Читать книгу Фабрика стыда - - Страница 1

Фабрика стыда.

Глава 1. Паства

Арендованный на субботу зал ДК «Юность» встретил их запахом прошлого – пылью со сцены, где кружились в вальсе пионеры, и густым ароматом тридцати тел, пахнущих не надеждой, а прокисшим тестом. Они прибыли сюда не за спасением. Они прибыли за ритуалом.

Финансовый фильтр прошли все. В чате «Перерождение_ПутьСилы» администратор Катя – бывшая Маргарита, похудевшая на 25 кг и получившая право на доверие – собирала дань: «Предоплата 5000₽ гарантирует место. Бронь не возвращается». Кто не скинул – того мягко выводили из беседы. Первый обет – обет платежеспособности. На эти деньги – аренда зала, вода «для чистых» без газа, такси для Проездного. Так они звали его.

Они приехали. Двадцать пять – тридцать человек с потухшими глазами офисного существования. И среди них – особая пара, живая иллюстрация безысходности.

Света вела Валеру за руку, как ведут на эшафот – решительно, без права на апелляцию. Она – крепкая женщина с лицом полкового квартирмейстера. Он – шел покорно, маленькими шажками своего всё ещё массивного тела. Но его жир был особенный – не мужской и твердый, а дряблый, обвисший, как тесто, брошенное на спинку стула. В его позе читалась полная капитуляция. Он не просто потерял форму – он, казалось, потерял пол. Щеки мягкие, феминизированные; взгляд – не усталость, а овечье отсутствие. Результат долгой химической войны в организме, где эстрадиол победил тестостерон без единого выстрела. Он был её проектом – позорным, недоделанным, но дорогостоящим. Его согласие было отменено как техническая формальность.

И тогда вышел Он.

Андрей. Бывший Жиртрест. Теперь – Проездной. Ему было тридцать пять, но кожа, обвисшая на резко похудевшем каркасе, придавала ему вид выжившего после чумы. Он нёс эти складки как штандарт. Узкая майка обтягивала каждый реберный провал. Глаза горели сухим, расчетливым огнем.

– Кто пришёл в первый раз? – голос сиплый, без эмоций, как голос хирурга, констатирующего факт вскрытия.

Несколько рук дрогнуло в спёртом воздухе.

– Вы пришли умирать. Ваше старое «я» должно умереть здесь. Вы готовы стать никем, чтобы стать всем?

Пауза. Слова висели в тишине, как формальдегид в банке с биоматериалом.

Ритуал первый: Покаяние.

– Кто согрешил? Грех – это мысль о торте. Грех – лишние пятнадцать минут сна.

Встала Алла, за сорок.

– Я… выпила капучино. С сиропом. Один раз.

– Один раз? – Андрей шагнул к ней так близко, что она отшатнулась. – Алла, это не сахар. Это трусость. Это твой внутренний жир шепчет: «Успокойся, ты и так сойдёшь». Слышишь его голос?

Алла плакала, кивая. Зал смотрел на неё не с сочувствием – с благодарностью. Слава богу, сегодня выбрали не меня. Андрей совершил чудо: материализовал врага в теле грешницы.

Потом его взгляд упал на Валеру. На эту дряблую массу с пустыми глазами.

– Я вижу здесь тех, кого привели за ручку, – голос стал тише, опаснее. – Чья воля сгнила раньше печени. Ты, – палец, как жало, ткнул в сторону Валеры. Тот вздрогнул. Света выпрямилась, лицо каменное, готовое к соучастию. – Ты думаешь, жена хочет тебе добра? Нет. Она хочет тебя утилизировать. Как старый диван. Но я дам тебе шанс. Шанс не понравиться ей. Стать неудобным. Но для этого… – драматическая пауза, вобравшая в себя весь кислород в зале, – …тебе нужно возненавидеть того мокрого тряпичного клоуна, в которого ты превратился. Ты готов его ненавидеть?

Все взгляды обратились к Валере. Он поднял глаза. Не на спасителя. На Свету. В его взгляде мелькнул не гнев, а древний, животный страх ослушаться её даже в этом – в акте санкционированной ненависти к самому себе. Он молча опустил голову. Капитуляция даже перед возможностью бунта. Света удовлетворённо выдохнула. Её проект утвердили. Андрей едва заметно кивнул. Идеальный клиент. Не потому что сильно хочет измениться. А потому что его истинная болезнь – не жир, а добровольная духовная кастрация. Такую не вылечишь. Такую можно только монетизировать. Вечно.

Ритуал второй: Житие.

Погас свет. На экране – гора мяса и жира в растянутой футболке.

– Это был я. Тварь. Он нюхал свою вонь, жрал свою жратву и ненавидел весь мир.

Щелчок. Новый кадр: сегодняшний Андрей, кожа да кости.

– А это – труп той твари. Я его убил. На шестьдесят килограммов. Не на диете. На ненависти.

Вздох прошел по залу. Это был не рассказ о похудении. Это был отчёт об убийстве. И он предлагал им стать палачами самих себя.

Ритуал третий: Причастие кошельком.

– Наша пища – чистота. Грудка. Гречка. Огурец. Всё остальное – яд. Если не взвесил – не ел. Это был сон. Провал.

Он выдержал паузу, давая догмату въесться в плоть.

– Я прошёл путь бесплатно. Из чистого страдания. Но чтобы провести вас, нужны ресурсы. «Огненная неделя» – двенадцать тысяч. Персональные расклады. Ежедневный допрос в телеграме. Кто готов инвестировать в своё будущее?

Руки поднялись медленнее. Но поднялись. Логика воронки. Они уже вложили пять тысяч в надежду. Признать ошибку сейчас – страшнее, чем отдать ещё двенадцать. Катя пошла с тетрадкой, записывая имена. Деньги скинут позже. Удобно. Безлико. Цифровая индульгенция.

Собрание рассосалось. Андрей исчез за кулисами, не прощаясь. Его работа была сделана: посеял ненависть, полил стыдом, собрал урожай обязательств.

На площади, у ларька с шаурмой, замерли двое адептов. Они смотрели на вертящееся мясо не с голодом – с археологическим ужасом. Перед запретным миром, который только что клялись уничтожить в себе как ересь. Мужчина крадучись снял с края стойки пакетик «кириешек», сунул в карман. Не есть. Носить – как талисман падшего ангела, как доказательство жизни демона, которого пытается убить.

А из дверей ДК вышла пара. Света, уже строя планы на «Огненную неделю». И Валера. Он шёл за ней, глядя в свои кроссовки. В его обвисших плечах читалась окончательная формула. Он был больше не человеком. Он был персонализированным финансовым потоком. Вечным платёжным источником. Кошельком на ножках. Его безысходность была рентабельна.

Наблюдатель в тени понял всё. Андрей не спасал. Он управлял фабрикой по переработке стыда в наличность. Он нашёл идеальную модель: существо, которое будет платить не за результат, а за процесс самоуничтожения. Не за здоровье, а за право ненавидеть себя под руководством профессионала.

Вечный платёж. За то, чтобы тебя вели на поводке к твоему же расстрелу. За то, чтобы твоя капитуляция была упакована в красивую упаковку «осознанного выбора». За то, чтобы твой духовный вакуум заполнялся не смыслом, а графиком выплат.

Дверь ДК захлопнулась. В понедельнике здесь будут дети. Но призрак субботы – запах пота, страха и несбывшихся клятв – будет висеть здесь, как диагноз. Диагноз эпохи, где спасение стало товаром длительного пользования, а тело – вечной ипотекой, которую нельзя выплатить, можно только рефинансировать. Снова и снова. Пять тысяч сегодня. Двенадцать – завтра. Вечно.

-–

Глава 2. Богиня, Атлант и три приговоренных к спасению.

Каждую среду, ровно в половине десятого, нация замирала у алтаря. Алтарем был телевизор. На экране, на фоне пылающего цифрового солнца, являлась Богиня Преображения. Анжелика.

Она была не женщиной, а телесной утопией. История её тела – 126 килограммов, сгоревших в пламени воли, оставив лишь 58 килограммов точеного мрамора – была Священным Писанием эфира. Но настоящее чудо заключалось в отсутствии следов. Ни провисшей кожи, ни растяжек – ничего, что напоминало бы о битве. Её плоть была бесшовной, как у киборга, сошедшего с конвейера будущего. Она олицетворяла не результат, а тотальную победу над физикой. И этим вселяла не надежду, а священный трепет, граничащий с ужасом: а что, если мое тело не способно на такое чудо? Что, если оно оставит шрамы?

Она начинала ритуал у зеркала, касаясь своего бедра – холодного и совершенного, как скульптура Арно Брекера.

– Здесь когда-то жило другое существо. Существо из теста и тоски. Я стерла его с карты памяти.

Затем свет, резкий и безжалостный, выхватывал из тьмы главный инструмент пытки – студию. Это был гибрид операционной, зала суда и игрового шоу. В эпицентре, под снопом голубоватых лучей, стоял Атлант. Не машина, а механический инквизитор из полированной стали и мерцающих диодов.

На него взводили первую жертву. Светлана. Её выводили не просто толстой – её выводили монументально неуклюжей. Каждое движение было протестом против гравитации, которую она сама же и умножала. Цветной сарафан на ней висел не одеждой, а сигналом бедствия.

– Света принесла к нам свой главный страх: быть мамой-чудовищем в глазах детей, – голос Анжелики был мягок, как лезвие гильотины. Света, не в силах вынести взгляд объективов, кивала, подписывая тем самым первый акт капитуляции.

Её поставили на платформу. Ритуал развоплощения начался. С шипением гидравлики опустилась мерная дуга – Света съежилась. К её конечностям прилепили холодные присоски-браслеты, на грудь – лепестки датчиков, похожие на пиявок.

– Замри. Дышать – запрещено, – скомандовал техник, и в его голосе не было сочувствия, лишь жажда чистых данных.

Рычаг щелкнул. Атлант ожил. Он загудел низко, пронзительно, как трансформаторная будка. Его диоды замигали в судорожном, нечеловеческом ритме. А по бокам, с сухим, рвущим душу треском, поползла бумага – длинные, белые саваны из фактов. Звук этот был звуком раздираемой плоти, но плоти не физической, а статистической.

Анжелика сорвала первый саван, и бумага хрустнула, как пергамент.

– Индекс массы тела – сорок пять целых две десятых, – прочитала она, и каждая цифра падала в тишину студии, как свинцовая гиря. – Это не просто ожирение. Это морбидная, четвертая степень. Предел, за которым тело перестает быть домом и становится склепом. Катастрофа в режиме замедленного действия.

Она повернула лист к камере, чтобы жирные черные цифры впились в зрительскую сетчатку.

– Масса жира – пятьдесят восемь килограммов. Это не лишний вес. Это паразитический близнец. Он сидит у тебя на плечах, Света, пьет твой сок, гнет твой позвоночник в арку позора. Твое тело – не храм. Это аварийный объект, заваленный биологическим мусором.

Лицо Светы на экране было не лицом – это была карта страданий. Страх в ее глазах был уже не социальным, а экзистенциальным. Ей только что диагностировали конец света в миниатюре.

– А вот главное, – голос Анжелики стал шепотом, в котором звенела сталь. – Мышечная масса – критический дефицит. Базовый метаболизм – тысяча двести килокалорий. Это не экономия. Это голодомор на клеточном уровне. Твой организм, Света, не борется. Он капитулировал. Он добровольно тушит свои печки, чтобы поскорее превратиться в холмик холодного пепла. Он уже сдался. А ты?

Свету отключили. С неё сняли датчики. Она стояла, опустошенная, оцифрованная и выпотрошенная. Её личность растворилась, остался только бракованный биологический конструкт. Но именно это и было нужно. Идеальный сырьевой материал для переплавки.

Конвейер не останавливался. Следующий. Кирилл. Не юноша – субстанция. Девятнадцать лет, воплощенных в рыхлую, аморфную массу. Длинные, сальные волосы – капитанская повязка на тонущем корабле. Жидкая, позорная щетина на щеках, будто организм и тут сдался на полпути. Глаза, маленькие и потухшие, смотрели не в камеру, а куда-то внутрь, в свой собственный, жирный мрак.

– Кирилл верит, что в институте его ждут знания. Но его ждут только насмешки, – голос Анжелики стал сладким, как цианистый сироп. – Потому что с таким телом он не абитуриент. Он объект мебели. Диван, на котором будут сидеть, пока его не утилизируют.

Его поглотил нутро Атланта. Машина выдала вердикт: «Критический висцеральный жир. Печень под белым флагом. Репродуктивная функция – под большим вопросом.» Анжелика, произнося последнее, смотрела на него с фальшивым, материнским состраданием. Кирилл не покраснел. Он побелел. Его мужское начало, и так сомнительное, было публично кастрировано диагнозом. Он был рассекречен до самого дна.

Третья. Маша. Пятнадцать. Возраст, который должен пахнуть духами и помадой, а пахнет потом отчаяния. Она весила больше, чем Анжелика в эпоху её легендарного «до». Её тело, не успев расцвести, забродило. Она не смотрела на мир. Она смотрела на свои кроссовки, в которые с трудом втиснулись оплывшие щиколотки.

– Маша боится школьной раздевалки, – прошептала Анжелика, и в её шёпоте была сладость палача, утешающего жертву. – И будет бояться, пока её тело не станет удобным для чужих глаз. Пока не превратится из проблемы в украшение.

Бумага, выплюнутая Атлантом, была чудовищной: «Преждевременное созревание на фоне метаболического коллапса. Поликистоз как приговор. Фундамент будущего бесплодия заложен.» Диктор огласил это, как сводку погоды с планеты-близнеца Земли, где всегда идёт кислотный дождь. Маша не заплакала. Она окаменела. В пятнадцать лет ей выдали на руки распечатку с её бесперспективным будущим.

И тогда, в момент полной, абсолютной капитуляции трёх человеческих миров, явился Демиург. Денис Стальной. Он не шёл – материализовывался из тени за кулисами. В нём не было ничего человеческого – только углы, напряжения мышц и взгляд, лишённый ресниц, будто заменённых на оптические сенсоры. Он взял три ещё тёплых от принтера ленты, свертка с цифровыми душами.

– Я вижу здесь не людей, – его голос был тише гудения «Атланта», но врезался в сознание острее. – Я вижу сырьё для стыда. Вы пришли за спасением? Заблуждение. Сначала я должен довести вас до абсолютного нуля. Нуля сил. Нуля надежды. Нуля права на комфорт. Из этого нуля, из этой чистой, стерильной пустоты, можно будет построить что-то новое. Или не построить ничего.

Он подходил к каждому и вкладывал в дрожащую, влажную ладонь свёрток – техническое задание на пересоздание себя. Графики как карты лабиринта. Меню как список запчастей. Расписание звонков куратора – как график допросов.

– С этого момента ваша жизнь становится открытой книгой, а каждая глава в ней – это новые данные с этой платформы. Каждый месяц вы будете возвращаться сюда, к «Атланту». Он будет нашим судьёй. Ваша ценность будет измеряться в процентах жира и килограммах мышц. Всё остальное – сон, мысль, желание – аннулируется. Между «было» и «станет» лежит только дисциплина. Боль. И я.

Финальный акт. Анжелика раскинула руки, заключая троих дрожащих приговоренных в объятие, которое было похоже на захват. Её улыбка, ослепительная и мёртвая, заполнила экран.

– Не бойтесь! Вы – избранные! Вы в руках творцов! Вместе мы скомпилируем вас заново!

Титры. Горячие линии. Баннеры спонсоров. Хештег.

В студии свет погас. Приговоренных, уже не Свету, Кирилла и Машу, а Проект «А», «Б» и «В», повели в зону пост-продакшна. Там ждали юристы с договорами о полной передаче права на образ и диетологи с первыми пайками «научного пайка».

А в миллионе домов щёлкнули выключатели. Одинокие люди в темноте смотрели на тёмный экран, где ещё секунду назад светилось царство возможного. Одни сжимали кулаки, чувствуя, как страх и зависть кристаллизуются в решимость купить тот же «научный паёк». Другие, наоборот, с облегчением брали со стола забытое печенье – жест тихого, никем не замеченного бунта против диктата перфекции.

Но и те, и другие поняли теперь правила игры. Спасение стало публичным спектаклем, а тело – государственной собственностью, сдаваемой в аренду под надзором. Истинная цель – не здоровье, не лёгкость, не радость. Истинная цель – презентабельный отчёт на бумаге из чрева «Атланта». Вечный конвейер, где ты – одновременно и сырьё, и продукт, и контролёр на соседней линии. Чудо, поставленное на поток, упакованное в прайм-тайм и проданное с аукциона твоего же отчаяния. На следующей неделе – новые данные. Новые слёзы. Новые рейтинги.

Глава 3. Объявление войны

В однокомнатной келье «Проездного» воцарилась тишина, густая и липкая, как желатин из концентрированного бульона. Стерильный минимализм квартиры – голые стены, матрас на полу, холодильник, мычащий одинокой песней о куриной грудке в вакууме – больше не внушал спокойствия. Он давил. Это была тишина битвы, проигранной до первого выстрела.

Телеграм-чат «Перерождение_ПутьСилы», обычно шипящий праведным гневом и цифрами на весах, сегодня булькал иными звуками. Звуками мягкого, позорного разложения.

«Антон, 19:47: Не выдержал. Консерву тушенки. Давился, а глотал. Как будто не я.»

«Ольга С., 20:12: От гречки воротит. Буквально. До раковины добегала. Можно хоть ложку меда? Для нервов…»

«Катя (админ), 20:15: Ольга, мед – это сахар. Предательство самого себя начинается с ложки. Соберись.»

Но Ольга не собиралась. Её молчание после этого было красноречивее всхлипа. Андрей вырубил телефон, и экран погас, отразив его собственное лицо – изможденное, с сухим огнем в глазах, который начинал меркнуть, уступая место холодной, калькулятивной панике. Он продавал им адреналин ненависти, а они, твари, хотели анальгина. Он строил окопы в войне с их телом, а они скулили о перемирии с тортом. Его империя, возведенная на фундаменте отчаяния, давала трещину. Отчаяние оказалось ненадежным союзником – оно выгорало, оставляя после себя лишь серую, беспросветную усталость от гречки.

Его взгляд, остекленевший от бессонных ночей, зацепился за книжную полку. Среди шеренги блокнотов с колонками падающего веса, похожих на отчеты лагерного учетчика, стоял одинокий, кричаще-яркий корешок. «Я не умею худеть». Пьер Дюкан. Он швырнул эту книгу в дальний угол после собственного провала – тогда, годы назад, его тело, лишенное «атаки», взбунтовалось и потянулось к хлебу, сметая все барьеры воли. Но сейчас он взял ее в руки. Не как руководство. Как трофей. Как артефакт павшего, но не побежденного бога.

Он открыл ее на первой же главе – «Атака». И память ударила в виски сладким, токсичным наркозом. Первая неделя. Тело, оглушенное внезапным исчезновением углеводов, в панике жгло запасы гликогена. А гликоген, как предатель, тащил за собой воду. Пять, семь, иногда десять килограммов за несколько дней! Весы пели осанну, цифры падали, как в лифте с обрезанными тросами. Зеркало лгало, намекая на стремительное перерождение. Это была не потеря жира. Это была капитуляция гидратации. Но какая разница? Это работало. Работало, как удар дубинкой по сознанию – грубо, примитивно, невыносимо эффективно. Это был чистый, концентрированный эфир надежды, вдыхаемый через ноздри, забитые запахом вареной индейки.