. К сожалению, в инфекционное отделение их пропустить не могут. Но ваша супруга…

– Что супруга?

– Успела устроить скандал. Очень хотела к вам.

– Да вы что?

– Честное слово. Она у вас решительная дама.

– Да.

Силюсь улыбнуться, но мышцы лица слушаются плохо.

– Она вам оставила пакет: фрукты, йогурты и так далее.

– Спасибо. Мой телефон здесь?

– Конечно.

Он вкладывает мне в руку телефон.

– И что теперь?

– Полежите недельку у нас. Понаблюдаетесь. Возможен рецидив.

– Бред, кошмары?

– Не исключено. Если что – вот тревожная кнопка, жмите не стесняйтесь. А, пардон, кем работает ваша супруга, можно спросить?

– Районным прокурором.

– Тогда все понятно. Ну, поправляйтесь, спите. Я еще зайду попозже.

Телефон в ладони: прохладный, округло-мягкий по углам:

«Привет, Марусенька! Ну ты нас напугал, кошмар какой-то. До сих пор руки дрожат, не могу камеру спокойно навести. Просто шок. Я если б знала, мы бы тебя сразу к Тамарке в клинику положили. Я тут была уже у вас, разгон всем дала. Они ни в какую: его нельзя трогать, нельзя трогать, ля-ля-тополя. Уфф… Маруськин, ты реально нас с Женькой напугал. Сразу Ваню набрала, он говорит: тебе еще на работе плохо стало. Так ехал бы сразу к врачу или такси взял. Не понимаю, зачем ты в это кафе поперся. Бли-и-ин, Марусик… В общем, ладно. Не переживай, у меня все на контроле, я у этого докторишки телефон взяла. Набери меня, когда сможешь. Или голосовое отправь. Все. Бежать надо. Люблю тебя, выздоравливай. Пока!»

«Пап, привет! Ты как вообще? Мама сказала, ты был без сознания, когда тебя привезли. Я думала, вообще умру от страха. Что у тебя болит? Там про этот птичий грипп такие страшные вещи пишут в интернете. Ты, главное, пей побольше, ладно? Ты же сам мне всегда говорил: когда гриппуешь, надо много пить. Так чтоб много пил мне, ясно? Обещаешь? Ой, ты знаешь, мне правда так страшно стало… Пап, ты ж смотри, ты понял, да? Через неделю мы тебя домой ждем. Пап, я тебя очень-очень люблю. Очень-очень! Ты у нас самый лучший. А что ты нам приготовишь вкусненькое, когда тебя выпишут? В общем, вот так. Сейчас буду стримить, поспрашиваю, что вообще от птичьего гриппа помогает. Ну, пока-пока!»

Родненькие мои… голосовое:

«Привет… спасибо… не бойтесь, все у меня хорошо. Доктор хороший… нормально все. Не переживайте… буду много пить… и есть. Спать хочется… в общем, потом… да… до созвона, девочки… спасибо… люблю…»

От-править. Если я правильно попал пальцем в синий треугольник – ушло.

Родненькие мои, простите меня.

Я ведь думал, вы меня не любите. Думал, живем как рыбы в аквариуме – каждый плавает порознь. А вы – вон какие. Вы любите. Вы со мной. Вы не бросите. Вы… вы…

Слезы текут по щекам.

Простите меня. Я выздоровлю, я выберусь отсюда, вы меня заберете – ведь вы меня заберете, как маленького, правда? Мы приедем домой, все вместе, и мы так прижмемся-прижмемся друг к другу, собьемся в теплый живой комочек и будем вместе дышать и молчать, дышать и молчать, и жить дальше, все вместе, долго-предолго…

Мягкие шаги. Поворачивать голову не хочу – или не могу, не знаю. Тело чувствую, но оно тяжелое и тупое, как бревно. Глаза не открываются. Жду, когда шаги приблизятся и займутся мною.

– Как самочувствие?

– Ничего.

– Сейчас вам капельницу поменяю. Лежите спокойно, не шевелитесь. Это не больно. Вот так, хорошо. Прокапаем вас, и скоро поправитесь.

Неприятное чувство в изгибело локтя, больше ничего. У нее мягкие, теплые, ловкие руки. Пахнет от них чем-то домашним. Жаль, не открываются глаза: хотелось бы посмотреть на ее лицо. Ничего, в следующий раз.

– Ну, вот и все, – говорит она.

– Спасибо.

Сестра медлит, и вдруг:

– А я вас узнала.

– Что?

– Я вас сразу узнала. Вы – Макаронный монстр.

– Я… ах, ну да… ну, да.

– Мы вас часто смотрим.

– Спасибо…

– У вас такие рецепты классные! Мы по вам готовим. Я вчера рыбу сделала с брокколи – вкуснятина получилась, пальчики оближешь. Детям очень понравилось, добавки просили.

Мои пятнадцать минут славы. Хорошо, не пятнадцать, меньше. Но мне нравится. Очень нравится.

– Я вот куриные грудки купила по акции, хочу котлеток накрутить. У вас есть какой-нибудь фирменный рецепт?

Память заводится примерно как у нас в гарнизоне зимой заводили полковничий уазик – этой штуковиной, которая вставляется в мотор спереди:

– Да… нужно перекрутить с белой булкой… сдобной… яйцом и сливками. Жирные сливки взять… А потом взбивать смесь миксером. Котлеты воздушные получатся… Добавить муската и кориандра… по щепотке…

– Ой, спасибо большое! Так и сделаю. А вы в каком ресторане работаете?

– В ресторане?

– Вы же повар?

– Нет.

– А кто тогда?

– Я в офисе работаю.

– Вот дела! Ни за что бы не поверила.

– Вот ваша жена наверное радуется! Такого мужика еще попробуй найди, чтоб готовил.

– Да уж.

– Ладно, пойду. Вам еще что-нибудь надо?

– Нет, спасибо.

– Загляну к вам попозже, хорошо?

– Конечно.

Удаляющиеся шаги, тишина, хочется спать.

Дзынь, дзынь, дзынь. Ваня что-то беспрерывно пишет. Пошел к черту.

Отдыхай, счастливый Макаронный монстр!

…Супермаркет, где я только вчера делал покупки. Чисто, сухо, зеркально сияет пол. Никакой воды, и потолок в полном порядке. Только почему-то никого нет. Ни покупателей, ни продавцов на кассе. Куда все вдруг подевались? Раздумываю, тележку мне взять или корзинку. У Марины по плану диетпитание, так что, пожалуй, обойдемся корзинкой. Вытаскиваю темно-красную пластиковую корзинку из высокой стопки, ручка нижней корзинки громко хлопает о кант. Вздрагиваю: никогда не слышал этого звука с такой непривычной отчетливостью. Оглядываюсь по сторонам: в супермаркете по-прежнему никого. Иду в отдел овощей и фруктов, звуки шагов гулко разносятся по проходу, умножаемые эхом. Ассортимент выставочный: все свежайшее. Беру хрустящий пучок ярко-зеленого салата, покрытый хрустальными капельками. Давно не видал здесь такой красоты – надо же, как постарались. Огурцы, увенчанные на конце сухими оранжевыми цветками, манят налитыми пупырышками. Беру один в руку: крепкий, бодрый, холодный. Одного хватит или лучше два? Лучше два. Помидоры «бычье сердце» по-царски возлежат в картонных гнездах – вызревшие, налитые. Подношу к носу: пахнет Крымом, солнцем, отдыхом и счастьем. Такой и есть-то грех. Возьму два. Немного растерянно перехожу от укропа к авокадо, от авокадо – к папайе, от папайи – к апельсинам. Наверняка это свежие поставки из Эдемского сада. Моя корзинка уже полна и благоухает. Нет, такой шанс упускать нельзя: возвращаюсь, чтобы взять тележку. Но где люди? Подхожу к кассе: может, есть какое-нибудь объявление или записка для покупателей? Может, переучет, и меня здесь быть совсем не должно? На кресле кассирши висит старая потертая кофта крупной вязки. Как-то небрежно она наброшена на спинку, как-то уныло сползла вбок – застиранная, растянутая, с рабочими латками на локтях. Что здесь делает эта печальная и усталая кофта, которой явно сто лет и три года? И вдруг мне становится ясно: ее хозяйка не наденет ее больше никогда. Она никогда не вернется в магазин, никогда не сядет за кассу, никогда не запикают под ее пальцами быстрые штрих-коды. Хозяйка кофты умерла. И все покупатели тоже умерли. Умерли вообще все. Случился глобальный вооруженный конфликт, и все умерли. Некому будет накрошить хрусткий салат, нашинковать пахучие огурчики, разъять острым ножом на ароматные дольки драгоценное «бычье сердце». Некому будет резать, и некому будет есть. Это эдемское великолепие больше никому не нужно. Оно так просится на стол – но уже никогда туда не попадет. Медленно бреду безлюдным проходом, скользя глазами по полкам. Больше никогда никому не понадобятся: рис «Селяночка» длиннозерный шлифованный, колбаски «Ближние горки» охотничьи полукопченые, ветчина «Империя вкуса» из индейки, мини-круассаны «Шарлиз» с какао-кремом. Нет даже воров и мародеров, чтобы ворваться сюда, набить тележку доверху и укатить к себе в логово. В супермаркете царит беспощадная тишина. Все, что мы создали, пережило нас. И мне здесь, оказывается, тоже ничего не нужно. Мне не нужно больше ничего, потому что я тоже вместе со всеми умер. Мы даже не успели увидеть ядерный гриб, только очень-очень яркую вспышку. Мы умерли быстро и небольно. Нас теперь нет.

Покинули чат.

Вдавливаю палец до отказа в четырехугольник тревожной кнопки. Мне страшно. Я не могу открыть глаза. Я хочу убедиться наверняка, что жив.

Мягкие шаги ближе, ближе. Останавливаются у самой кровати:

– Что случилось? Вам плохо?

– Плохо.

– Я вам измерю температуру и поставлю укол. У вас 37,5. Так что ничего страшного. Хотите попить?

– Нет. Мне снилось, что я умер. Посидите со мной, пожалуйста.

– Хорошо, но я долго не могу. Мне на пост надо.

– Посидите недолго.

– Хорошо. Но мне правда надо.

Звук придвигаемого стула:

– Когда смерть снится, это к долгой жизни, чтоб вы знали. Так во всех сонниках написано.

– Значит, придется жить долго. У меня голова болит. А температура точно 37,5? Не выше?

– Нет. Отдыхайте, все у вас в порядке. Я попозже приду.

– Значит, не можете посидеть?

– Мужчина, ну что вы, честное слово! Как ребенок маленький.

– Извините.

Тяжелый вздох. Мягкие руки, пахнущие домом и мамой, поправляют на мне одеяло.

– Хотите попить?

– Нет, спасибо.

Снова вздох.

– Побежала я. Сменщица заболела, приходится за двоих.

– Бегите, конечно.

Вздох.

Я жив, и руки целы.

– Поспите. Вам надо много спать.

…Все тот же пустой супермаркет. В корзинке пучок салата, два огурца, два помидора «бычье сердце» и один большой красный перец. Но мне зачем-то нужно на другой конец. Я собираюсь делать какой-то такой салат, для которого мне что-то такое особенное нужно. Не знаю конкретно, что именно, но за этим надо идти далеко-далеко, в самый конец магазина. И почему-то нужно идти очень быстро. Ускоряю шаг, но проход все не кончается и не кончается. Почти бегу, но мне явно не добежать. Останавливаюсь у одного из боковых проходов и вдруг вижу вдали высокую фигуру в черном блестящем плаще-дождевике. Капюшон низко надвинут на лицо. Я знаю: это радиобог Грумель, хозяин супермаркета. Он крупный бандит, лидер ОПГ или еще что-то. По ночам, когда никого нет, Грумель приезжает в свой супермаркет и до утра бродит по проходам. У него бессонница, и у него есть то, что мне нужно.

Мне страшно, но я должен приблизиться к Грумелю и поговорить с ним. Ноги не слушаются, я волочу их с трудом. Долговязая неподвижная фигура в лоснящемся черном дождевике источает жуть. С каждым шагом ужас нарастает, но я продолжаю идти. Воздух сгущается до консистенции воды, я уже не иду, а плыву. Мертвенный белый свет заливает пространство супермаркета, которое превращается в аквариум. Я – маленький Красный Леденец, который, быстро-быстро шевеля хвостиком, плывет в пасть к громадной черной пиранье. Грумель неподвижен, но под его плащом что-то начинает вибрировать и пучиться. Я понимаю: это то, что мне нужно. Это преломление. Я должен подойти и взять его себе.

Нечто под плащом Грумеля пучится и вибрирует все сильнее, и это пучение вселяет в меня темный, неописуемый ужас. Колени делаются ватными, а потом я перестаю чувствовать ноги. У меня больше нет ног, мне нечем идти. Следом за ногами исчезают руки. Я передвигаюсь, изгибаясь одним туловищем. Я – одинокая рыбка Красный Леденец. Мне никогда еще не было так страшно.

Внезапно под черным плащом Грумеля происходит беззвучный взрыв, и лоснящаяся непромокаемая ткань обрушивается на пол. Передом мной – отец. Он трезв, чисто выбрит, аккуратно причесан, на нем новенькая отутюженная военная форма. Сверкают живым золотом звездочки капитанских погон. Таким отца я не видел никогда. Он молчит, не шевелится и буравит меня черными глазами. У него есть преломление.

…

Большая комната называется «зал». Не знаю, почему. Зал для меня обычно – школьный спортзал, но он гораздо больше. Большой раздвижной стол, переезжающий с нами из гарнизона в гарнизон, покрыт праздничной белой скатертью. Это – «мамино наследство», доставшееся ей от бабушки. Скатерть вышита вручную крупными алыми цветами. Цветы называются «гладь», потому что они гладкие и очень красивые. Мама учила меня вышивать гладью, но я не научился, потому что всегда получалось криво. Вот крестиком – другое дело. Я умею вышивать крестиком. Одну салфетку мы вышили вместе с мамой, другую – я сам. Потом она куда-то потерялась. Когда пойду в школу, обязательно научусь вышивать гладью. И, может, даже вышью, как бабушка, целую скатерть.

Вокруг стола сидят пьяные люди, мужчины и женщины. Женщин я уже видел сегодня утром, это наши соседки снизу. Они завили волосы, надели платья с брошками и ярко накрасили себе губы. Мужчины в военной форме – наверное, их мужья. Они сидят уже долго, поэтому порасстегивали кители, под которыми видны потные белые майки-алкашки. Тяжелые раскрасневшиеся лица, мутные глаза, сигареты тлеют в мокрых губах. Горы окурков напиханы в пепельницы, над головами – едкое непроницаемое облако дыма. Гости о чем-то говорят громкими голосами, женщины визгливо смеются, мужчины гогочут, как гуси. То тут, то там поднимаются руки, опрокидывая в рот рюмки. Пустые водочные бутылки стоят на полу, их много. На столе тоже много бутылок, которые еще непочатые. Второй час ночи, я очень хочу спать, но не могу уснуть из-за криков и табачной вони. Сижу на кровати и листаю какую-то книгу с картинками. Встаю, хожу в туалет, на кухню. Мама убирает со стола, вытряхивает пепельницы в помойное ведро, приносит чистые тарелки. Она совсем не пьет.

Отец, покачиваясь, встает, поднимает рюмку. Слипшиеся волосы на лбу, стеклянные слепые глаза, майка в пятнах.

– Ну, т-товарищи… новую квартиру мы, значит, достойно обмыли. Теперь позвольте сказать т-тост… Мы, защитники нашей с-страны, обязаны ее… ее з-защитить… ес-сли что. В-враг… с-совсем близко. Вот. Если не мы, то к-кто… кто защитит? Наши, б-бля… нивы и поля… я вас спрашиваю: кто? Мы… ес-сли надо… мы жахнем, да? Если надо будет… Правильно я говорю?

– Правильно, – отвечают ему женские и мужские голоса.

– Но сс-начала… жахнем еще по одной. Оп-па! – он ловко опрокидывает в заросший черной щетиной рот рюмку. – Хорошо пошла.

Отец опускается на стул, ставит рюмку и заталкивает в рот большой кусок розовой вареной колбасы.

– Ты мужик, товарищ капитан, – говорит ему, надсадно жуя пучок кислой капусты, круглолицый человек с маленькими толстыми ушами. – Предлагаю выпить за мужиков!

– За мужиков уже пили, давайте за женщин, – требует худая и длинноносая, как цапля. – За женщин!

– Не-ее, товарищи, – доносится сквозь слоящийся дым голос отца. – Есть другое предложение. Надо выпить за детей. За наше б-будущее… Которые завтра в-встанут на страже Родины… вместо нас. Если мы не ж-жахнем, жахнут они. Марик, иди сюда.

Мама напряженно смотрит из угла:

– Ну, иди, сынок, раз папа зовет.

Я не хочу к ним идти, но надо. Отец хватает меня за плечи, прижимает к себе. Мне нечем дышать, и я очень боюсь.

– Вот оно, наше б-будущее светлое. Да, Марик? Ты – наше будущее. Будете завтра жить вместо нас. При коммунизме, епт. Просрете все окончательно. Да, сынок? Просрешь Россию? Отвечай: просрешь?

– Нет, – шепчу я.

– Во-оо… сказал, не просрет, молодец. Слово офицера. Ну, с-скажи: кем ты хочешь быть, Марик? В каких войсках хочешь служить? Ракетчиком? Подводником? Летчиком?

Я не хочу быть военным. Ненавижу военных. И от стыда за папу я готов провалиться сквозь землю.

– Я хочу вышивать гладью, – произносят, дрожа, мои холодные сухие губы самую большую глупость на свете.

Приступ звериного хохота заставляет подпрыгивать и звенеть посуду на столе.

– Леша, хватит, ребенку давно пора спать, – мама пытается вызволить меня из отцовых объятий, но он держит крепко, как удав.

– Подожди, подожди, мать… Как ты сказал, гаденыш? Вышивать гладью?

Какой страшный у него голос. Тихий и страшный. Очень-очень тихий.

– Так гладью, значит, да? Ну-ну… иди, сынок. Иди спать…

Мама берет меня за плечи, уводит в мою новую комнату, укладывает в постель:

– Ложись, ложись. Они скоро отгуляют и разойдутся. Хочешь, я тебе почитаю?

Вру:

– Нет, хочу спать.

– Поспи, сыночек… – грустно говорит она и тихонько притворяет дверь.

Выскальзываю из-под одеяла, бросаюсь под кровать, достаю свернутый в трубочку плакат, который так и не повис на стене. Разворачиваю, падаю на колени:

– Рэмбо-Рэмбо, помоги, тебя боятся все враги, Рэмбо-Рэмбо, помоги, тебя боятся все враги, Рэмбо-Рэмбо, помоги…

…

Лешаненадо-лешаненадо-лешаненадо-пожалуйстаненадо!

– С тобой, сука, мы потом поговорим. Вон пошла отсюда!

– Рэмбо-Рэмбо, помоги, Рэмбо-Рэмбо, помоги!

В дымном проеме открытой двери стоит отец со сложенным вдвое офицерским ремнем в правой руке.

– Лешенькапожалуйсталешенькалешенька!

– Вон пошла!

– Рэмбо-Рэмбо, помоги!

Чугунно ступая на негнущихся пьяных ногах, отец приближается ко мне:

– Гладью, говоришь? А Родину кто защищать будет?

– Я буду, папочка, не надо, я буду, папочка…

– Защитничек… подрастающее поколение… Ты у меня сейчас на всю жизнь запомнишь…

– Папочка, не надо…

– Штаны снял, сучонок!

– Папочка… па-па-па…

– Защитничек, значит… гладью, значит…

– Лешенькаямоляютебя!

– Гладью, значит…

Я знаю, что такое преломление. Это когда:

– Больно! Больно! Больна-а-аа-ааа!!!

Темно.

Я начинаю считать углы. Деревянная спинка кровати: четыре с одной стороны, четыре с другой – восемь. Еще одна спинка, у кроватей же их две, тоже восемь, всего шестнадцать. Ножки кровати, четыре штуки, у каждой четырехгранной ножки по два торца, сверху и снизу, четыре на два – восемь, четыре на восемь – тридцать два. Шестнадцать плюс тридцать два – сорок восемь. Если я перестану считать, я стану плакать, а плакать нельзя. Настоящие мужчины не плачут, Рэмбо не плачет. Рэмбо считает углы – много-много углов, их хватит, чтобы успокоиться и уснуть. За эти невыносимые ночи я научился складывать, перемножать и делить в уме трехзначные числа. И терпеть. И не плакать. Делать вид, что у мой папка – самый лучший на свете, и у нас – хорошая семья. Раз нам с мамой некуда деваться, значит, у нас хорошая семья, вот так. И вообще, до свадьбы заживет.

Он меня бил, а я полюбил математику. Вот оно как.

Триста шестьдесят восемь… пятьсот двадцать четыре… одна тысяча шестьсот шестьдесят семь… один миллион сто семьдесят восемь тысяч четыреста шестьдесят один… как много углов в этом мире… как много… углов…

Шаги, шуршание, стуки, голоса:

– Остановка сердца.

– Дефибриллятор быстро.

– Фигасе, метапневмовирус. Кто бы мог подумать.

– Его сестра возле кровати нашла, без сознания. Еще пара минут, и все. Успела.

– Боюсь, не успела.

– Дефибриллятор где?

– Несут, несут.

– Сорок два года. Молодой.

– Шансы есть, как вы считаете?

– Дефибриллятор.

– Готово.

– Разряд!

– Нет.

– Разряд!

– Нет. Продолжаем?

– Разряд!

– По-моему, бесполезно.

– Разряд!!

– Оставь уже.

– Разряд!!!

.....................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................................шум

ЛОГ ЭФИРА #2

1.

– Марин, ты спишь?

В полутьме профиль у Марины бледный, почти античный, мраморный. Хорошо после смерти проснуться рядом с красивой женщиной. Тем более, если это – твоя жена.

– Нет, не сплю. Что-то болит?

– Все хорошо. Заснуть не могу.

Нахожу под одеялом ее теплую ладонь, сжимаю крепко:

– До сих пор не могу поверить.

– Я тоже.

Молча лежим, дышим. Марина слегка сжимает мою ладонь, я – ее. Не знаю, который час, но в окне темно. Мне рано не вставать, я на больничном.

– Марусь?

– Что, мышонок?

– Ничего. Просто хочу слышать твой голос.

– А я твой.

Прижимаюсь к ней всем телом, как ребенок, носом утыкаюсь в шею:

– Я у тебя маленький.

– Ты маленький.

– Маленький болел. Маленькому было страшно. Страшно-страшно.

Теплая ладонь осторожно касается моих волос, ерошит слегка:

– Не бойся. Я тебя никому не отдам.

– Никому-никому?

– Никому.

Целую ее в шею:

– Ты же меня не бросишь?

– Нет.

– Правда?

– Правда.

– Правда-правда?

– Правда-правда.

Она, совсем как мама, прижимает мою голову к груди обеими ласковыми руками:

– Спи, спи… маленьким надо много спать.

– И ты спи.

– Постараюсь.

Лежим, закрыв глаза. Не сплю, и она тоже. Спустя некоторое время Марина встает. Слышу, как набрасывает халат, босиком идет на кухню. Щелчок выключателя, стук одной дверцы шкафа, затем другой. Я знаю все стуки моей кухни: она взяла бутылку коньяка и бокал. С легким шелестом открывается и закрывается дверь холодильника – это был, видимо, лимон. Тихонько отворилась еще одна дверца, что-то звякнуло: вынимает блюдечко.

Так и есть: светло-желтый круг от лампы на столе, хорошо уже початая бутылка Meukow с пантерой под семь тысяч, блюдечко с полукружьями лимона. Закутавшись по горло в пушистый розовый халат, Марина меланхолично покачивает бокал в руке. Meukow VSOP очень маслянисто стекает по стеклу: достойное качество. Вынимаю и себе бокал из шкафа, сажусь рядом. В воздухе медленно распространяется тонкий, дорогой аромат.

– Тебе нельзя.

– Чуточку. Повысить давление.

– Ну, смотри.

Она делает маленький глоток, прикусывает краешек лимона.

– Случилось что-то на работе?

– Да нет.

– А что?

– Ничего.

Обычно я покупаю бюджетные «Арараты». Сравнение не в их пользу.

– Мариш, что такое?

Она внимательно смотрит на меня:

– У тебя никогда раньше, до болезни, не было этих галлюцинаций?

Почему мы не можем молчать вместе? Почему нужно обязательно, даже если встать ночью, обсуждать какую-нибудь муторную хрень? Я просто хочу сделать маленький глоток коньяку и закусить лимоном, а вместо этого открываю рот и произношу:

– Нет. А что?

– Ничего. Просто спросила.

– Ничего не просто. Я же вижу.

– Ладно, не просто. Марк, давай ты сходишь к врачу?

– Что?

– Ну… не нервничай. Помнишь, мы делали кампанию клинике «Водяново»? Они нам еще должны остались.

– Помню. Это такой элитарный дурдом под Москвой, да?

– Там главврач Чарский – очень адекватный человек. Давай ты ему покажешься, а?

Большой глоток коньяка обжигает носоглотку:

– Чарский? Что-то припоминаю… У Малахова, на «Пусть говорят»: «Протоколы Чарского». Какая-то темная история. Он же после этого заказал тебе PR-кампанию, да?

– Конкуренты раздули скандал на пустом месте, – морщится Марина, словно куснула лимон. – Чарский классный. Сходи поговори с ним. Просто как с нормальным умным человеком.

– Я, по-твоему, псих?

Марина отворачивается, кутается в халат, словно ее знобит:

– Ничего я не считаю. Я с ним говорила о тебе.

– Зачем?

– За всем, Марк.

– Изумительно. Ну, и что Чарский?

– Сказал, что дыма без огня не бывает.

– И как это понимать?

– Как хочешь, так и понимай.

Коньяк в моем бокале быстро заканчивается. Наливаю еще.

– Марусь, тебе хватит.

– Думаешь, напьюсь и кинусь на тебя с ножом? Или как этот… Джек Николсон в «Сиянии»? «Много работы и никаких развлечений превратили Джека в скучного парня»?

– Прекрати юродствовать, пожалуйста.

– Я не юродствую. Просто не понимаю…

– Все ты прекрасно понимаешь! – резко обрывает она меня. – Я не говорю, что ты сумасшедший. Но у тебя непроработанная травма токсичных отношений с отцом. И из-за нее у тебя в жизни… многое не ладится.

– Ну-ну…

– Что «ну-ну»? Марк, посмотри на себя. Тебе сорок два года, ты классный специалист. И чего ты в жизни достиг? Марк, ты не достиг вообще ничего. А время идет. И главное, что меня пугает: у тебя нет реальных целей, нет амбиций. Ты готов жить и дальше на минималках. То есть, не жить, а существовать. Я серьезно говорила с Чарским. Он считает, что всему виной твоя детская травма. У тебя были травматические, абьюзивные отношения с отцом. И эту боль ты годами носишь в себе, она мешает тебе жить. Что, разве не так? Я не права? Если честно?

– Чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты сходил и поговорил с Чарским. Просто сходил и просто поговорил о своих проблемах. Чтобы ты начал заниматься своими проблемами, а не бегал от них, как заяц.

– Это все?

– Да, это все.

– Мне можно идти спать?

– Марк…

Допиваю коньяк, ставлю бокал в мойку, заливаю водой.

– Марк!

– Ну, что еще?

– Можешь забрать сегодня вечером Женьку с китайского? Я очень поздно буду.

– Ну, если ты способна доверить свою дочь такому психу, как я…

– Да ну тебя…

Утро начинается с рассвета: в доме тихо, и тихо в голове. Больной на больничном и может заняться любимым делом.

Камера, мотор:

«Дорогие друзья, рад приветствовать вас на моем канале «Макаронный монстр». Как всегда, с вами ваш друг Марк Поляков. Некоторые считают, что я похож на артиста Андрея Мягкова, и я ничего не имею против.

Сегодня у нас с вами в программе – завтрак экстра-класса. И хайлайтом его будет… представьте себе, яичница. Макаронный монстр научит вас, как приготовить из яиц настоящее чудо, которым вы удивите не только членов семьи, но и гостей. Итак, встречайте: омлет «Пуляр», маленький шедевр французской кухни. Для него нам с вами потребуется очень немного: два яйца, две столовые ложки молока, щепотка сушеного чеснока, щепотка соли и рубленая зелень. Берем две мисочки, острый нож и приступаем к отделению желтков от белков. Добавляем в желтки молоко, тщательно взбиваем веничком и оставляем. Включаем духовку на 180 градусов. Выбирайте режим конвекции, поскольку он дает равномерное запекание. Ставим на плиту глубокую сковороду с железной ручкой, лучше всего чугунную, температура нагрева средняя. Наливаем столовую ложку оливкового масла, даем сковороде прогреться и выливаем желтки. Они у нас с вами должны немножко подсохнуть. Тем временем добавляем в белки щепотку сушеного чеснока, соль и взбиваем миксером до получения воздушной пены. Выливаем пену на сковороду и запекаем минут пять. И вуаля – наш с вами омлет «Пуляр» готов. Осталось только присыпать свежей зеленью, и можно приступать к завтраку в стиле Людовика четырнадцатого. А я прощаюсь с вами до следюущего выпуска и напоминаю, что сегодня для вас готовил Марк Поляков. Хорошего дня и наилучших вкусовых ощущений!»

Теперь можно, наконец, самому сесть и спокойно позавтракать.

Приветствую всех любителей загробных трипов и иных острых ощущений! С вами Марк Поляков, переживший не так давно клиническую смерть с полной остановкой сердца. Что вам сказать, мои дорогие друзья? К сожалению, мне не довелось увидеть ни тоннеля, ни света, ни иных волнующих спецэффектов, о которых долдонят из каждого утюга. Мой личный опыт пребывания по ту сторону не запомнился, если честно, вообще ничем. Более того: этот опыт, увы, меня как человека совершенно не изменил. Я по-прежнему не верю ни в вечную жизнь, ни в насущную необходимость творить добро, ни в то, что некие высшие силы управляют нашей идиотской реальностью. Ваш покорный слуга остается заядлым мизантропом, агностиком и любителем хорошей кухни. Кстати, о птичках: омлет «Пуляр» получился не очень. Полагаю, его следовало бы перед запеканием присыпать тертым сыром, иначе белки выходят слишком уж пресными, и сухой чеснок, признаться, не очень-то спасает.

А вообще-то, друзья… Выходит, там действительно ничего нет?

Ты же сам только что сказал.

Ну… в смысле… а как же тогда?

Что – «как же тогда»?

В смысле… получается…

Не тяни: что там у тебя получается?

А смысл тогда в чем?

Какой смысл?

Смысл вообще всего.

Поясни?

Если там ничего нет, то вообще смысла никакого нет.

Во замолотил. Сам хоть понял, чё сказал?

Не очень. Скорее почувствовал.

Дурака бы ты не валял, а? Смотри, верунком заделаешься с такими мыслями. Крестульку на шею повесишь. Или еще какую хрень.

Да ладно тебе.

Что – «ладно»? Смотри, будете еще вместе с Шушечкой котлетки морковные жрать. А там и присунешь ей в сухую дырочку – чем не вариант?

Иди ты…

Это ты иди. Посмотри, как там твоя жена о твоих орхидеях позаботилась, пока тебя не было. Небось позаливала все к чертовой матери, умелица.

Н-да… Кстати, омлет «Пуляр» получился говно.

Поливка орхов – отдельная тема, о которой можно говорить бесконечно. В землю, как известно, их вообще сажают крайне редко. Обычные магазинные гибриды продаются в коре – крупной или мелкой. Но такой субстрат быстро просыхает и может засаливаться из-за кальция и удобрений. Простеньким фаленопсисам, скажем, кора вполне подходит, но от фаленопсисов я отошел уже довольно давно. Серьезным и взыскательным дамам наподобие зигопеталума или брассии однозначно требуется профессиональная гидропоника. Выбор между керамзитом и эпивебом – вопрос гамлетовский…

Почему я вас так люблю? Наверное, потому, что в вас нет сложного и противоречивого внутреннего мира. Нахер он вам нужен.

Тили-лили-лили-ли. Звонок. Бодрый ванин голос:

– Привет, старик! Как ты там? Все норм?

– Поливаю орхидеи.

– Вот и правильно, поливай на здоровье. Здоровье по нынешним временам дороже всего. А то у нас, прикинь, такие дела… В общем, Жирный того… Мы-то думали все, что он притворяется, дурака валяет насчет пенсии, все дела. А он, прикинь, поехал на дачку, заказал себе машину навоза и решил огород поудобрять. Взял в руки вилы, и сразу хоп – инфаркт. Его соседи прямо в этой куче дерьма и нашли. Ну, привезли в больницу, а там спрашивают: что это с ним такое? В общем, запах… ну, ты понимаешь. Сначала думали, старик в штаны наложил, потом разобрались, конечно. В общем, медицина оказалась бессильна. Рукавишников срочно со мной связался: мол, давай, начинай. Уже приказ подписан. Ну, я вообще, знаешь, так прифигел слегка. Как-то неожиданно все получилось. Теперь вот в прямом смысле навоз за ним разгребаю. Бли-и-ин, такой завал, я тебе скажу! Короче, ты нам нужен, дружище, без тебя в говне закопаемся. Ты меня слышишь?

– Слышу, дорогой.

– Вот и хорошо, что слышишь. Больничный отгуляешь, и давай – ждем на рабочем месте. К бою готов?

– Как штык.

– Маладца! Все, закругляюсь. Маринке привет.

– Передам обязательно.

Может, лучше, пока есть время, поискать новую работу? Как сказал не так давно кое-кто, хороший data scientist всегда востребован.

…А не навестить ли Арсения Петровича?

– Мураками? – плешивый сгорбленный старик с большими волосатыми ушами снова посмотрел на меня, как на таракана, выползшего на свежевымытую к обеду фарфоровую тарелку. – Не знаю такого.

Впрочем, это было давно.

Я приехал в Москву в самом начале нулевых и застал ее еще такой, какой она уже никогда больше не станет. Студенческая жизнь интересовала меня мало, а в плане столичных развлечений я чувствовал себя тупым и унылым провинциалом из Череповца. Денег едва набиралось на скудную еду – а потому я пристрастился к пешим прогулкам по городу. В первое время я незаметно присоединялся к туристическим группам и изучал с ними пространство внутри Садового кольца. Примерно курса с третьего я принялся путешествовать в одиночку. Мало-помалу установились и любимые маршруты.

Мой любимый проходит от метро «Парк Культуры» до «Смоленской».

Теперь здесь один сплошной бесконечный шум. Просто шум, ничего особенного. Которого по прошествии лет даже не замечаешь. А когда-то переминающийся с ноги на ногу неуклюжий провинциал стоял здесь столбом, и ему казалось, что он по крупному несчастью попал в барабан стиральной машины. Которая его, наверное, отстирает и доведет до ума. Или сведет.

В хороших, брендовых стиралках есть полезная функция «контроль уровня дисбаланса». Она не позволяет машине ускакать на мощных оборотах в неизвестном направлении и снижает вибрации, как только чует опасность. В аппарате модели «Москва» такая функция отсутствует. Или отключена по техническим причинам. Это ящик эконом-класса, ребята, – и никакой не хайтек. Хайтек тихий, но очень дорогой. Самый паршивый остров уровня «комфорт минус» у берегов Канады или Финляндии стоит в среднем от 60 тысяч долларов. Это так, к сведению.

А когда-то, друзья, ваш покорный слуга стоял здесь неподалеку у громадины МИДа (за спиной – особняк Слонова) и смотрел вверх. Он никогда не лицезрел таких колоссальных зданий вживую. Самое интересное в своей жизни он видел в череповецком Доме музыки и кино «Комсомолец», где после перестройки крутили зарубежные фильмы. Еще он помнит, как едкий дым с металлургического комбината заволакивает город сплошной пеленой. Железистая вонь щиплет глаза, от нее першит в горле и хочется поскорее спрятаться в тепло. В предутренней сырой мгле Октябрьский вантовый мост через Шексну пышет жаром оранжевых огней. Вода принимает в себя его сочащееся жидким светом отражение, и вот уже целых два Октябрьских моста соединяют, друзья, воедино Индустриальный и Зашекснинский районы нашего славного города сталелитейщиков. Мы с мамой живем в Нифантово, и по воскресеньям вместе ездим в город. Первый автобус отправляется в пять тридцать утра, он-то нам и нужен. Садимся в автобус №47, дорогие друзья, и едем по улице Центральной, любуясь романтическими речными пейзажами. Русская река Шексна берет начало в  Белом озере и впадает в  Рыбинское водохранилище. Местность по берегам ее носит название  Пошехонье. В Шексне утонул  младенец Дмитрий Иванович,  первый сын  Ивана Грозного, в 1553 году. Такие дела, дорогие мои друзья.

На Шексной, друзья, по утрам было очень, очень тихо.

Ехать нам с мамой долго, целый час, и мы коротаем тряску за баснями Лафонтена. Как оно там было бишь? «Il faut, autant qu'on peut, obliger tout le monde:

On a souvent besoin d'un plus petit que soi». Мораль в том, что нам часто нужен в жизни кто-то меньше нас. Маленькая мышка прогрызла сеть, в которую угодил большой-пребольшой царь зверей лев. Беда в том, что меньше нас с мамой на свете, кажется, никого нету. Разве что рыжие усатые тараканы, которыми кишит наша однушка в Нифантово. Тараканы, как их, cafards… но помощи от них не дождешься.

– «Все перетрут терпение и труд – там, где не помогли наскок и сила», – назидательно переводит мама, отчеркивая позабывшим маникюр ногтем последнюю строку: «Font plus que force ni que rage». – Терпение и труд все перетрут, сыночек.

Таким она меня и воспитала: не можешь львом – будь мышкой.

Автобус №47 пересекает Октябрьский мост, минует центр города, и вот уж совсем скоро мы катим по улице Октябрьской, которая ведет нас к вещевому рынку города Череповец. Выходим на остановке «Районный дом культуры» и идем через улицу Исполкомовскую к центральному входу. У нас с вами впереди – долгий и напряженный рабочий день.

…Я стоял у здания МИДа, глядел вверх и чувствовал, как на челе моем высоком крупными синими буквами татуировки проступает слово:

ЛОХ.

С Денежного на Большой Левшинский, скверик с памятником Нансена, сворачиваю в Чистый, дальше, совсем скоро – внутренний двор Дома Танеевых. Меня впервые занесло сюда обвально-внезапным августовским дождем – прибило, как случайный лист, сорвавшийся с ветки в предчувствии скорого неизбежного. Стального козырька хватало как раз на мою тощую фигуру, не особо претендовавшую на место в пространстве. Сразу с трех сторон окруженный стеной водопада, я обреченно созерцал перед самым носом старинный бронзовый колокольчик с длинным шнурком – явно переживший и свою дугу, и лошадок, и сакраментального мужичка, про которого учат где-то в классе восьмом. Пока я вспоминал, кажется, Некрасова, меня больно толкнули дверью сзади и спросили неприятным голосом:

– Обязательно тут стоять?

Обернувшись, я увидел те самые уши, большие, мясистые и волосатые, блестящую пергаментную лысину, покрытую коричневыми пятнами, безбровые надглазья и сами глаза, глядевшие на меня, как на таракана, которому зачем-то приглянулась свежевымытая фарфоровая тарелка. Из-за спины старика тепло пахну́ло школьной библиотекой, зарифмовавшись с Некрасовым, мужичком, колокольчиком и вечным вопросом о том, кому же на Руси действительно хорошо жить.

– Извините, – потупился я. – Дождь.

Старик ничего не сказал, развернулся и зашаркал внутрь. На нем были старые резиновые сапоги почти по колено с заправленными внутрь потертыми брюками. Дверь он оставил открытой.

Я вошел туда, где пахло школьной библиотекой, и где мне предстояло почти прожить следующие несколько лет. Ах да, сугубо для справки: юный падаван из Череповца никогда не бывал в букинистическом магазине. Особенно таком. Впрочем, на его родной планете не существовало никаких вообще. Юный падаван увидел золотые корешки и обрезы, слова на обложках, которые заканчивались на твердый знакЪ, настольную лампу с зеленым стеклянным абажуром, плетеное кресло-каталку – и понял, что всерьез ошибся планетой.

Окончательно он уяснил это для себя после того, как увидел ценники. В начале нулевых они еще были в долларах.

– Я вас внимательно слушаю, молодой человек, – хозяин планеты выполз, шаркая своими резиновыми ботами, из подсобки с дымящейся кружкой чая. Эмалированная, белая, с черным ободком сверху. В Череповце такие тоже водились, да.

От правильного ответа на вопрос зависело, как скоро я снова окажусь под дождем. Бесцветные острые глазки старика оставляли мне один шанс из тысячи. Если вообще. На фарфоровой тарелке делать мне было совершенно нечего – кроме как беспомощно и виновато шевелить лапками.

– У вас есть что-нибудь о Японии? – спросил я, с трудом двигая деревенеющим от скверного предчувствия языком.

Старик прошаркал в дальний угол и молча указал кривым артрозным пальцем на роскошный трехтомник в стеклянном кубе пыльной витрины. До сих пор отлично помню обложку: темно-синий цвет, золотое узорчатое обрамление, странный нечитаемый комок из витиеватых букв золотом сверху, рядом – золотая императорская корона, ниже – сфинкс и парусный корабль, томно уплывающий в не менее золотой закат. Драгметалла было однозначно больше, чем надо. «Путешествiе наслѣдника цесаревiча», – обещало название. Видимо, наслѣдник путешествовал бизнес-классом.

– Можно посмотреть? – задал я совершенно неуместный вопрос, и в ответ на меня снова так посмотрели.

– Эта книга стоит пятьсот долларов, – назидательно произнес старик, словно объясняя непонятливому насекомому, почему ему не место на обеденном фарфоре.

Ты – лох из Череповца, уточнил с издевкой мой внутренний голос. Ты никогда не поплывешь на томном паруснике в золотой закат. Ты никогда не держал в руках пятисот долларов. Иди под дождь. Тебе здесь абсолютно нечего делать.

Собирай свои манатки и иди под дождь.

– Месяц, – произнес мой язык, внезапно отделившийся от тела и разума. – Можно я приду через месяц? Вы можете отложить?

В глазах старика промелькнуло нечто, напоминающее удивление.

– Две недели, – отрезал он и шумно прихлебнул из кружки. – Ровно две недели. У меня одинаковые правила для всех.

– Спасибо, – ответил я с горячностью идиота.

Потому что иначе я повернулся бы, пошел к выходу… и он смотрел бы на меня так. Или еще хуже. Смотрел мне в спину, как бы подталкивая этим своим взглядом, давай, давай, шевели поршнями. Обеденный фарфор, мальчик, – не место для таких, как ты. Иди торгуй в будочку сигаретами.

Ты – не наслѣдник, ты – лох.

И я решил доказать обратное.

Это было очень давно. Даже вспоминать как-то стыдно.

…Сейчас за поворотом появится знакомая вывеска: «У Арсения». Я снова увижу пожелтевшие страницы с ятями и дерну за витой шнурок с блестящим бронзовым колокольчиком. Еще несколько шагов – и замираю. Стекло покрыто паутиной змеящихся зубастых трещин. В самом центре щерится дыра, кое-как заделанная широким черным скотчем. Пальцем тронь – все обвалится, оборвется.

Как у меня сейчас оборвется сердце. Что случилось? Что, черт побери, могло случиться?

За дверью тихо – непривычно тихо. Что могло случиться, черт его трижды побери? Ограбление? Где Арсений?

Дергаю проклятый шнурок снова и снова – звук колокольчика, кажется, слышен уже за три квартала. На такой малиновый звон скоро наверняка сбегутся менты – но за дверью по-прежнему тихо. Темно и тихо. Только страшно щерится острыми зубьями стеклянная Лабуба витрины.

– Арсений Петрович! – кричу и колочу в дверь кулаком. – Арсений Петрович, это Марк, откройте.

Наконец, из глубины долетает кашель – родной, хриплый, привычный. Звякает ключ в замке, на пороге – невысокий сгорбленный старик в подбитой овчиной длинной безрукавке и резиновых сапогах. Все тех же самых.

– Марк! – он улыбается мне навстречу, с трудом скрывая тревогу. – Давненько же вы. Я думал, совсем забыли старика.

– С вами все нормально? – беспокойно оглядываю его с головы до ног. – Вы… целы, все хорошо?

– Лучше не бывает, – ворчит он в ответ, горбится и шаркает внутрь. – А вы давненько уже, Марк. Вот так в следующий разок заглянете, а тут – бутик. Или парикмахерская.

– Простите, – виновато и торопливо бормочу в ответ, оглядываяьс. – Что это было – ограбление? Вам ничего не сделали? Полицию вызывали? Не поранились стеклом?

– Я думал, страховщики, наконец, прибыли, – шаркает Арсений в подсобку. – Уже два дня обещаниями кормят. Чаю хотите?

Выглядит старик неважно. Еще больше сгорбился, прозрачно-голубые слезящиеся глазки совсем потухли. На следующий год ему стукнет восемьдесят.

– Так что все-таки случилось? – продолжаю настаивать я.

– Голубчик вы мой, голубчик… – испещренная пятнами старости ладонь делает в воздухе скользящий жест. – Лучше не спрашивайте.

В подсобке щелкает выключатель, начинает сдержанно шипеть электрочайник.

…Аромат старых книг – лучший на земле. В следующей жизни хочу быть книжным червем и поселиться в каком-нибудь толстом томе с золотым обрезом. Свыше этого по сути нечего и желать. Такое понимаешь далеко не сразу, а по молодости – не понимаешь совсем. А тогда, двадцать лет назад, я просто выложил ему на конторку одну за другой пять мятых стодолларовых купюр, одну за другой. Они воняли рыбой:

Раз…

Два…

Три…

Четыре…

Пять!

Я прибыл к нему ровно две недели спустя, как договаривались. Где вкалывал по ночам и у кого сколько занял, помнится с трудом.

Тогда в ходу была еще серия 1990 года – желтоватая, с маленьким портретом Бенджамина Франклина в овальной рамке. У Франклина был по-смешному советский меховой воротник, жабо и недовольная физиономия директора моей школы № 6 Николая Сергеевича. «Ты не лох, Поляков», – цедили пять провонявших рыбой Николаев Сергеевичей, один за другим ложась на полированную доску красного дерева. – «Ты не лох, ты просто придурок. Зачем тебе антикварные книги за пятьсот баксов?»

Букинист внимательно следил, как лоснящиеся грязные сотки накрывают одна другую и молчал. Затем – не проронив ни звука – пополз в подсобку, провел там целую вечность и вернулся с чаем. Кроме белой эмалированной кружки рядом с долларами встала на блюдечке бокастая фарфоровая чашка с пышными голубыми цветами.

– Присаживайтесь, – сказал он, указав взглядом на плетеное кресло-каталку. – И рассказывайте.

– Что – рассказывать? – на редкость тупо пробормотал я.

– Все, – требовательно и резко ответил он. – Кто вы, откуда. Где учитесь, что читаете, чем дышите.

Так молодой падаван стал учеником мастера Йоды.

Двадцать чертовых лет тому назад…

– Арсений Петрович, вы можете, наконец, по-человечески сказать, что случилось?

Бокастая фарфоровая чашка с пышными голубыми цветами терпеливо ждет меня – совсем как тогда.

– Ограбление? – не унимаюсь я.

– Хуже, хуже, голубчик, – старик долго и старательно прокашливается в платок. Трясутся под латаной жилеткой узкие худые плечи. – Гораздо хуже.

Он действительно сильно сдел.

– Что может быть хуже?

– Прямо среди бела дня швырнули камень в витрину. Просто так, безо всякой причины. Бросили камнем в книги. Просто так. Вы понимаете – просто так!

Он делает глоток и снова принимается кашлять.

– Нашли?

– Да куда там. Какой-то вандал на самокате. Проезжал мимо и бросил. Уму непостижимо!

Привычно усаживаюсь с чаем в родное и скрипучее кресло-качалку у окна.

– Отсядьте, отсядьте! Мало ли что.

– Да что может быть-то? Стекло заклеено.

– Не знаю, не знаю, – он суетливо комкает платок, прячет его в карман жилетки. – От них теперь всего можно ждать.

– От кого?

– Не знаю, не знаю, – продолжает бормотать свое Арсений. – Просто взяли – и бросили камень в книги. Вандалы. Не понимаю, как так можно. Извините, это точно страховщики.

В подсобке глухо звонит телефон, я прихлебываю жидкий чай из пакетика и вспоминаю…

– Мураками? – старик брезгливо дергает ртом. – Из новых, что ли? Я новых не знаю. Жаль время тратить. Вот что в вашем возрасте следует читать.

Мне на колени ложится истрепанная желтая книжка: М. Арцыбашевъ «Санинъ».

– В свое время считалось порнографией, – иронически причмокивает букинист, и его большие волосатые уши слегка пошевеливаются. – Студентам очень нравилось. Через три дня вернете.

– А… это? – перевожу тревожный взгляд на деньги.

– Заберите, – он снова дергает ртом. – Или вам действительно нужно «Путешествие наследника»?

Нет, я бы его и даром, если честно, не взял.

Прошло почти полжизни. Я по-прежнему люблю Мураками и совершенно забыл Арцыбашева.

– Так что случилось, Арсений Петрович?

Как выяснилось, страховщики снова запаздывают: стоят в пробке.

– Хаос нагрянул, вот что. Дело в Хаосе, понимаете?

– Не вполне.

– Мир перевернулся. Раньше он был понятен. Мрачен, но понятен. Был совок. Дубовый, злой совок. И были мы. По другую сторону баррикады. Софья Власьевна хотела нас сожрать, а мы хотели, чтоб издохла она. Все ясно, да?

– Кто такая Софья Власьевна?

Букинист издает короткий мрачный смешок:

– Мы так называли Советскую власть. Так вот: тогда все было ясно, честно и прозрачно. А теперь? Что теперь?

– И что теперь?

– Теперь баррикады нет, понимаете? Разобрали ее и тридцать лет подряд строили новую жизнь – черт-те знает, по какому плану и замыслу, да все ж кое-как построили и зажили. Но человека под нее, эту новую жизнь, построить забыли. Не позаботились о человеке – каким ему быть для светлого будущего. Вот он и завелся сам по себе, как червяк. Теперь спохватились: ой, где ж нам нового человека искать? А его под актуальную задачу, человека-то, наскоро не слепишь… Вот и гоняет по улицам на электросамокатах всякая шваль с камнями за пазухой.

– А раньше по-другому было, Арсений Петрович?

– Раньше? Да при чем тут раньше… Раньше мы точно знали, чем все кончится: совок рано или поздно сдохнет. А теперь? Вы, например, знаете? Знаете, кому сдыхать надлежит?

– Нет.

Арсений отхлебывает чаю:

– Именно! И никто не знает. Нет самого предмета для знания. Исчез гносеологический объект. Остались бессмысленные фрагменты, которые сталкиваются друг с другом в хаотичном движении. Дворник сегодня метлу забыл на улице – а назавтра из этой метлы вырос ядерный гриб. В мире сокрушилось что-то очень важное, нарушились естественные причинно-следственные цепочки. Хаос – это вам не в бирюльки играть.

Раскрасневшись, старик долго и тяжело успокаивает дыхание. Молчу и я. Двадцать лет назад он тоже кашлял – но не так. О своих лагерных годах Арсений вспоминал мало, обрывками. Много – и почти без пауз – говорил о другом, обо всем на свете. О «Мастере и Маргарите». О японском джазе. О том, что шпаги мушкетеров непригодны в реальном бою. Сравнивал Эсхила и Софокла. Цитировал Бисмарка. Подробно описывал процедуру мумификации Владимира Ильича. Ругал на чем свет стоит фортепианный концерт Скрябина. Объяснял шизоанализ Делеза и Гваттари. Доказывал, что на Западном Кавказе процветал египетский культ Осириса. Объяснял, как готовить китайские черные яйца. Это самое малое из того, что мне удалось запомнить. Точнее, я запомнил главное – то, что Арсений твердил постоянно, как заклинание, тыча себя пальцем в грудь:

– Жить надо внутри, понимаете – внутри! Пестовать внутреннего человека. Все, что вокруг, снаружи – мертвечина, дрянь, тлен. Все сгниет, все разрушится. Там, – на этих словах он обычно с ненавистью смотрел в окно – ничего путного нет. Ни-че-го! Только здесь, все здесь, внутри. Не научитесь так жить – пропадете. Сгниете вместе со всеми. И вспомните потом мои слова – ой как вспомните! Да поздно будет.

Да, Арсений Петрович, двадцать лет – это много. И все эти годы я день за днем мучительно делал одно-единственное: пытался доказать себе и миру, что я не лох. Юный падаван из Череповца перепер вашу полечку на свой лад. И все играет ее и играет, все уняться не может…

Старик уже не кашляет, блестит глазами. Под пергаментной кожей впалых щек бугрятся крупные желваки, разглаживая морщины:

– Я себе устроил тут такую, знаете ли, машину времени. Или аквариум, если угодно. Мой мир, как хочу, так и ворочу. Думал, пронесет. Умру спокойно, как чеховский персонаж, в своем надежном футляре. Ан нет! Знаете, это ведь был не хулиган с камнем. Это постучался его величество Хаос. Он здесь. Он везде. Вот, читайте, – трясущейся рукой протягивает мне замусоленный планшет. – Читайте!

«В октябре  резко выросло  число сообщений, передаваемых по так называемой «радиостанции Судного дня» – частоте УВБ-76. Об этом свидетельствуют логи эфира, которые ведутся в Telegram-канале «УВБ-76 логи». Согласно им, в текущем месяце станция выходила в эфир 46 раз. Рекордное количество – 25 сообщений – на УВБ-76  прозвучали  12 октября. Тогда с 9:09 до 16:41 по московскому времени в эфире передали слова «огрубение», «дитя», «сучение», «буйнакск», «оптошум», «приплод», «сортостаж», «елецобаза», «штатогном», «менрошарж», «комиссар», «жадюга», «длиннущий», «хрущоплоб». Особенными были передачи в 16:25 и 16:36: в обоих случаях прозвучало сразу больше одного слова».

– Что, по-вашему, может означать это дикое наречие? – интересуюсь настолько вежливо, насколько вообще могу.

– Язык Хаоса! Он говорит с нами. Шлет нам свои послания.

– И что он хочет нам сообщить?

Старик супит брови, оглядывается по сторонам и порывисто тычет мне в ухо шершавые губы:

– Ждите скоро. Скоро!

– Верите в конец света, Арсений Петрович?

– А вы нет? – вперяет он в меня неприязненно-льдистый взгляд, от которого я мягко ухожу на дистанцию:

– Не знаю. В наше время трудно верить во что-то определенное.

…Года два подряд я ходил к нему чуть не каждую неделю, а то и чаще – садился в кресло-качалку, пил чай и слушал, слушал. После пятого курса, сессии и женитьбы свободного времени становилось все меньше. Помню, в одну из последних наших встреч тогда (я уже распрощался и вышел) ко мне подлетела на углу, едва не сбив с ног, взлохмаченная девица на шпильках, сунула в нос ксиву хорошо известного желтого листка:

– Вы его хорошо знаете? Вы родственник? Часто к нему ходите?

Следом за тем мне в зубы ткнулся диктофон:

– Он не общается с журналистами. Принципиально. Никому не дает интервью. Скажите, как вы познакомились с Арсением Петровичем Иорданцевым?

После того, как новенький JVC сглотнул мою косноязыкую белиберду, девица выкатила на меня округлившиеся от неслыханной тупизны глаза:

– Как? Вы не знаете? Это же тот самый Иорданцев, которого лично Андропов после Бульдозерной выставки в 1974 году приказал…

Арсений снова возбужденно кашляет – отрывисто, сухо, с треском, по-нехорошему, тяжело дышит, хватаясь, как за соломинку, за впалую грудь:

– Это не просто условный Хаос, как у какого-нибудь Хайдеггера. Это сущность, понимаете – сущность! Библия называет ее «князем, господствующим в воздухе». Он же – «князь века сего».

«Князь Эфира», – проносится в голове, и перед глазами встает Грумель в черном прорезиненном дождевике до пят с низко надвинутым на лицо капюшоном:

КНЯЗЬ ЭФИРА, РАДИОБОГ.