Читать книгу Иной Лес. Проклятый Курган - - Страница 1

Глава 1. Река помнит кровь

Холод здесь был не стихией, а владельцем этих земель. Он входил в лёгкие не воздухом, а тысячами ледяных бритв; выстилал гортань стеклянной пылью; звенел в ушах нескончаемым похоронным звоном по теплу. Зоревна стояла на льду Чертоги-реки, и казалось, не ступни, а сама душа её примерзла к этой слепящей, обманчивой тверди, за которой пряталась ненасытная глубина.

Ночь солнцестояния. День без сердца, как звали его старики. Солнце умирало в снегах, и Лековит говорил, что теперь весь мир затаился, застыл в ожидании – родится ли оно вновь или тьма поглотит всё окончательно. Для Зоревны же эта ночь была временем, когда её собственные границы истончались, как лёд над полыньёй. Дар, что она носила в себе, как ношу из острых камней, просыпался, шевелился и требовал выхода.

Она опустилась на колени. Скрип снежного наста под грубым валенком прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. Лёд под ней был живым. Не гладким зеркалом, а ликом древнего духа – весь в трещинах, морщинах, вздувшихся пузырях былой воды. Она сняла рукавицу из заячьего меха, и обжигающий холод тут же впился в кожу, словно голодный зверёк. Прикоснулась ладонью к шершавой, мутной поверхности.

«Покажи, – мысленно взмолилась она. – Дай увидеть. Дай понять».

Сначала в синевато-молочной глубине заплясали лишь огоньки далёких звёзд. Потом тени пошли гуще, стали слагаться в очертания. Она видела не отражение неба – она смотрела сквозь. В прошлое. В боль. В память, что река хранила, как старый воин хранит шрамы.

И они явились. Лица.

Расплывчатые, будто проступающие сквозь толщу мутной воды. Воины. Их рты были растянуты в немом крике, глаза – широкие, пустые впадины, выеденные вечным холодом небытия. Она знала – это не те предки, к которым обращались у родового древа. Это были заложники забвения, те, о ком боялись вспоминать. Их шепот был похож на скрежет льда о камень порога – без слов, без смысла, одна лишь первобытная тоска.

«Говорите!»– уже в отчаянии приказала она беззвучно. Боль от ледяного ожога плыла от ладони вверх, к локтю, была ясной и единственно реальной вещью в этом мире призраков.

Видения, не слушаясь, накатывали новой волной. Вот тень в рогатом шлеме, вот другая – с обломком скандинавского топора в плече… А вот и пороги. Не нынешние, скованные в ледяной панцирь, а бушующие, клокочущие пеной, алые от крови. И звук – оглушительный, давящий рёв, в котором сплелись ярость, боль, лязг железа и хрип последнего вздоха. И над всем этим – тяжёлое, как свинец, небо, и чёрные вороны, кружащие так низко, что слышен был мерный взмах их крыльев, словно отсчёт чьих-то последних мгновений.

Зоревна отшатнулась, её сердце заколотилось где-то под самым горлом, пытаясь вырваться наружу. Она узнала. Битва у порогов. Та самая. О которой в стойбище не говорили. Никогда. Запретная память племени, вскрытая её проклятым даром.

Она встала, ноги не слушались, став чужими, деревянными. Река лежала перед ней безмолвной белой дорогой, уводящей в чёрную пасть прибрежного леса. Тишина была зловещей, выморочной. Даже ветер в вершинах сосен замер, притаившись.

Воздух в хижине Лековита был густым, как бульон из кореньев, и казалось, его можно было жевать. Он вбирал в себя тысячи запахов: горькую пыль сушёного зверобоя, сладковатый дух тлеющей на углях смолы, терпкий аромат мха и тяжёлый, погребальный запах чаги. В углу, на почётном месте, поблёскивал в свете лучины череп Волка-Праотца. Лековит вморозил в его глазницы кристаллы чистейшего льда, и теперь они отливали синевой глухих озёр, видящих иные миры.

Сам знахарь, сгорбленный, как старый дуб, изъеденный ветрами, сидел на колоде и растирал в каменной ступе какой-то бурый корень. Его руки, узловатые, с выступившими жилами, двигались медленно, с древней, выверенной точностью. Он не обернулся на скрип двери.

– Река зовёт, а ты идёшь, – произнёс он хрипло. В его голосе не было упрёка, лишь констатация. – Как мотылёк на огонь.

Зоревна, сбив с плеч запорошенный снегом плащ, молча подошла к очагу. Тепло огня обожгло кожу, заставив её содрогнуться.

– Деда, я видела… – голос её сорвался. Как вложить в слова тот ужас? – Воинов. Мёртвых. Они кричали. А река… река была красной. Как тогда.

Ступка в руках Лековита замерла на мгновение, будто внемля её словам, потом вновь застучала, отмеряя неспешные удары.

– В ночь солнцеворота грань тонка, – сказал старик. – Духи говорят. Одни – правду. Другие – то, что ты хочешь услышать. Третьи… третьи сами забыли, кто они, и шепчут лишь отголоски своей боли. Научись различать, дитятко. Лёд – он и зеркало, и дверь, и ложь. Смотришь в него – а он тебе показывает то, что емуугодно.

– Это была не ложь! – выдохнула она, и в её голосе прорвалась давно копившаяся тревога. – Это была память! Наша! Я видела пороги, наши пороги! И битву. Ту самую.

Лековит медленно повернул к ней голову. Его глаза, утопленные в паутине морщин, казались в полумраке всего лишь двумя тёмными провалами. Но в их глубине теплился крошечный, неугасимый огонёк – знание.

– Память земли, дитятко, – опасная штука, – проскрипел он. – Копни – упрёшься в кости. А кости эти могут утянуть за собой. Ты готова пойти за ними?

Он не ждал ответа. Поднялся, с трудом разгибая каждое колено, будто поднимая тяжесть не тела, а лет. Подошёл к полкам, ломящимся от берестяных туесков, глиняных горшков и связок сухих трав.

– На-ка, – он протянул ей маленький узелок из небелёного холста. – Полынь да зверобой. В подушку подшей. И мятный отвар с мёдом испей. Кровь успокоится.

Зоревна взяла узелок. Её пальцы всё ещё мелко дрожали. Она понимала – это всё, что получит. Ни объятий, ни слов утешения. Только траву и старую, как мир, загадку, которую должна была разгадывать сама.

Она уже направилась к своей закути, как снаружи донёсся нарастающий гул. Приглушённые крики, тяжёлый, частый бег по утоптанному снегу. Чей-то голос, сорванный на визг, выкрикнул что-то невнятное.

Лековит замер, его тело напряглось, словно у старого волка, учуявшего опасность. Он метнул быстрый взгляд на дверь, потом на Зоревну.

– Чуешь? – тихо спросил он. – Беда не ходит в обход. Она ломится в ворота.

Дверь с силой распахнулась, впустив вихрь ледяного воздуха и запорошенного снегом стражника в накинутой на плечи волчьей шкуре. Пар от его дыхания вырывался клубами, лицо было перекошено.

– Лековит! К Гостомыслу! Весь совет! Тревога!

– Выдохни, парень, – голос знахаря оставался спокойным, но Зоревна увидела, как сжались его худые пальцы. – С какою вестью?

– Скандинавы… их гонец… – воин перевел дух, опираясь о косяк. – Караваны… два каравана пропали! В низовьях, у… у Чёртова Кургана!

Словно гром грянул под низким потолком хижины. Тишина повисла густая, звенящая, давящая. Даже потрескивание огня в очаге казалось кощунственным.

Лековит медленно, с неохотой кивнул. Его лицо вмиг обрюзгло, стало похоже на высохшую глиняную маску.

– Ступай. Скажи, что иду.

Стражник кивнул и исчез в ночи, словно его и не было.

Зоревна стояла, сжимая в кулаке холщовый узелок. По её спине пробежали ледяные мурашки. Не от холода. От стремительно сбывающегося пророчества.

Лековит накинул свой выцветший, пропахший дымом и сухими травами плащ. На пороге он обернулся. Его взгляд был тяжёлым, полным невысказанной печали.

– Видишь, дитятко? – тихо сказал он. – Случается, что лёд и зеркало – суть одно. И дверь эта открывается.

Он вышел. Зоревна осталась одна в тёплой, насквозь пропитанной тайнами хижине, но тепло это больше не согревало. Оно стало тяжким, как саван. Она снова почувствовала под ногами зыбкий, готовый треснуть лёд, а в ушах стоял тот самый беззвучный крик, что теперь обрёл страшное, конкретное имя.

Чёртов Курган. Место, о котором не говорили. И битва, после которой не осталось ни одного живого свидетеля.

Впервые за десять лет о ней вспомнили вслух. И это был не просто всплеск памяти. Это был стук в ту самую дверь, что только что приоткрыл Лековит. И Зоревна с ужасом понимала, что стоит на самом его пороге.