Читать книгу Зов первого льда - - Страница 1

«Посвящается моим друзьям рыбакам, с которым мы провели много удивительных часов на рыбалке»

Красноярск, декабрь 2025

Фото: подпор Бирюсинского залива, мекка перволедья красноярских рыболовов

Глава 1. Декабрьский зуд

В гараже стоял спёртый дух – железной стружки, машинного масла, сырого земляного пола смотровой ямы и вечного полумрака гаражей. Илья копошился у верстака, перекладывая вещи в рыболовном ящике с медленной, почти ритуальной тщательностью. Каждый предмет, ложась в рюкзак, звенел в уме не только обещанием ближайшей удачной рыбалки, но и эхом прошлых поездок. Он думал о первом льде, по-настоящему крепком, хрустальном, звенящем, как ободранный нерв. Зовущим.

Тускло блеснули лезвия рыболовного бура – им Иван когда-то, на спор, пробурил сорок лунок за час, а потом, красный от натуги, хохотал, обняв холодную железную стойку:

– Видал, капитан? Моё почтение!

Илья тогда лишь хмыкнул, но сейчас пальцы сами нащупали зазубренную насечку на рукояти.

Вынул из рюкзака термос, гулко поставил на замасленный верстак две жестяные кружки. Свою, потертую, и Иванову. На ней была эмаль отколота у ручки, будто птичий клюв. Помнил тот момент: предрассветный холод прошлого года, обжигающий губы. Они пили чай, стоя спиной к ветру. Иван, держал кружку двумя руками, и чтобы согреть окоченевшие пальцы, стукнул кружкой о валун на берегу – несильно, будто чокаясь. «Чтобы сегодня клюнуло не по-детски!». Эмаль отскочила с сухим щелчком и затерялась в снегу. Иван лишь фыркнул, разглядывая скол:

– Теперь индивидуальная. Будет опознавательный знак.

Они стояли рядом, так было удобно наливать из термоса – две струйки пара, сливающиеся в одну.

– Заждался, поди, – сипло сказал Илья в густую, маслянистую тишину гаража. Пар от только что налитого кипятка встал над кружками двумя дрожащими, прозрачными душками, смешался на секунду, стал одним цельным, колеблющимся призраком, прежде чем раствориться в сыром полумраке под потолком.

– Ещё как, – отозвался голос, грубоватый, с неизменной усмешкой в тембре. – Ты копошишься, Илюх, а там щука уже носом лёд простукивает, добычу ищет. Помнишь, как мы тогда на жерлицу за мысом ту мамку взяли? На пять кило, не меньше?

Всплыло воспоминание, яркое, как всполох фонаря в ночи. Не просто факт поимки. Хруст льда под ногами, злой, пронизывающий ветер, вывший в опустевших берегах. Иван, закутанный в капюшон, весь напрягшийся, как струна:

– Держит… Ох, держит, сволочь!

А потом – яростная борьба, тяжёлое, упругое сопротивление на том конце лески, сбросы, сходы, брызги ледяной воды. И, наконец, на льду – мощная, злая рыбина, бьющая хвостом, сверкающая чешуёй и дикой силой. Иван, прижимая её коленом, смеялся сквозь стиснутые зубы, его глаза слезились от ветра и восторга.

– Красавица! Вот это трофей!

Потом они грелись в палатке, и Иван, уже спокойный, с хитринкой, говорил, разбирая снасть:

– Главное – выдержка, Илюх. Не дёргай. Она себя сама умотает, а потом заводи в лунку и багориком доставай.

Илья тогда лишь кивал, глотая горячий чай, и чувствовал тихое, братское удовлетворение. Голос в голове оборвался, оставив после себя не тишину, а гулкую пустоту. Только старая рябина за тонкой стенкой гаража, как костяная, нетерпеливая рука, скребла обледеневшей веткой по шиферу – скрип-скрип, скрип-скрип. Точно нож по стеклу. Точно звук ледобура по первому, ещё неокрепшему насту.

Чай в обеих кружках был одинаково ядрён, духовит, пах дымком и тайгой. Илья сделал глоток из своей, и обжигающая влага разлилась по пищеводу скупым теплом. А боковым зрачком он видел, как сейчас будет: Иван прихлебнёт, моргнёт, обожжётся, скажет своё коронное, растягивая слова:

– Э-эх, мать твою, огонь! Не чай, а благодать!

И начнёт тереть свои широкие, всегда холодные, корявые руки одну о другую – шуршащий, знакомый звук.

– Вечно руки мерзнут, – ворчал он обычно. – С детства.

Тепло от маленькой, жестяной печурки в углу липло к щекам, пахло раскалённым металлом и пылью. Но внутри, глубоко под рёбрами, там, где должно биться сердце, уже зияла и пульсировала холодом знакомая, застарелая пустота. Та самая. Размером с лунку во льду.

Глава 2. Дорога

Далеко после обеда они отправились в дорогу. Она вытянулась белой, туго свитой верёвкой, уходящей в никуда, в самую белую сердцевину зимы. Неспеша проехали «Тёщин язык», позади остался Дивногорск, мелькнувший в сумерках скоплением жёлтых окон, а с ним и лёгкая, пьянящая удача: два ДПСника у обочины, увлечённые разговором, лишь скользнули взглядом по их «Ниве» и как будто не заметили их.

– Пронесло, капитан! – хрипло рассмеялся тогда Иван, хлопая ладонью по потёртой панели. – Знак! Сегодня ждёт клёв, а не протокол.

Илья лишь усмехнулся в ответ, но внутри что-то ёкнуло радостно и по-детски – они проскочили, они свободны, они снова вместе против всего мира.

За окном проплыла знакомая, как свои пять пальцев, Дивногорская ГЭС – громада бетона, одетая в ледяные наплечья и усыпанная сверкающими гирляндами инея.    Еще один затяжной поворот.

И тут же, как по волшебству, мир за стеклом замер, окаменел, погрузился в благоговейный, соборный сон. Все звуки города отсекло разом, будто захлопнули тяжёлую дверь. Ели, отягощённые пушистыми, нетронутыми снеговыми шапками, склонились по обе стороны дороги, как седые, уставшие, но верные стражи, погребающие под своими ветвями всё суетное и наносное. Ни встречных фар, ни следов на идеальном полотне свежего снега. Никого. Будто вымерло всё, вымерло навек, и они остались последними живыми людьми посреди этой ослепительной, тоскливой, немой красоты.

Илья всегда любил эти первые минуты пути после города. Любил молчаливую, сосредоточенную сосредоточенность Ивана. Любил, как тот, не отрываясь от пейзажа, комментировал сменяющиеся за окном виды:

– Глянь-ка, Илюх, заяц след на поляне нарисовал – петлю. Хитрюга.

Красота за окном была не картинной, а щемящей, физической. До костей. До слёз, которые наворачивались не от грусти, а от необъяснимого избытка чувств. От этой чистоты вокруг, от этого безмолвного великолепия, в котором они были всего лишь крошечной, но важной частью.

После деревни, перед знакомым бродом, у речки Бирюса, Илья притормозил. Ритуал нужно соблюсти.

– Ну что, капитан, на разведку? – уже протягивал руку к дверце Иван, его глаза блестели азартом. – Проверим, выдерживает ли приёмная комиссия.

Выйдя из машины, Илья вдохнул полной грудью. Воздух упал на лицо не просто холодом, а сухим, колючим, кристально чистым полотном, обжигающим ноздри и сводящим скулы.

Он сделал несколько шагов к кромке воды. Лёд у самого берега, первый, робкий, тонкий-претонкий, ахнул под сапогом – чавкнул сонно, обречённо, но сдержанно, точно проглотил что-то мелкое и живое, но не подавился. Илья присел на корточки, прислушался, затаив дыхание. Не просто тихо. Это была та особенная, предзимняя тишина, напряжённая, звенящая в ушах высоким чистым звуком, будто весь мир замер в почтительном ожидании какого-то великого события. Под тонкой, стеклянной плёнкой уже тронутого льдом потока вода ещё шевелилась, булькала, перешёптывалась на своём чёрном, тайном языке. Это бульканье казалось не зловещим, а волнующим – похожим на сдержанное, замедленное биение огромного спящего сердца, заточённого под белым саваном, которое вот-вот проснётся к их приходу.