Читать книгу Чёрный передел, или Хроногной - - Страница 1

Дождь сек по лицу, как стеклышки из разбитой фары. Не тот моросящий, что наводит тоску, а резкий, колкий, выбивающий из мысли любой узор, кроме одной – белой, на асфальте. Белой, потому что фонарь над пустырем светил жёлтым и грязным, а кровь под ним в таком свете казалась не красной, а черной. Как и всё остальное.

Марк стоял над телом, тяжело дыша, и ловил ртом влажный, пропитанный городской грязью воздух. В нём плавал знакомый, приторно-металлический запах, смешанный с вонью перегара от мертвеца и дешёвого одеколона, которым тот, видимо, пытался заглушить жизнь. Не помогло.

«Всё не так, – тупо крутилось в голове, заедая, как старая пластинка. – В кино… в этих всех сериалах… после этого музыка нарастает. Или катарсис. Типа, мир стал чище. Ага, щас.»

Никакой музыки. Только шум дождя по ржавому железу где-то рядом, да далекий гудок поезда. И комок в горле, противный, тошнотворный. Не от жалости. От омерзения. К себе в первую очередь. К тому, как просто это вышло. Один толчок, короткий взмах – не ножа даже, специальной, заточенной под ребро пластины – и вот уже не человек, а мокрый тюк в дешевом пальто, из которого медленно выползает тёмная лужа.

Марк на автомате вытер клинок о куртку мертвеца – о ту самую, дешевую, синтетическую. Чёрная полоска на тёмной ткани. Почти не видно. Потом засунул руку в карман пальто, нащупал пачку. Не толстую. Очень не толстую за отнятую жизнь. Сунул в свой карман. Вес не почувствовал. Просто еще один кусок бумаги.

Он шагнул от лужи, посмотрел по сторонам. Переулок был глухой, тупиковый, упирался в забор из профлиста. Идеальное место. Его и выбирали. Только вот уходить надо было не назад, к оживленным улицам, а вперёд, через дыру в том заборе, к промзоне и дальше, к своему «убежищу». Но ноги понесли куда-то вбок, сами, будто отказывались следовать плану. Шок, что ли. Или накопившаяся усталость от двух лет жизни в подполье, от постоянного оглядывания, от этого черного ремесла, которое съедало изнутри, не оставляя ничего, кроме мышечной памяти да холодного комка в желудке.

Он забрёл на пустырь. Где-то здесь, казалось, должен был быть проход. Но вместо него – ржавые остовы строительной техники, кучи битого кирпича и торчащий, как скелет доисторического зверя, каркас какого-то здания. Начали строить в лихие девяностые, деньги кончились, и всё. Так и стояло, памятник чьей-то неудаче. И посреди этого пейзажа – огонёк. Небольшой костер, разведенный в железной бочке.

И старуха.

Сидела на перевернутом ящике, вытянув к огню руки. Руки синие, узловатые, с кривыми пальцами. На голове – платок, дырявый, пропитанный городской копотью. Лица в тени не было видно. Но Марк почувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, как свинцовая плита.

Он попытался обойти, свернув в сторону от бочки. Но голос остановил. Скрипучий, ржавый, будто давно не открывающаяся дверь.

– Монетку, милок, на хлебушек… старую погреться…

Марк фыркнул, внутренне перевернувшись. Отвращение ко всему – к себе, к миру, к этой грязной пьесе – вылилось в саркастическую усмешку. Полез в карман, где лежала добыча. Мелочи там не было, только пачка. Но в другом кармане нащупал несколько рублей – сдачу с утреннего кофе. Вытащил, не глядя, протянул к синей ладони.

– На, бабка… И проваливай отсюда.

Она медленно подняла голову. И Марк увидел глаза. Это были не старческие, мутные глаза. Они были чёрными, бездонными, как две вертикальные шахты, уходящие в никуда. В них отражалось пламя костра, но не желтое, а какое-то… неестественное.

– Спасибо, кормилец, – проскрипела она, но руку не протянула за деньгами. Вместо этого её ухмылка расползлась по лицу. Ухмылка, в которой было слишком много зубов. Кривых, желтых, но острых. – Добро твое не пропадёт…

И она дунула на костёр.

Не просто так, для смеха. Она дунула, сложив губы трубочкой, и из её рта вырвался не воздух, а словно сама тьма, холодная и густая. Угли в бочке взвыли. Пламя не просто вспыхнуло – оно взметнулось столбом в человеческий рост, сменив цвет с жёлто-оранжевого на ядовито-синий, почти фиолетовый. Воздух вокруг загудел низко, на грани слышимого, заставляя вибрировать землю под ногами и металл вокруг.

Марк отшатнулся, инстинктивно потянувшись за пластиной. Но это была не атака. Это было что-то другое.

– Давно я таких, как ты, не перераспределяла, – её голос теперь звучал иначе. Скрип исчез, остался только сухой, безжизненный шёпот, врезающийся прямо в сознание. – Даром что кровь твоя чёрная, рука тяжёлая… Но правила… правилам быть. Всё должно идти в дело. И ты пойдёшь.

Она дунула еще раз. Не на костёр. На него.

И мир порвался.

Это не было похоже на взрыв. Не было огня, ударной волны. Просто реальность перед ним треснула, как грязное стекло, и за трещиной открылась не тьма, а месиво из вывернутых наизнанку образов, звуков и запахов. Он увидел вспышку ракет в ночном небе (салют? война?), услышал рев толпы и скрежет металла, вдохнул запах бензина, выхлопа, пыли и… свежеиспеченного хлеба. Всё это сливалось в один оглушительный, сбивающий с толку поток.

И сквозь этот хаос, яснее всего, пробился звук. Гулкий, металлический, идущий как будто из старого, потрепанного репродуктора:

«Т… товарищи! Передаем последние известия! По всей стране советский народ готовится к достойной встрече 24-го съезда КПСС… Год 1971-й должен стать…»

Голос захлебнулся в рёве, и Марка вырвало из воронки. Не плавно, а с резким, болезненным щелчком во всём теле, будто все суставы разом вывихнули и вправили.

Он упал. Не на жёсткий, промокший асфальт пустыря, а в глубокую, холодную лужу. Вода хлюпала в уши. Он закашлялся, отплевываясь от гари и какой-то химической вкуснятины. Первое, что он почувствовал, кроме боли, – запах. Другой. Не тот едкий коктейль из выхлопов и гнили начала двадцатых. Это был запах бензина, но другого, более едкого, без присадок, и сверху – сладковатый душок махорки и где-то далеко, но уверенно – той самой булочки.

Марк поднял голову. Перед ним был не забор из профлиста. Был забор деревянный, покрашенный когда-то в зеленый, теперь облезлый. На нём афиша. Большая, яркая, на плотной бумаге. Краски сочные, простые. Мускулистый рабочий и колхозница с веслом (почему с веслом?) тянулись к солнцу. А над ними лозунг: «Вся страна встречает XXIV съезд КПСС! 1971 год – год новых трудовых побед!»

Он прочел. Медленно. Потом еще раз. Его взгляд скользнул по улице. «Москвич-412» цвета «морской волны» проехал по луже, обдав его новой порцией грязной воды. По тротуару шли женщины в прямых пальто и платках, мужчины в кепках и серых пиджаках. Ни одного кейса. Ни одной яркой куртки. Ни одной рекламы на стенах. Только лозунги, портреты суровых мужчин и звёзды.

Хохот начался где-то глубоко в животе, судорожной спазмой, и вырвался наружу диким, истеричным, надрывным ревом. Марк смеялся, лёжа в луже, трясясь и хватая ртом воздух, который теперь казался густым и странным на вкус.

– 1971… – выдавил он сквозь смех, который уже переходил в рыдания. – Год… трудовых… побед… Чёрт… Чёрт побери!

Его отца в этом году ещё в школу водят за руку. Мать – косички, пионерский галстук и вера в светлое будущее. А он здесь. Мокрый, вонючий, с деньгами, которые теперь не стоят ничего, и с руками, в которых засохла чужая кровь, которой еще нет в этой реальности.

Первая мысль была не о выживании. Не о поиске еды, крова, осмыслении произошедшего. Первая мысль была простая, чеканная, выжженная годами его старой жизни: найти ту старуху. Найти того, кто это сделал. Добраться до него. И расплатиться. Расплатиться так, чтобы от того мокрого места осталось только воспоминание.

Он поднялся, пошатываясь. Колени подкашивались. В голове гудело. Но ярость, холодная и целенаправленная, начала вытеснять панику. Он осмотрелся. Нужно было уйти с улицы. Составить план. Освоиться. Выжить, чтобы иметь возможность убить.

Он побрел, стараясь не привлекать внимания, сливаясь с потекшими стенами домов. Город казался вырезанным, но по-своему грязным. Серым. Однообразным. И при этом невероятно чужим. Он свернул в какой-то двор-колодец. Здесь пахло капустой, туалетом и сыростью. На скамейке сидели две старухи, обсуждая что-то. Они замолчали, уставившись на него.

Марк понял свою ошибку. Его одежда. Куртка современного кроя, джинсы, кроссовки. Он был как инопланетянин. Как пятно масла на серой советской ткани.

– Молодой человек, вы к кому? – строго спросила одна из старух.

Он промолчал, резко развернулся и пошёл назад, к выходу со двора. Надо было сменить одежду. И как можно быстрее.

Но они нашли его первыми.

Не милиция. Те, кто похуже. Двое. В одинаковых плащах и шляпах, но с такими прямыми спинами и размеренными, четкими движениями, что военная выправка проступала сквозь штатское, как клеймо.

Они вышли из-за угла как будто из ниоткуда, перекрыв ему путь. Старший, с узким, как щель, лицом и маленькими глазами-щелочками, улыбнулся. Улыбка не добралась до глаз.

– Документик, товарищ? – спросил он мягко, почти ласково.

Инстинкт кричал: «Беги!» Мышцы уже напряглись для рывка. Марк рванулся в сторону, в узкий проход между гаражами. Это была ошибка. Глупая, детская ошибка.

Щёлкин даже не побежал за ним. Младший, коренастый, с лицом боксера, шагнул вперёд, и его рука мелькнула. Не для захвата. Удар прикладом чего-то тяжёлого и металлического пришёлся точно в солнечное сплетение.

Воздух вырвало из лёгких бесшумным, болезненным хрипом. Весь мир сузился до белой вспышки боли в середине тела. Марк сложился пополам, падая на колени. Ещё не успев рухнуть на асфальт, он почувствовал холодное дуло у виска.

– Не советую, – всё так же мягко произнес голос сверху. – Эти ребята… они не стреляют в ноги. Как-то несознательно получается. В затылок. Ну, ты понимаешь.

Марка грубо подняли, скрутили руки за спину. Перед тем как черная, густая тьма накрыла сознание от боли и нехватки воздуха, он услышал последние слова, сказанные уже не ему, а его напарнику:

– Бродяга. Без документов. Подозрительный вид. Не нашего поля. В отдел. Разберёмся.

-–

Отдел был явно не для бродяг. Не обшарпанный участок с линолеумом и выцветшими портретами, а кабинет где-то на верхних этажах безликого здания. Без таблички на двери. Внутри – запах старого паркета, воска, махорки и чего-то ещё, едкого, официального. Стол, пара стульев, шкаф с зелёным сукном. И больше ничего.

Марка бросили на стул. Руки всё ещё были скручены сзади. Солнечное сплетение ныло так, что каждый вдох давался с трудом. Щёлкин сидел напротив, не спеша раскуривая «Беломор». Дым был едким, терпким.

– Ну что, товарищ… как тебя? – начал он, изучая Марка через струйку дыма. – Проверили. По всем базам. Нигде. Как призрак. Значит, варианта три. Первый – шпион. – Он помедлил, оглядев Марка с ног до головы. – Маловероятно. Слишком… туп для шпиона. Внешний вид кричащий. Второй – беглый зэк. Возможно. Но сбежал бы не в Москву, а куда подальше. И навыков бы особых не имел. А у тебя… осанка не та. Руки… правильные. Для другого дела. – Он сделал глубокую затяжку. – Поэтому мне нравится третий вариант. Гость.

Марк молчал, уставившись в пол. Мысли лихорадочно метались. Что они знают? Могут ли знать? Бред. Но этот бред уже стал реальностью.

– Молчишь. Правильно. Умный гость. – Щёлкин потушил окурок в пепельнице, раздавил его с особым тщанием. – Слушай сюда. В твоих же интересах исчезнуть из моего поля зрения. Насовсем. Но я просто так тебя не отпущу. Ты – мусор. Неучтенный элемент. А я не люблю беспорядка. Однако… мусор иногда можно использовать. Есть у меня одна задачка. Нужны документы. Настоящие. Не для тебя. Для другого человека. Сделаешь – получишь месяц свободы. Месяц, чтобы раствориться. Сделаешь плохо, с косяками… – Он наклонился вперёд, и его щелочки-глаза впились в Марка. – Тогда 1971-й год станет для тебя не временной остановкой. Он станет вечностью. Понятно?

Марк медленно поднял голову. Глаза их встретились. В глазах Щёлкина не было ни злобы, ни любопытства. Был холодный, практичный расчет. Как у инженера, подобравшего нужную деталь для механизма.

– Кто этот человек? – хрипло спросил Марк.

– Узнаешь. После того, как согласишься.

Выбора, по сути, не было. Отказ означал либо Лефортово, либо тихий выстрел в подвале и безымянную могилу. Согласие – отсрочку. И шанс. Маленький, ничтожный, но шанс.

– Я согласен.

– Умно. – Щёлкин кивнул младшему, стоявшему у двери. Тот подошёл, освободил руки Марка. – Его зовут Леонид Сергеевич. Алкоголик, гравёр, живёт в полуподвале на окраине. Был лучшим в «особом отделе», пока не спился после одной… истории. Он тебя научит. А ты сделаешь. Всё, что он скажет.

-–

Леонид Сергеевич жил не просто на окраине. Он жил в мире, который уже умер, но ещё не разложился до конца. Полуподвал пятиэтажки, пахнущий сыростью, кислым щами, перегаром и химикатами. В одной комнате – кровать, заваленная хламом, стол, заставленный бутылками, склянками и какими-то металлическими приборами. В другой – нечто похожее на мастерскую: пресс, лампы с увеличительными стеклами, ящики с инструментами.

Сам Леонид был похож на выброшенную на берег рыбу – седой, обрюзгший, с мутными, заплывшими глазами, в которых лишь иногда, словно вспышка молнии, пробегал острый, пронзительный свет. Он сидел за столом, разглядывая Марка, которого привёл тот же коренастый «боксёр».

– Вот тебе новый ученик, Леонид Сергеевич, – сказал «боксёр» без эмоций. – Обучай. Через неделю первая проба.

И ушёл, хлопнув дверью.

Леонид долго молчал, потягивая из стакана какую-то мутную жидкость. Потом хрипло спросил:

– Зачем тебе это, пацан? Света белого не взвидел за такие дела. Паспорта, справки… это не игра. Одна ошибка – и тебя не в тюрьму. В расход. Как брак.

Голос его был хриплым, но в нём не было страха. Была усталость. Глубокая, вселенская усталость.

– У меня выбора нет, – хрипло ответил Марк, всё ещё не разгибаясь до конца от боли в животе.

Леонид хмыкнул. Звук был похож на скрип ржавых петель.

– О, это здесь у всех нет выбора. – Он отпил ещё, поставил стакан, тяжело поднялся. – Ну, раз так… Держи.

Он сунул Марку в руки тонкий, похожий на иглу резец и небольшую металлическую пластину, уже покрытую каким-то темным грунтом.

– Это – твой нож. И твоя жертва. Начнем с азбуки. С буквы «А». Паспорт образца 53-го года. Буква «А» в слове «Александр» на странице три имеет не два завитка, как в обычном шрифте, а три. Один из них – ложный, для визуального веса. Два других – защитные. Глубина гравировки первого – 0.15 миллиметра. Второго – 0.12. Разница в углах наклона штрихов – три градуса. Один неверный штрих, одна лишняя тысячная миллиметра… – Он посмотрел на Марка своими мутными глазами, и в них снова мелькнула та самая вспышка. – И тебя в Лефортово на блины позовут. Не на обычные. На свинцовые. Понял?

Марк молча кивнул. Он смотрел на резец в своей руке. Та рука, которая час назад держала смерть, теперь должна была творить обман. Искусный, тонкий, безупречный.

Леонид показал ему, как сидеть, как держать пластину, как направлять свет. Потом отошёл, плюхнулся на кровать и, кажется, мгновенно уснул, храпя и бормоча что-то во сне.

А Марк остался один. За столом, под жёлтым, немигающим светом лампы без абажура. Вокруг – царство запахов смерти и мастерства: перегар, кислота, металлическая пыль. Он взял резец. Пальцы, привыкшие к уверенному, грубому хвату рукояти ножа, дрожали. Не от страха. От непривычной тонкости задачи.

Он прикоснулся резцом к пластине. Металл издал едва слышный скрип. Он повел линию. Она вышла кривой, дрожащей, слишком глубокой. Не буква, а пародия. Ярость, тупая и знакомая, клокотала внутри. Рука сама потянулась бы в обычной жизни к оружию, чтобы разрубить, уничтожить источник раздражения.

Но здесь нельзя было уничтожить. Нужно было создавать.

Марк заставил себя дышать ровно. Стер неудачную попытку, загрунтовал пластину заново. Снова поднес резец. На этот раз движение было чуть увереннее. Штрих лег ровнее, но угол не тот. Опять мимо.

Так прошли часы. Он гравировал букву «А». Первую букву. Не в паспорте. В своём новом приговоре. Каждый штрих был шагом вглубь этой новой, абсурдной реальности. Каждая ошибка – напоминанием, что здесь его грубая сила ничего не стоила. Здесь нужна была точность. Терпение. Холодный, безэмоциональный расчёт. Почти как при планировании удара. Только цель была не живой человек, а иллюзия.

Где-то за тонкими стенами полуподвала гудела московская ночь 1971 года. Не гул машин и рёв мотоциклов, а редкий перезвон трамвая, скрип шагов дворника, подметающего асфальт метлой, и далёкий, меланхоличный гудок паровоза. Поезд, вывозивший эпоху. Эпоху, в которой ему теперь предстояло либо сгинуть бесследно, как муха в янтаре, либо… Он отогнал мысль. «Либо» не было. Пока не было.

Он снова наклонился над пластиной. На этот раз его рука не дрогнула. Резец лёг точно под нужным углом, прочертив тончайшую, идеальную линию.

Первый защитный завиток буквы «А». Ещё не буква. Ещё не приговор. Но уже начало. Начало его нового чёрного передела.

Он оторвался от пластины, разогнул затекшую спину. Пальцы онемели от напряжения, в глазах стояли белые точки от яркого света. Но на куске металла лежал почти идеальный элемент. Почти. Леонид, проснувшись как от толчка, подошёл, взял пластину, поднес к самой лампе. Мутные глаза сузились. Он молчал так долго, что Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Сгодится, – наконец выдохнул старик, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. – Рука тяжёлая, но учится. Животный страх – хороший мотиватор. Держись за него.

Он протянул обратно пластину и резец.

–Теперь – до утра. Буква «А» во всех регистрах и вариантах. Пока твоя рука не будет выводить её во сне. А я пойду… подкреплюсь.

Леонид налил из бутылки без этикетки в стакан, выпил залпом, содрогнулся и снова повалился на кровать. Храп возобновился.

Марк остался наедине с металлом и тишиной, нарушаемой только этим храпом и биением собственного сердца. Страх, о котором говорил Леонид, был. Но не животный. Холодный, рациональный. Страх застрять в этом сером кошмаре навсегда. Этот страх можно было обуздать, направить в работу. Он снова склонился над столом.

К утру, когда серый свет начал пробиваться в закопченное окно-иллюминатор, его правая рука казалась чужой, деревянной, но буква «А» выходила из-под резца уже автоматически. Ровно, чисто, с нужной глубиной. Создавать оказалось сложнее, чем уничтожать. Но в этой сложности была своя, извращённая, точность. Здесь был понятный алгоритм, результат. Не как в той жизни, где после удара всегда оставалась пустота и тошнота.

Леонид встал, потянулся, поскреб щетину на щеках. Осмотрел десяток пластин, выстроенных Марком в ряд.

–Ладно, – буркнул он. – Азбуку усвоил. Теперь поговорим о бумаге. И о крови.

Оказалось, что «кровь» – это не метафора. Это специальные чернила для печатей, которые меняли оттенок под определенным углом света. А «бумага» – это не просто лист. Это слоёный пирог из волокон разной плотности, с водяными знаками, которые видны только в ультрафиолете, которого в 71-м году в кармане у любого оперативника, конечно, не было. Леонид показывал образцы, рассказывал про технологии пятидесятых, про брак, который шёл в «спецхраны», про то, как отличить подлинный бланк от подделки по едва уловимой ряби на краю.

Марк слушал, впитывая. Это был новый язык. Язык власти и обмана. И он учился ему быстрее, чем мог предположить. Потому что это была та же самая тень, в которой он всегда существовал, только облеченная в канцелярскую форму.

Через три дня пришёл «боксёр». Молча, положил на стол фотографию. Мужчина лет тридцати, интеллигентное лицо в очках, аккуратный пробор.

–Фамилия – Семёнов. Виктор Павлович. Нужны всё. Паспорт, трудовая, диплом, прописка, характеристики. Полный комплект «красной зоны». Качество – безупречное. Срок – пять дней.

«Красная зона», как объяснил потом Леонид, – это уровень допуска для работы на второстепенных, но всё же режимных предприятиях. Не ядерные секреты, но доступ к чему-то, что интересует органы.

– Кому он нужен, этот Семёнов? – спросил Марк, когда «боксер» ушел.

Леонид посмотрел на него долгим,тяжёлым взглядом.

–Меньше знаешь – дольше проживешь. Делай, что говорят.

Работа закипела. Марк резал клише для печатей, смешивал «кровь», учился состаривать бумагу, имитируя пятна времени и потёртости сгибов. Леонид руководил, поправлял, но всё чаще просто сидел и наблюдал, и в его взгляде была странная смесь профессиональной оценки и какой-то глубокой, личной скорби.

На четвертый день, ближе к ночи, работа была почти закончена. Леонид, вопреки привычке, был трезв. Он сидел, курил самокрутку, смотрел, как Марк наносит последнюю, финальную печать на «чистую» страницу паспорта.

– Бланки, – вдруг тихо сказал Леонид, – я не терял.

Марк замер, не отрываясь от работы.

–Что?

– Те бланки, из-за которых меня списали. Я их не терял. Их украли. У меня из сейфа. А потом сказали, что я, старый пьянчуга, сам их где-то просрал. – Он сделал затяжку, выпустил дым. – И сейчас, пацан, ты не для органов работаешь. Не для Щёлкина. Он – шестерёнка. Может, и не понимает даже, в каком механизме крутится. Заказчик… другой.

Марк медленно поднял голову. В голове щелкнуло, как в капкане.

–Кто?

– Не знаю. Но они не наши. Играют в какую-то свою игру. И этот

Пять дней превратились в адскую, беспрерывную вахту. Полуподвал погрузился в молчание, нарушаемое только скрипом резца, шипением кислоты при травлении и хриплым дыханием Леонида, который теперь не спал, а лишь дремал урывками, вскакивая, чтобы проверить малейшую деталь. Он был как загнанный зверь, и в его мутных глазах всё чаще вспыхивал тот самый острый, панический огонёк.

Марк гравировал. Сначала клише для печатей – безупречные круги с микроскопическими зазубринами вместо звёзд, которые должны были оставить на бумаге характерный, чуть рваный оттиск. Потом – подписи. Семёнов Виктор Павлович. Он выводил эту роспись сотни раз, пока его рука не запомнила каждый изгиб, каждое дрожание, которое Леонид специально добавил в образец – «чтоб живым смотрелось, не машинным».

Бумага была самой сложной. Настоящие бланки, украденные бог знает откуда, пахли архивной пылью и влажным клеем. На них нужно было нанести текст. Не напечатать, а впечатать – так, чтобы буквы лёгким рельефом вдавились в волокна. Для этого использовался ручной пресс, тиски и набор свинцовых литер, которые приходилось подогревать ровно настолько, чтобы бумага чуть «подпалилась», имитируя работу типографского станка. Одна ошибка – и бланк улетал в печку, а вместе с ним – драгоценные часы.

На четвертую ночь Леонид не выдержал. Он сидел на краю кровати, держа в трясущихся руках почти готовый паспорт, и вдруг тихо, безнадежно заскулил.

–Не выйдет… Черт возьми, не выйдет! Ты видишь этот оттенок серии? Он на полтона светлее должен быть! Они проверят! Они обязательно проверят!

Марк, с красными от бессонницы глазами, посмотрел на него. Внутри все закипало. Не от страха, а от ярости. Ярости на эту игру в песочнице, на эту возню с бумажками, в то время как где-то там гуляла та самая старуха, которая бросила его сюда. Он встал, подошёл, вырвал паспорт из рук старика.

–Дай сюда.

–Что? Ты что делаешь?!

–Молчи.

Марк взял пузырек с тушью для подрисовки, тончайшую кисть из колонка, которую Леонид боготворил. При тусклом свете лампы он нанес на цифры серии несколько микроскопических точек, смешав цвета на глаз. Не чтобы исправить – чтобы создать иллюзию выцветания от времени и света. Он работал не как гравёр, а как тот, кто знает, как камуфлирующий следы. Следы преступления.

–Они ищут идеальное, – хрипло пояснил он, отдавая документ. – А идеального не бывает. Бывает естественное. Вот это – естественный брак. Как замятина на коже. Его не станут проверять дважды.

Леонид взял паспорт, поднес к свету. Его руки перестали трястись. Он посмотрел на Марка, и в его взгляде было что-то новое – не уважение, а почти ужас.

–Кто ты… на самом деле, парень?

–Тот, кто хочет выжить, – коротко бросил Марк. – Так выйдет или нет?

Леонид медленно кивнул.

–Выйдет.

На пятый день, за час до условленного срока, комплект лежал на столе. Папка из плотного картона, внутри – жизнь Виктора Павловича Семенова, умостившись в десяток листов. Она пахла свежей краской, клеем и страхом.

«Боксер» пришел точно в срок. Не один. С ним был Щёлкин. Он молча взял папку, надел тонкие замшевые перчатки (эта деталь заставила похолодеть Марка внутри), и начал проверку. Не читал – изучал. Сгибал углы, смотрел на просвет, нюхал бумагу, проводил пальцем по печатям. Минут десять в полуподвале стояла гробовая тишина. Леонид замер у печки, не дыша. Марк сидел на табуретке, стараясь смотреть в пол, но краем глаза отмечая каждое движение чекиста.

Наконец, Щёлкин закрыл папку. Его лицо ничего не выражало.

–Примет, – сказал он просто. Потом посмотрел на Леонида. – Ты свою пенсию ещё отработал, старик. Наливай.

Леонид, облегченно вздохнув, поплелся к бутылке. Щёлкин же повернулся к Марку.

–А ты… неожиданно способный. Жаль отпускать такой талант в свободное плавание. Тем более, что месяц твой ещё не кончился. Есть еще одна работенка. Срочная.

Марк почувствовал, как всё внутри сжимается в ледяной ком.

–У нас была договоренность.

–Была, – согласился Щёлкин. – Но обстоятельства изменились. Видишь ли, товарищ Семёнов… он, к сожалению, не оценил наших усилий. Проявил нездоровую самостоятельность. Исчез. Вместе с документами. А это создаёт… оперативные сложности.

Леонид, уже наливает, замер, и бутылка звякнула о край стакана.

– Поэтому, – продолжал Щёлкин, его голос стал тише и опаснее, – нужно найти человека, который сможет его… идентифицировать. Даже если сам Семёнов будет этому всячески сопротивляться. У тебя рука, как я погляжу, не только для бумаги тяжёлая. И глаз наметан. Найти. Вернуть. Или ликвидировать как брак. Всё то же самое, только в реальности, а не на бумаге. Взамен… ну, скажем так, твой счёт здесь обнулится. Чист. Можешь попробовать раствориться. Или остаться. На постоянной основе. Со стабильным пайком.

Марк слушал, и мир вокруг снова начал трещать по швам. Только теперь не от магии старой карги, а от абсолютной, циничной логики системы. Его не выпускали. Его просто переводили из одного цеха в другой. Из цеха подделки – в цех убийств. Здесь, в этом сером, пропахшем махоркой аду, ему снова предложили стать тем, кем он был. Только теперь – с разрешения. С документами.

Он поднял глаза и встретился взглядом с Щелочным. В тех узких щелочках он увидел отражение самого себя. Не того, кем он был, а того, кем он мог стать здесь. Инструментом. Беспринципным, эффективным и абсолютно расходным.

–А если откажусь?

–Тогда ты – неучтенный элемент, – мягко ответил Щёлкин. – И с тобой поступят, как положено. Немедленно. Леонид Сергеевич может подтвердить.

Старик, не оборачиваясь, мрачно кивнул, допивая свой стакан одной горькой глоткой.

Выбора, как и в первый раз, не было. Иллюзия свободы рассыпалась, как труха. Здесь, в 1971-м, не было чёрного передела улиц. Здесь был Чёрный Передел государства. И он, Марк, только что сам, своими руками, вписал себя в его ведомость.

–Что за человек? Где искать? – спросил он, и его голос прозвучал глухо, как стук по пустой трубе.

–Всё узнаешь. Завтра. – Щёлкин встал, взял папку. – А сейчас – отдыхай. Тебе понадобятся силы. Леонид, проследи, чтобы не сбежал. За него отвечаешь головой.

Они ушли, оставив в полуподвале тяжелое, густое молчание. Леонид сидел, уставившись в пустой стакан. Марк стоял у стола, глядя на свои пальцы, в которых еще застыла мышечная память от резца.

–Я тебя предупреждал, – сипло проскрипел Леонид. – Света белого не взвидел.

–Мне не нужен белый свет, – тихо, но отчётливо сказал Марк. – Мне нужно найти одну старуху. А чтобы её найти, мне нужно выжить. Даже здесь. Даже так.

Он посмотрел в закопченное окно, за которым медленно сгущались московские сумерки 1971 года. Где-то в этом городе ходил человек по имени Семёнов, обреченный на смерть. И где-то в этом же городе, или в других его слоях, скрывалась та, что начала эту игру. Цепь замыкалась. Из охотника он снова стал добычей, из добычи – инструментом. Но где-то в самой глубине, под слоями страха, ярости и отчаяния, тлела одна простая, чёткая мысль: чтобы убить монстра из сказки, нужно сначала убить всех остальных монстров на своём пути.

Даже если для этого придётся самому на время стать одним из них.

Он потушил лампу. В полуподвале воцарилась тьма, нарушаемая только слабым отсветом уличного фонаря и тяжелым, пьяным дыханием старика. Завтра начиналась новая работа. Настоящая. А значит, где-то там, во тьме, снова появится белая полоса на асфальте. И он снова будет стоять над ней, дыша тем же самым, не изменившимся за полвека, воздухом.

Круг замкнулся. Чёрный передел только начинался.

Утром пришёл не «боксер». Пришёл другой – молодой, щеголеватый, в отлично сидящем на нём драповом пальто и шляпе-федоре. Он представился просто: «Андрей». Ни должности, ни звания. Улыбка у него была обаятельной, но глаза, карие и внимательные, ничего не выражали. Как у хорька.

– Прогуляемся, – сказал он, и это не звучало как предложение.

Марка вывели на улицу, в серое, промозглое утро. Андрей шёл неторопливо, засунув руки в карманы, будто они были старыми приятелями.

–Наш Виктор Павлович – птица трепетная, – начал он почти беспечно. – Романтик. Подумал, видимо, что его новая биография – это билет на волю. Сел на поезд и махнул… куда бы ты думал? В Питер. Город белых ночей и туманов. Мечтатель. – Он иронично фыркнул. – Но мечтатели, знаешь ли, часто бывают предсказуемы. У него там… сокровище осталось. Девушка. Невеста, если верить письмам. Работает в Публичке, в отделе редких книг. Наивно полагал, что, обзаведясь бумагами, сможет её вытащить. Романтика, повторюсь.

Они свернули в переулок, где у стены стоял «Волга» цвета мокрого асфальта.

–Твоя задача проста: найти его. Вернуть документы. А самого… ну, как решишь на месте. Главное – тихо. В Питере свои ребята, но им поручено другое. Ты – чистый инструмент. Незасвеченный. – Андрей открыл заднюю дверь. – Там в салоне чемоданчик. Одежда, деньги, документы на имя… ну, скажем, Михаила Николаева. Инженера-геодезиста. И кое-что для самообороны. Неброское.

Марк заглянул внутрь. На сиденье лежал плоский кожаный чемодан. Рядом – билет на ночной поезд «Красная стрела».

–Почему я? – спросил Марк, не садясь. – У вас своих профессионалов, наверное, вагон.

Андрей наклонился к его уху. От него пахло дорогим одеколоном и свежей зубной пастой.

–Потому что профессионалы иногда задают вопросы. Иногда у них бывают… сомнения. А ты – гость. Тебе терять нечего, кроме этой жизни, которую мы тебе пока разрешаем иметь. И ты, как я погляжу, уже понял, что в этом мире главное – не спрашивать «почему», а спрашивать «где» и «когда». Садись.

Марк сел. Дверца захлопнулась. Андрей стукнул ладонью по крыше, и «Волга» плавно тронулась, растворяясь в московском потоке, который теперь казался Марку сном наяву.

В чемодане оказалась серая шерстяная тройка, которая сидела на нём как влитая, дешевый, но добротный плащ, кепка и удостоверение работника «Гипрозема». А на дне, под ложным дном, – нож. Не его родная заточенная пластина, а тяжелый, с широким клинком, охотничий «финка», убранная в простые кожаные ножны. Его лезвие было матовым, не дающим бликов. Марк взял его в руку, взвесил. Баланс был иной, непривычный. Но вес успокаивал.

«Красная стрела» шла в ночь, мерно постукивая на стыках. Марк лежал на верхней полке купе, глядя в потолок и слушая, как за стенкой кто-то тихо перебирает баян. Санкт-Петербург. Ленинград. Город, которого для него не существовало. Город из учебников истории, которые он в своей прошлой жизни открывал разве что в поисках спрятанных денег.

На вокзале его никто не встретил. Он вышел на площадь перед Московским вокзалом, и на него пахнуло другим воздухом. Тот же запах угля, бензина и сырости, но с примесью морской соли и вековой каменной пыли. Город стоял в утреннем тумане, и шпиль Адмиралтейства терялся где-то в молочной пелене. Он казался нереальным, декорацией к старому чёрно-белому фильму.

Адрес «невесты» ему дали. Улица Софьи Перовской, маленькая квартирка в «сталинке». Марк час просидел в столовой напротив, за стаканом мутного кофе с цикорием, наблюдая за подъездом. Он видел, как вышла она – молодая, стройная, с туго заплетенной косой и в простом сером платье. Лицо умное, одухотворенное, но с тенью тревоги в глазах. Она несла сетку с пустой бутылкой из-под молока. Семенов выбрал романтическую натуру, и это было его второй ошибкой. Первой было поверить людям из органов.

Марк не стал к ней подходить. Это была западня для дилетанта. Вместо этого он пошёл за ней. Проследил до библиотеки, потом, дождавшись вечера, – обратно. Она ни с кем не встречалась. Не подавала признаков нервозности. Значит, Семёнов ещё не вышел на связь. Или был осторожнее, чем о нём думали.

Тогда Марк пошёл от противного. Где в этом городе может спрятаться «романтик», который бежит, но тянется к своему прошлому? Не в гостинице – там первые проверки. Не на вокзале – слишком людно. Старые друзья? Рискованно. Остаётся одно – места памяти.

Он купил план города и сел на скамейку в скверике. Закрыл глаза, пытаясь влезть в шкуру Семёнова. Интеллигент. Романтик. Влюблён. Бежит с новыми документами, которые – он это наверняка знает – его не спасут, если его возьмут. Значит, он здесь не навсегда. Он здесь, чтобы что-то завершить. Забрать девушку? Слишком громко. Попрощаться? Возможно. Значит, он выйдет на связь. Но как?

Письмо? Опасно. Телефон? Квартира наверняка на прослушке. Остаются условные сигналы. Классика шпионских романов, которые в 71-м наверняка читали. Меловые отметки на стене, записка в дупле дерева, объявление в газете…

Марк встал и пошёл к библиотеке. К Публичке. Не внутрь, а вокруг. Он изучал стены, фонарные столбы, ограду сквера. Искал что-то неестественное, свежее. И нашёл. На обратной стороне одной из каменных тумб, охранявших вход в соседний дворик, был нарисован мелом маленький, едва заметный знак: стрелка и цифра «3». Знак выглядел свежим.

Марк отошел, спрятался в арке. Он ждал три часа. И она пришла. Девушка вышла на перерыв, с невинным видом прогулялась до тумбы, мельком взглянула на знак. Лицо её на мгновение исказилось надеждой и страхом. Она быстро стерла знак рукавом и, не оглядываясь, ушла обратно.

Знак был для неё. Но Семенов должен был его нарисовать. Значит, он где-то рядом. Марк поднял глаза на здания вокруг. Стрелка указывала направление. Цифра «3»… третий этаж? Третий дом? Он насчитал три дома в направлении стрелки. Один – жилой, старый, с запутанными дворами-колодцами. Идеальное укрытие.

К ночи Марк уже был на чёрной, вонючей лестнице того самого дома. Он двигался бесшумно, став тенью, вернувшись в своё естественное состояние. Здесь, в полутьме, среди запахов кошачьей мочи и старого мусора, он снова был в своей стихии. Он проверял квартиры с запертыми дверьми на площадках, заглядывал в общие коридоры. На третьем этаже, в конце грязного прохода, он увидел дверь, заставленную изнутри стулом – дешёвый, и эффективный способ узнать, не заходил ли кто в его отсутствие. Дверь была заперта.

Марк не стал её взламывать. Он нашёл соседнюю квартиру, которая, судя по пыли, пустовала. Через ее окно, с риском сорваться вниз, он перебрался на узкий карниз и подобрался к окну нужной квартиры. Оно было приоткрыто на крошечную щель для проветривания. Изнутри доносился прерывистый, нервный кашель и запах дешевого табака.

Он заглянул внутрь. В комнате, освещенной одной настольной лампой под зеленым абажуром, за столом сидел мужчина с фотографии. Виктор Павлович Семёнов. Он был сильно старше своего изображения. Лицо осунулось, под глазами – темные круги. Перед ним лежал раскрытый дипломат, а в нём – тот самый комплект документов, который сделал Марк. Семёнов не просматривал их. Он просто смотрел на них, как на яд, который сам же и выпил. Рядом лежал пистолет ТТ. Старый, но ухоженный.

Марк бесшумно отворил форточку, которая скрипнула всего один раз, и проскользнул внутрь. Он оказался в комнате раньше, чем Семёнов успел повернуть голову.

– Не надо за оружие, – тихо сказал Марк. – Я не из тех, кто даст тебе им воспользоваться.

Семёнов вздрогнул всем телом и медленно обернулся. Его глаза, широко раскрытые за стёклами очков, метнулись к пистолету, но он понял, что опоздал. Марк стоял между ним и столом.

–Кто вы? – прошептал Семёнов.

–Тот, кто делал тебе биографию. А теперь пришел ее забрать. И закрыть проект.

Семёнов горько усмехнулся. Звук был похож на предсмертный хрип.

–Закрыть… Да, конечно. Проект. Я для них был проектом. Экспериментом. Вживить в систему чужеродный элемент и посмотреть, куда он поползет. А она… Оля… была приманкой. – Он снял очки, вытер глаза. – Я был таким дураком. Думал, это шанс. Шанс вырваться. Начать с чистого листа с ней.

–Где документы? – сухо спросил Марк. Его задача была не слушать исповедь.

–Вот они, – Семёнов махнул рукой на дипломат. – Берите. Они мне больше не нужны. Вы же не за ними пришли.

Он был прав. Марк смотрел на этого сломленного человека и видел в нём себя. Такого же дурака, который однажды поверил, что можно что-то изменить одним решительным поступком. Но это было слабостью. Слабость здесь убивала.

–Тебе нужно было просто исчезнуть, – сказал Марк, делая шаг вперёд. – А ты потянулся к прошлому. Это была ошибка.

– А что такое «исчезнуть» в этой стране? – вдруг с жаром спросил Семенов. Его голос окреп. – Стать никем? Перестать существовать? Я хотел существовать! С любимым человеком! Разве это преступление?!

Это был крик души. И он был настолько искренним, настолько человечным, что на мгновение заставил Марка замереть. В нём вспыхнула та самая тошнотворная ярость – не к Семенову, а к системе, к Щёлочкину, к Андрею, ко всей этой машине, которая ломала людей, как дрова, и бросала их в топку своего чёрного передела.

И в этот момент Семёнов рванулся. Не к пистолету. К столу. Он резко дёрнул за шнур настольной лампы. Комната погрузилась во тьму. Одновременно он крикнул что-то нечленораздельное и бросился к окну, видимо, надеясь выпрыгнуть.

Марк среагировал на звук и движение. Его тело, отточенное годами уличных схваток, сработало без команды мозга. Он не стал искать в темноте нож. Он просто шагнул навстречу силуэту и нанёс короткий, жёсткий удар ребром ладони в основание шеи. Удар, который не убивает, а лишь на секунду парализует.

Семёнов хрипло охнул и рухнул на пол, забившись в беззвучном кашле.

Марк стоял над ним в темноте, тяжело дыша. Он не убил его. Он не смог. Не из-за жалости. А потому что в этом сломанном романтике он увидел слишком явное зеркало. Убить его – значило окончательно принять правила их игры. Стать винтиком. А он всё ещё, где-то в глубине, был свободным радикалом, занесенным сюда бурей.

Он нащупал в темноте дипломат, закрыл его. Потом наклонился к Семенову, который лежал, тихо стону.

–Слушай меня, – прошептал Марк так близко, что его губы почти касались уха мужчины. – Они придут. Скоро. Ты для них – брак. А брак стирают. Беги. Не к ней. Не к прошлому. Просто беги. Исчезни по-настоящему. Забейся в самую глубокую щель этого ада и молчи. Это твой единственный шанс.

Он вытащил из кармана часть денег, данных Андреем, сунул их в карман пиджака Семёнова.

–На, – буркнул. – Ищи щель.

Потом он встал, взял дипломат и вышел через дверь, сломав хлипкий стул. Он спустился по лестнице и растворился в ленинградской ночи, не оглядываясь. У него на руках был «брак» – документы. Но не человек. Он нарушил приказ. Он перестал быть чистым инструментом.

И теперь у него самого не было ни малейшего шанса. Ни в 1971-м. Нигде. Теперь за ним начинает охоту не только прошлое в лице старой карги, но и настоящее в лице людей из безликого здания. Он сжёг мосты с обоих берегов.

Он вышел на набережную. Туман сгущался, превращая фонари в расплывчатые желтые пятна. Где-то в городе, в своей маленькой квартирке, плакала девушка с косой. Где-то в съёмной конуре приходил в себя романтик, которому дали второй шанс, которого у него, скорее всего, не было. А он, Марк, стоял между двумя мирами, между двумя эпохами, с дипломатом фальшивых жизней в руке и с пустотой внутри.

Чёрный передел только начинался. Но правила игры снова изменились. Теперь он был не охотником, не добычей и не инструментом.

Он был дичью, вышедшей против всех.

Он бросил дипломат в чёрную, маслянистую воду Невы. Бумаги на мгновение развернулись, белые пятна на темной глади, а потом медленно, нехотя, пошли ко дну, унося с собой жизнь Виктора Павловича Семенова и последние иллюзии Марка.

Он повернулся и зашагал прочь, вглубь тумана. Ему нужно было найти старуху. Найти путь назад, или вперёд, или куда угодно. Но сначала – выжить эту ночь. А потом следующую. В его мире, в любом мире, это было единственное правило, которое никогда не менялось.

связана с переделом. С черным переделом. Слова её звенели в ушах: «Давно я таких, как ты, не перераспределяла». Что она перераспределяла? Судьбы? Временные потоки? Жизни?

Мысль ударила, как током. А что, если таких, как он, было больше? Не только он один сорванец из будущего, зашвырнул в прошлое за какую-то вину или просто по чьей-то прихоти? Что, если есть и другие? Те, кто выжил, затерялся в этой реальности? Они бы знали. Или, по крайней мере, искали бы то же, что и он.

Где искать таких? Не среди обывателей, озабоченных дефицитом колбасы и очередью на «Жигули». И не среди сильных мира сего – они часть системы. Значит, на дне. В том самом подполье, которое всегда существует, в любую эпоху. В мире фарцовщиков, цеховиков, валютчиков, подпольных философов и всех, кто живёт по ту сторону лозунгов.

У него были деньги от Андрея. И было умение делать «бумаги». Это была валюта в мире теней. Но идти с этим к крупным шишкам было самоубийством. Нужно было найти маленькую, но нужную щель. Информационную.

Он вспомнил про Семёнова. Про его невесту. Девушка из отдела редких книг. В её мире могли водиться не только романтики, но и те, кто интересовался… не совсем совершенным знанием. Алхимия, мистика, эзотерика – всё это в СССР тихо цвело в самиздате и кулуарах. А старуха с её костром и вертикальными зрачками – это pure, стопроцентная мистика.

Рискованно. Очень. Но других ниточек не было.

Вечером он снова был у Публички. Не у парадного входа, а у чёрного хода, куда вывозили мусор и выходили сотрудники после смены. Он снова увидел её. Оля. Шла одна, с опущенной головой, плечи сгорбились под невидимым грузом. За ней не следили – видимо, решили, что Семенов к ней не выйдет. Или уже вышли и получили шиш.

Марк догнал её в безлюдном переулке, поравнявшись так, чтобы идти рядом, но не спереди, не сзади.

–Не оборачивайтесь, – тихо сказал он. – Я не причиню вам зла.

Она вздрогнула, но не закричала. Питерская интеллигентная выдержка. Или просто отчаяние.

–Чего вы хотите? – её голос был беззвучным шепотом.

–Информации. Вы работаете с редкими книгами. Случаем, не попадались вам… странные тексты? Не по марксизму-ленинизму. Про… перемещения. Про границы миров. Про старух, которые могут дунуть и разорвать время.

Она резко остановилась и наконец посмотрела на него. В её глазах был не страх, а острый, пронзительный интерес, перебивающий даже горе.

–Вы… вы один из них? – выдохнула она.

Сердце Марка упало,а потом забилось с утроенной силой. Он попал в яблочко.

–Один из кого?

–Люди говорят о… «сдвинутых». О тех, кто появляется из ниоткуда. С странными речами, с вещами из будущего. Их ловят. Или они исчезают сами. Это городские легенды. Но в некоторых кругах… их ищут. Коллекционеры. Безумцы. – Она оглянулась. – Здесь нельзя. Пойдемте.

Она привела его не к себе домой, а в крошечную, заваленную книгами и микро фильмами каморку при библиотеке – свой рабочий кабинет. Заперла дверь.

–Кто вы? – спросила она прямо.

–Тот, кого сдвинули. Против воли. И я ищу путь назад. Или того, кто это сделал.

–Баба Яга, – тихо сказала Оля.

Марк замер.

–Что?

–В легендах… тех, что ходят среди… интересующихся, её так называют. Не та Баба Яга, что в избушке. Та, что на перепутье. Она не ест детей. Она… перераспределяет души. Забрасывает их в другие времена. В наказание. Или в испытание. Говорят, её можно встретить на пустырях, на границах. Там, где город кончается и начинается… ничто. – Оля говорила быстро, с горящими глазами. Это была её стихия. Тайное знание. – Ее ищут. Одни – чтобы попросить отправки в «золотой век». Другие – чтобы убить. Третьи – чтобы научиться.

– Кто ищет? Где их найти?

Оля помолчала,раздумывая.

–Есть место. Неофициальный клуб. Собираются по средам в подвале на Петроградской. Называют себя «Обществом изучения временных аномалий». Смешно, да? Но у них… там бывают странные люди. И говорят о странном. Один из них… он коллекционирует артефакты «сдвинутых». – Она посмотрела на Марка оценивающе. – Вы могли бы ему быть интересны. Как экспонат. Или как поставщик информации.

Марк усмехнулся беззвучно. Снова стать товаром. Но теперь – на своей территории.

–Адрес?

–Я напишу. Но… – она колебалась. – Виктор… он жив?

Марк встретился с её взглядом.Солгал.

–Не знаю. Дал ему шанс. Больше ничего сделать нельзя.

В её глазах блеснула слеза,но она кивнула, приняв это как данность. Она вырвала листок из блокнота, что-то быстро начертила.

–Вот. Будьте осторожны. Там… не все дружелюбны. И некоторые могут быть связаны с… органами. Под прикрытием.

Марк взял листок. «Петроградская сторона, пер. Бринько, 4, подвал. Среда, 20:00. Пароль: «Ищем пропавшее время».

–Спасибо, – сказал он и повернулся к двери.

–А вы… – окликнула она его. – Вы его видели? В последний раз? Он… он был очень напуган?

Марк обернулся.В её лице была такая голая, незащищённая боль, что его, привыкшего ко всему, кольнуло где-то глубоко.

–Он был человеком, – хрипло сказал Марк. – А в наше время, в любое время, это уже подвиг.

Он вышел, оставив её одну в каморке, заваленной книгами о прошлом, которое теперь казалось таким простым и понятным.

До среды было два дня. Марк потратил их на то, чтобы окончательно оборвать ниточки. Он сменил еще раз внешность – купил на толкучке старый потрепанный плащ, кепку-восьмиклинку, нацедил в пузырек чернил и слегка подправил цвет волос у висков, сделав себя визуально старше. Деньги Андрея таяли, но их хватило, чтобы снять койку в самой дешёвой, вонючей коммуналке у вокзала – там не спрашивали паспортов, только плату вперед.

Он также купил нож. Настоящий, кухонный, с коротким широким лезвием. И точильный брусок. Вечер он провёл, доводя лезвие до бритвенной остроты. Ритуал заточки успокаивал. Возвращал ощущение контроля. Оружие в руке – последний аргумент в споре с миром. Он засунул нож в специально сшитый изнутри карман плаща, чтобы рукоять легла в ладонь естественно, по первому движению.

В ночь на среду он не спал. Лежал на скрипучей койке и смотрел в потолок, по которому ползали отблески уличного фонаря. Он думал о старухе. Бабе Яге. Если она реальна и обладает такой силой… зачем она? Кто она? Судья? Палач? Или просто безразличная сила природы, как ураган, заваривающий щепки в другие века?

И главный вопрос: чего она хочет от него? Почему его? За что?

Ответа не было. Был только холодный комок ярости в желудке и железная решимость докопаться до сути. И если по пути придется пройти через подвал с сумасшедшими коллекционерами, через слежку КГБ, через всю эту гнилую изнанку 1971 года – он пройдет. Он уже прошёл через свой личный ад. Остальное было делом техники.

В среду, без десяти восемь, он стоял у дома №4 по переулку Бринько. Дом был старый, дореволюционный, с облупленным фасадом и забитыми досками окнами первого этажа. Вход в подвал был со двора – узкая, почти невидимая в сумерках железная дверь, покрашенная в грязно-зелёный цвет. У двери стоял мужчина в очках и кепке, курил, нервно поглядывая по сторонам.

Марк подошёл прямо к нему.

–Ищем пропавшее время, – тихо сказал он.

Мужчина в очках вздрогнул, внимательно посмотрел на него, потом кивнул на дверь.

–Спускайся. Третий звонок.

Марк толкнул дверь. За ней были узкие, скользкие каменные ступени, ведущие вниз, в полную, почти осязаемую тьму. Воздух пах землей, плесенью и… чем-то ещё. Сладковатым, химическим. Ладаном? Или чем похуже.

Он спустился, нащупал в темноте звонок – старую, висящую на проводе кнопку. Нажал три раза.

Где-то в глубине щелкнул замок, и дверь отворилась, пропустив наружу прямоугольник желтого, тусклого света и гул низких голосов.

Марк сделал шаг вперед, на порог. За спиной захлопнулась железная дверь в Ленинград 1971 года. Перед ним открылось нечто иное.

Подвал был обшит тёмным деревом, превращен в подобие кабинета-грота. Полки, забитые книгами в кожаных переплетах и самодельными папками. Витрины с непонятными предметами: странного вида монетами, кусками резного камня, какими-то механизмами, похожими на часы, но с неправильным количеством стрелок. В воздухе висел густой дым от дешёвых папирос и тяжелых, восточных благовоний.

В центре комнаты, за большим столом, покрытым зелёным сукном, сидело человек шесть. Все – мужчины разного возраста, от юноши с горящими фанатичным огнём глазами до седого старика с лицом аскета. Они замолчали, когда вошёл Марк. Шесть пар глаз уставились на него с нескрываемым любопытством, подозрением и… алчностью.

За столом, во главе, сидел тот, кто, видимо, и был хозяином. Мужчина лет сорока пяти, с аккуратно подстриженной бородкой, в дорогом, но поношенном костюме. На пальце – перстень с темным камнем. Он смотрел на Марка через стёкла пенсне, и его взгляд был подобен скальпелю.

–Новый гость, – произнес хозяин голосом, мягким и вкрадчивым, как шорох шелка. – Добро пожаловать в наше скромное общество. Меня зовут Аркадий Семёнович. А вы, если не ошибаюсь, и есть тот самый «сдвинутый», о котором нам нашептали ветры?

Марк почувствовал, как все мышцы его тела напряглись до предела. Он был в логове. Логове не зверей, а насекомых – странных, хищных, питающихся чужими тайнами. Но отступать было поздно.

– Я ищу информацию, – сказал он, не двигаясь с места. – О той, что сдвигает. О Бабе Яге.

В комнате повисло напряженное молчание.Потом старик аскет тихо засмеялся, звук был похож на сухой треск костей.

–О-хо-хо… Прямо к делу. Не из робкого десятка.

Аркадий Семёнович поднял руку,успокаивая.

–Всё в своё время, коллега. Всё в своё время. Сначала – представьтесь. Расскажите свою историю. У нас здесь… взаимовыгодный обмен. Вы – информацию нам. Мы – возможные пути решения – вам.

Марк окинул взглядом собрание. Юноша жадно ловил каждое слово. Пожилой мужчина с лицом бухгалтера что-то быстро записывал в блокнот. Еще двое смотрели на него с плохо скрываемой враждебностью. Это была ловушка. Но ловушка, в которую он добровольно зашёл.

Он сделал шаг к столу. Его тень от керосиновой лампы, висящей с потолка, легла на стену, огромная и изломанная.

–Хорошо, – тихо сказал Марк. – Обмен. Но предупреждаю: моя история – кровавая. И те, кто в нее ввязывается, редко выходят сухими из воды.

Он начал говорить. Скупо, без подробностей, но достаточно. Про чёрный передел на пустыре, про старуху, про синий огонь и разрыв реальности. Про 1971 год, в который он не вписывался. Про органы, которым он теперь нужен мёртвым или живым, но обязательно – под контролем.

Он говорил, а они слушали, затаив дыхание. В их глазах горел тот самый огонь, который видел у Оли, – огонь соприкосновения с Тайной. Для них это была захватывающая легенда. Для него – испачканная кровью и грязью реальность.

Когда он закончил, в подвале стояла полная тишина. Даже дым, казалось, застыл в воздухе.

–Феноменально… – наконец прошептал Аркадий Семёнович. Его пальцы нервно барабанили по столу. – Не просто слухи. Не просто теории. Прямое свидетельство активного вмешательства Хранительницы Порогов.

– Кто? – переспросил Марк.

–Так мы её называем. Хранительница Порогов. Или, как говорят в народе, Баба Яга. Она – не человек. Она… явление. Природная сила, обретшая форму и, возможно, сознание. Она существует на стыках – времен, эпох, судеб. Она исправляет дисбаланс. – Аркадий Семёнович встал, подошёл к одной из витрин, достал оттуда странный предмет – похожий на компас, но со стрелками, указывающими не на север, а в разные стороны, и с циферблатом, испещренных непонятными символами. – Мы пытаемся её изучать. Предсказывать ее появления. Некоторые из нас… – он бросил взгляд на двух недружелюбных типов, – верят, что с ней можно договориться. Получить доступ к силе.

– Где она? – повторил Марк свой вопрос, игнорируя всю эту мистическую шелуху.

–Это не место, молодой человек. Это состояние. Она появляется там, где накапливается критическая масса… чёрного передела, как вы метко выразились. Несправедливости, боли, насилия, которые система не может переварить. Она – санитар. – Аркадий Семёнович вернулся к столу. – Чтобы её вызвать, или найти… нужно создать такую точку. Или найти уже существующую. В Ленинграде… есть такие места. Одно – особенно.

– Какое?

Старик аскет кашлянул.

–Песочная. Пустырь на окраине. Раньше там было кладбище для самоубийц и умалишенных. Потом – расстрельный полигон в блокаду. Потом – свалка. Место, где земля пропитана отчаянием насквозь. Если она и появится где-то в городе, то там.

Марк кивнул, запоминая.

–И как её… вызвать?

–Ценой, – резко сказал один из недружелюбных, тот, что помоложе, с лицом, изуродованным оспой. – Всё имеет свою цену. Особенно магия. Нужно принести жертву. Не козлёнка. Нечто… ценное. Часть себя. Или чью-то жизнь. – Он смотрел на Марка с вызовом. – А ты, я смотрю, уже принес не одну. Может, ты и есть готовое приношение?

В воздухе запахло угрозой. Марк почувствовал, как рука сама тянется к скрытому ножу. Но Аркадий Семёнович снова вмешался.

–Геннадий, пожалуйста. Не нужно пугать нашего гостя. – Он повернулся к Марку. – Жертва… это один из путей. Грубый, примитивный. Есть и другие. Знания, например. Уникальная информация. У вас есть что-то, чего нет у нас. Что-то из вашего времени. Технология, идея… даже просто точное предсказание будущего. Это для нее может быть ценно.

Марк задумался. У него в голове был груз знаний о будущем, который здесь был бы подобен атомной бомбе. Но делиться этим с этими стервятниками…

–Я подумаю, – сказал он уклончиво.

–Конечно, конечно, – закивал Аркадий Семёнович. – Но время, друг мой, работает против вас. И против нас. Ваши преследователи не дремлют. И, кстати… – он сделал паузу для драматического эффекта, – один из них уже здесь. Среди нас.

Ледяная тишина разрезала воздух подвала. Все замерли. Марк медленно обернулся, осматривая лица. Его взгляд упал на того самого «бухгалтера», который всё время что-то писал. Тот поднял на него глаза, и в них не было ничего, кроме холодного, казенного интереса. Он неторопливо закрыл блокнот и положил руку в карман пиджака.

– Не двигайтесь, пожалуйста, товарищ, – сказал «бухгалтер» спокойным, ровным голосом, в котором не было и тени волнения. – Вы арестованы за антисоветскую деятельность и распространение лженаучных, мистических теорий. Остальные – не шевелиться. Это касается всех.

Из тени за одной из полок вышел ещё один человек – крепкий, в штатском, с явной печатью «органов» на лице. В его руке был пистолет Макарова. Он был направлен не конкретно на Марка, а в центр комнаты, держа всех под прицелом.

Ловушка захлопнулась. И Марк понял, что попал в неё с самого начала. Оля… могла быть искренней. Но её, скорее всего, тоже раскрутили, выдав информацию об этом подвале как приманку. Или кто-то из этих «исследователей» давно был стукачом.

Аркадий Семёнович вскочил, его лицо исказила гримаса ярости и страха.

–Вы… вы не имеете права! Это частное собрание!

–Имеем, – сухо ответил «бухгалтер». – На основании статьи 70. А вы, Аркадий Семёнович, как организатор, пройдетесь с нами тоже. Забирайте их.

Человек с пистолетом шагнул вперед, чтобы надеть наручники на Марка. И в этот момент всё произошло за доли секунды.

Юноша с горящими глазами, сидевший рядом, внезапно вскрикнул: «Не трогайте его! Он ключ!» – и бросился на опера с пистолетом. Тот, не ожидая такой реакции от очкастого интеллигента, на мгновение дрогнул, отпрянул. Пистолет на мгновение отклонился в сторону.

Этого мгновения Марку хватило. Он не стал драться. Он рванулся к единственному выходу – обратно к двери. Его плечом снёс с ног старика аскета, который вскрикнул и упал, задев керосиновую лампу. Лампа с грохотом рухнула на стол, залитый бумагами и сукном. Стекло разбилось, керосин вспыхнул мгновенно, жарким, жёлтым пламенем.

В подвале воцарился хаос. Крики, огонь, пожирающий бумагу и дерево, едкий чёрный дым. «Бухгалтер» выхватил из кармана свисток и засвистел, но его голос тонул в общем гвалте. Оперативник с пистолетом, отбиваясь от юноши, выстрелил в потолок. Грохот выстрела оглушил всех.

Марк уже был у двери. Он рванул её на себя. Замок, запертый изнутри, не поддался. Он отступил на шаг и нанёс мощный удар ногой в область засова. Дерево треснуло. Еще удар. Дверь распахнулась, впустив внутрь столб свежего, холодного воздуха с улицы, который только раздул пламя.

Он выскочил на ступени и помчался наверх, не оглядываясь. Сзади доносились крики, кашель, еще один выстрел. И голос «бухгалтера», прорывающийся сквозь шум: «Всем оставаться! Виновные будут найдены!»

Марк вырвался во двор, вколотил в лёгкие ледяной ночной воздух. Он бежал, не разбирая дороги, петляя между домами, забиваясь

А потом следующую. В его мире, в любом мире, это было единственное правило, которое никогда не менялось.

Ленинградский туман впитывал звуки, как вата – кровь. Шаги Марка по гранитным плитам набережной были глухими, призрачными. Он шел без цели, просто удаляясь от того места, где утонули бумаги. Разум, заточенный в капкан шока и адреналина, начал потихоньку раскачивать маятник анализа. Он сжёг мост с «ними». Это был приговор. В системе, где ты – неучтенный элемент, неповиновение приравнивается к диверсии. Его будут искать. Уже ищут. Андрей с его горячими глазами не был тем, кто прощает сантименты.

Но был и второй приговор – от той, старой карги. Она бросила его сюда. Значит, здесь должен быть выход. Или хотя бы намек. Магия, чёртов передел, портал в 1971-й – это не было случайностью. Это был акт чьей-то воли. А раз есть воля, есть и путь. Найти её. Заставить. Вырвать ответы когтями и зубами.

Для этого нужно было перестать быть дичью. Стать охотником снова. Но охотником другого калибра. Тени, которая умеет не только резать, но и думать.

Он свернул с набережной в лабиринт питерских дворов-колодцев. Здесь пахло иначе, чем в Москве – не щами и махоркой, а сыростью камня, тухлой рыбой из помойных бачков и сладковатым дымом от печек-буржуек. Он нашёл заброшенный сарай во дворе, похожий на склеп, заваленный трупами и старыми ящиками. Здесь можно было переждать остаток ночи.

Утром город проснулся другим – не туманным призраком, а серой, деловитой машиной. Марк, в своей «геодезист ской» тройке, не выделялся из толпы. Он потратил первую половину дня на наблюдение. Купил в киоске «Союзпечати» две газеты – «Ленинградскую правду» и «Вечерний Ленинград». Не читая, сел на скамейку у Екатерининского сквера и сделал вид, что углубился в новости о трудовых победах к XXIV съезду. А сам глазами сканировал округу.

Их было нетрудно заметить. Двое. Один – в плаще, у киоска с газированной водой, слишком долго выбирающий «со сиропом или без». Второй – молодой парень в кепке, чистивший ботинки о тумбу у входа в магазин «Океан», но взгляд его метался по прохожим, как радиолокационная антенна. Люди Андрея. Или местные, получившие ориентировку. Работали небрежно – видимо, не считали цель особо опасной. Ошибка.

Марк медленно свернул газету, встал и пошёл в сторону Невского. Он шёл не быстро, не медленно, сливаясь с потоком. У Гостиного двора он резко нырнул в арку, ведущую во внутренний двор-колодец, моментально прижался к холодной, облупленной стене. Через десять секунд в арку заглянул «плащ». Марк не стал его бить. Он просто шагнул вперед, врезавшись в него плечом, как спешащий прохожий.

–Осторожнее, товарищ! – буркнул «плащ», пошатываясь.

–Виноват, – пробормотал Марк, и в суматохе мгновенного контакта его рука, быстрая и невидимая, как змеиный язык, вытащила из внутреннего кармана плаща бумажник и тут же сунула его в водосточную трубу, торчащую из стены.

Он прошёл дальше, не оглядываясь. «Плащ», отряхнувшись, пошёл за ним, но через двадцать шагов остановился, похлопал по карманам. Лицо его побелело. Он засуетился, начал оглядываться под ногами, полностью забыв о слежке. Потеря документов для человека его профессии – ЧП куда серьёзнее, чем упущенный за хвост «бродяга».

Второго, молодого, Марк просто запутал. Он зашёл в переполненный трамвай №3, проехал две остановки, вышел через переднюю дверь, пока «кепка» пробивался к задней, и тут же сел в следующий трамвай, идущий в обратном направлении. Детские игры. Но в этом сером, предсказуемом мире они сработали.

Теперь у него было немного времени. И нужно было решить, с чего начать. Старуха на пустыре… она была связана с переделом. С черным переделом. Слова её звенели в ушах: «Давно я таких, как ты, не перераспределяла». Что она перераспределяла? Судьбы? Временные потоки? Жизни?

Мысль ударила, как током. А что, если таких, как он, было больше? Не только он один сорванец из будущего, зашвырнул в прошлое за какую-то вину или просто по чьей-то прихоти? Что, если есть и другие? Те, кто выжил, затерялся в этой реальности? Они бы знали. Или, по крайней мере, искали бы то же, что и он.

Где искать таких? Не среди обывателей, озабоченных дефицитом колбасы и очередью на «Жигули». И не среди сильных мира сего – они часть системы. Значит, на дне. В том самом подполье, которое всегда существует, в любую эпоху. В мире фарцовщиков, цеховиков, валютчиков, подпольных философов и всех, кто живёт по ту сторону лозунгов.

У него были деньги от Андрея. И было умение делать «бумаги». Это была валюта в мире теней. Но идти с этим к крупным шишкам было самоубийством. Нужно было найти маленькую, но нужную щель. Информационную.

Он вспомнил про Семёнова. Про его невесту. Девушка из отдела редких книг. В её мире могли водиться не только романтики, но и те, кто интересовался… не совсем совершенным знанием. Алхимия, мистика, эзотерика – всё это в СССР тихо цвело в самиздате и кулуарах. А старуха с её костром и вертикальными зрачками – это pure, стопроцентная мистика.

Рискованно. Очень. Но других ниточек не было.

Вечером он снова был у Публички. Не у парадного входа, а у чёрного хода, куда вывозили мусор и выходили сотрудники после смены. Он снова увидел её. Оля. Шла одна, с опущенной головой, плечи сгорбились под невидимым грузом. За ней не следили – видимо, решили, что Семенов к ней не выйдет. Или уже вышли и получили шиш.

Марк догнал её в безлюдном переулке, поравнявшись так, чтобы идти рядом, но не спереди, не сзади.

–Не оборачивайтесь, – тихо сказал он. – Я не причиню вам зла.

Она вздрогнула, но не закричала. Питерская интеллигентная выдержка. Или просто отчаяние.

–Чего вы хотите? – её голос был беззвучным шепотом.

–Информации. Вы работаете с редкими книгами. Случаем, не попадались вам… странные тексты? Не по марксизму-ленинизму. Про… перемещения. Про границы миров. Про старух, которые могут дунуть и разорвать время.

Она резко остановилась и наконец посмотрела на него. В её глазах был не страх, а острый, пронзительный интерес, перебивающий даже горе.

–Вы… вы один из них? – выдохнула она.

Сердце Марка упало,а потом забилось с утроенной силой. Он попал в яблочко.

–Один из кого?

–Люди говорят о… «сдвинутых». О тех, кто появляется из ниоткуда. С странными речами, с вещами из будущего. Их ловят. Или они исчезают сами. Это городские легенды. Но в некоторых кругах… их ищут. Коллекционеры. Безумцы. – Она оглянулась. – Здесь нельзя. Пойдемте.

Она привела его не к себе домой, а в крошечную, заваленную книгами и микро фильмами каморку при библиотеке – свой рабочий кабинет. Заперла дверь.

–Кто вы? – спросила она прямо.

–Тот, кого сдвинули. Против воли. И я ищу путь назад. Или того, кто это сделал.

–Баба Яга, – тихо сказала Оля.

Марк замер.

–Что?

–В легендах… тех, что ходят среди… интересующихся, её так называют. Не та Баба Яга, что в избушке. Та, что на перепутье. Она не ест детей. Она… перераспределяет души. Забрасывает их в другие времена. В наказание. Или в испытание. Говорят, её можно встретить на пустырях, на границах. Там, где город кончается и начинается… ничто. – Оля говорила быстро, с горящими глазами. Это была ее стихия. Тайное знание. – Ее ищут. Одни – чтобы попросить отправки в «золотой век». Другие – чтобы убить. Третьи – чтобы научиться.

– Кто ищет? Где их найти?

Оля помолчала,раздумывая.

–Есть место. Неофициальный клуб. Собираются по средам в подвале на Петроградской. Называют себя «Обществом изучения временных аномалий». Смешно, да? Но у них… там бывают странные люди. И говорят о странном. Один из них… он коллекционирует артефакты «сдвинутых». – Она посмотрела на Марка оценивающе. – Вы могли бы ему быть интересны. Как экспонат. Или как поставщик информации.

Марк усмехнулся беззвучно. Снова стать товаром. Но теперь – на своей территории.

–Адрес?

–Я напишу. Но… – она колебалась. – Виктор… он жив?

Марк встретился с её взглядом.Солгал.

–Не знаю. Дал ему шанс. Больше ничего сделать нельзя.

В её глазах блеснула слеза,но она кивнула, приняв это как данность. Она вырвала листок из блокнота, что-то быстро начертила.

–Вот. Будьте осторожны. Там… не все дружелюбны. И некоторые могут быть связаны с… органами. Под прикрытием.

Марк взял листок. «Петроградская сторона, пер. Бринько, 4, подвал. Среда, 20:00. Пароль: «Ищем пропавшее время».

–Спасибо, – сказал он и повернулся к двери.

–А вы… – окликнула она его. – Вы его видели? В последний раз? Он… он был очень напуган?

Марк обернулся.В её лице была такая голая, незащищённая боль, что его, привыкшего ко всему, кольнуло где-то глубоко.

–Он был человеком, – хрипло сказал Марк. – А в наше время, в любое время, это уже подвиг.

Он вышел, оставив её одну в каморке, заваленной книгами о прошлом, которое теперь казалось таким простым и понятным.

До среды было два дня. Марк потратил их на то, чтобы окончательно оборвать ниточки. Он сменил еще раз внешность – купил на толкучке старый потрепанный плащ, кепку-восьмиклинку, нацедил в пузырек чернил и слегка подправил цвет волос у висков, сделав себя визуально старше. Деньги Андрея таяли, но их хватило, чтобы снять койку в самой дешёвой, вонючей коммуналке у вокзала – там не спрашивали паспортов, только плату вперед.

Он также купил нож. Настоящий, кухонный, с коротким широким лезвием. И точильный брусок. Вечер он провёл, доводя лезвие до бритвенной остроты. Ритуал заточки успокаивал. Возвращал ощущение контроля. Оружие в руке – последний аргумент в споре с миром. Он засунул нож в специально сшитый изнутри карман плаща, чтобы рукоять легла в ладонь естественно, по первому движению.

В ночь на среду он не спал. Лежал на скрипучей койке и смотрел в потолок, по которому ползали отблески уличного фонаря. Он думал о старухе. Бабе Яге. Если она реальна и обладает такой силой… зачем она? Кто она? Судья? Палач? Или просто безразличная сила природы, как ураган, заваривающий щепки в другие века?

И главный вопрос: чего она хочет от него? Почему его? За что?

Ответа не было. Был только холодный комок ярости в желудке и железная решимость докопаться до сути. И если по пути придется пройти через подвал с сумасшедшими коллекционерами, через слежку КГБ, через всю эту гнилую изнанку 1971 года – он пройдет. Он уже прошёл через свой личный ад. Остальное было делом техники.

В среду, без десяти восемь, он стоял у дома №4 по переулку Бринько. Дом был старый, дореволюционный, с облупленным фасадом и забитыми досками окнами первого этажа. Вход в подвал был со двора – узкая, почти невидимая в сумерках железная дверь, покрашенная в грязно-зелёный цвет. У двери стоял мужчина в очках и кепке, курил, нервно поглядывая по сторонам.

Марк подошёл прямо к нему.

–Ищем пропавшее время, – тихо сказал он.

Мужчина в очках вздрогнул, внимательно посмотрел на него, потом кивнул на дверь.

–Спускайся. Третий звонок.

Марк толкнул дверь. За ней были узкие, скользкие каменные ступени, ведущие вниз, в полную, почти осязаемую тьму. Воздух пах землей, плесенью и… чем-то ещё. Сладковатым, химическим. Ладаном? Или чем похуже.

Он спустился, нащупал в темноте звонок – старую, висящую на проводе кнопку. Нажал три раза.

Где-то в глубине щелкнул замок, и дверь отворилась, пропустив наружу прямоугольник желтого, тусклого света и гул низких голосов.

Марк сделал шаг вперед, на порог. За спиной захлопнулась железная дверь в Ленинград 1971 года. Перед ним открылось нечто иное.

Подвал был обшит тёмным деревом, превращен в подобие кабинета-грота. Полки, забитые книгами в кожаных переплетах и самодельными папками. Витрины с непонятными предметами: странного вида монетами, кусками резного камня, какими-то механизмами, похожими на часы, но с неправильным количеством стрелок. В воздухе висел густой дым от дешёвых папирос и тяжелых, восточных благовоний.

В центре комнаты, за большим столом, покрытым зелёным сукном, сидело человек шесть. Все – мужчины разного возраста, от юноши с горящими фанатичным огнём глазами до седого старика с лицом аскета. Они замолчали, когда вошёл Марк. Шесть пар глаз уставились на него с нескрываемым любопытством, подозрением и… алчностью.

За столом, во главе, сидел тот, кто, видимо, и был хозяином. Мужчина лет сорока пяти, с аккуратно подстриженной бородкой, в дорогом, но поношенном костюме. На пальце – перстень с темным камнем. Он смотрел на Марка через стёкла пенсне, и его взгляд был подобен скальпелю.

–Новый гость, – произнес хозяин голосом, мягким и вкрадчивым, как шорох шелка. – Добро пожаловать в наше скромное общество. Меня зовут Аркадий Семёнович. А вы, если не ошибаюсь, и есть тот самый «сдвинутый», о котором нам нашептали ветры?

Марк почувствовал, как все мышцы его тела напряглись до предела. Он был в логове. Логове не зверей, а насекомых – странных, хищных, питающихся чужими тайнами. Но отступать было поздно.

– Я ищу информацию, – сказал он, не двигаясь с места. – О той, что сдвигает. О Бабе Яге.

В комнате повисло напряженное молчание.Потом старик аскет тихо засмеялся, звук был похож на сухой треск костей.

–О-хо-хо… Прямо к делу. Не из робкого десятка.

Аркадий Семёнович поднял руку,успокаивая.

–Всё в своё время, коллега. Всё в своё время. Сначала – представьтесь. Расскажите свою историю. У нас здесь… взаимовыгодный обмен. Вы – информацию нам. Мы – возможные пути решения – вам.

Марк окинул взглядом собрание. Юноша жадно ловил каждое слово. Пожилой мужчина с лицом бухгалтера что-то быстро записывал в блокнот. Еще двое смотрели на него с плохо скрываемой враждебностью. Это была ловушка. Но ловушка, в которую он добровольно зашёл.

Он сделал шаг к столу. Его тень от керосиновой лампы, висящей с потолка, легла на стену, огромная и изломанная.

–Хорошо, – тихо сказал Марк. – Обмен. Но предупреждаю: моя история – кровавая. И те, кто в нее ввязывается, редко выходят сухими из воды.

Он начал говорить. Скупо, без подробностей, но достаточно. Про чёрный передел на пустыре, про старуху, про синий огонь и разрыв реальности. Про 1971 год, в который он не вписывался. Про органы, которым он теперь нужен мёртвым или живым, но обязательно – под контролем.

Он говорил, а они слушали, затаив дыхание. В их глазах горел тот самый огонь, который видел у Оли, – огонь соприкосновения с Тайной. Для них это была захватывающая легенда. Для него – испачканная кровью и грязью реальность.

Когда он закончил, в подвале стояла полная тишина. Даже дым, казалось, застыл в воздухе.

–Феноменально… – наконец прошептал Аркадий Семёнович. Его пальцы нервно барабанили по столу. – Не просто слухи. Не просто теории. Прямое свидетельство активного вмешательства Хранительницы Порогов.

– Кто? – переспросил Марк.

–Так мы её называем. Хранительница Порогов. Или, как говорят в народе, Баба Яга. Она – не человек. Она… явление. Природная сила, обретшая форму и, возможно, сознание. Она существует на стыках – времен, эпох, судеб. Она исправляет дисбаланс. – Аркадий Семёнович встал, подошёл к одной из витрин, достал оттуда странный предмет – похожий на компас, но со стрелками, указывающими не на север, а в разные стороны, и с циферблатом, испещренных непонятными символами. – Мы пытаемся её изучать. Предсказывать ее появления. Некоторые из нас… – он бросил взгляд на двух недружелюбных типов, – верят, что с ней можно договориться. Получить доступ к силе.

– Где она? – повторил Марк свой вопрос, игнорируя всю эту мистическую шелуху.

–Это не место, молодой человек. Это состояние. Она появляется там, где накапливается критическая масса… чёрного передела, как вы метко выразились. Несправедливости, боли, насилия, которые система не может переварить. Она – санитар. – Аркадий Семёнович вернулся к столу. – Чтобы её вызвать, или найти… нужно создать такую точку. Или найти уже существующую. В Ленинграде… есть такие места. Одно – особенно.

– Какое?

Старик аскет кашлянул.

–Песочная. Пустырь на окраине. Раньше там было кладбище для самоубийц и умалишенных. Потом – расстрельный полигон в блокаду. Потом – свалка. Место, где земля пропитана отчаянием насквозь. Если она и появится где-то в городе, то там.

Марк кивнул, запоминая.

–И как её… вызвать?

–Ценой, – резко сказал один из недружелюбных, тот, что помоложе, с лицом, изуродованным оспой. – Всё имеет свою цену. Особенно магия. Нужно принести жертву. Не козлёнка. Нечто… ценное. Часть себя. Или чью-то жизнь. – Он смотрел на Марка с вызовом. – А ты, я смотрю, уже принес не одну. Может, ты и есть готовое приношение?

В воздухе запахло угрозой. Марк почувствовал, как рука сама тянется к скрытому ножу. Но Аркадий Семёнович снова вмешался.

–Геннадий, пожалуйста. Не нужно пугать нашего гостя. – Он повернулся к Марку. – Жертва… это один из путей. Грубый, примитивный. Есть и другие. Знания, например. Уникальная информация. У вас есть что-то, чего нет у нас. Что-то из вашего времени. Технология, идея… даже просто точное предсказание будущего. Это для нее может быть ценно.

Марк задумался. У него в голове был груз знаний о будущем, который здесь был бы подобен атомной бомбе. Но делиться этим с этими стервятниками…

–Я подумаю, – сказал он уклончиво.

–Конечно, конечно, – закивал Аркадий Семёнович. – Но время, друг мой, работает против вас. И против нас. Ваши преследователи не дремлют. И, кстати… – он сделал паузу для драматического эффекта, – один из них уже здесь. Среди нас.

Ледяная тишина разрезала воздух подвала. Все замерли. Марк медленно обернулся, осматривая лица. Его взгляд упал на того самого «бухгалтера», который всё время что-то писал. Тот поднял на него глаза, и в них не было ничего, кроме холодного, казенного интереса. Он неторопливо закрыл блокнот и положил руку в карман пиджака.

– Не двигайтесь, пожалуйста, товарищ, – сказал «бухгалтер» спокойным, ровным голосом, в котором не было и тени волнения. – Вы арестованы за антисоветскую деятельность и распространение лженаучных, мистических теорий. Остальные – не шевелиться. Это касается всех.

Из тени за одной из полок вышел ещё один человек – крепкий, в штатском, с явной печатью «органов» на лице. В его руке был пистолет Макарова. Он был направлен не конкретно на Марка, а в центр комнаты, держа всех под прицелом.

Ловушка захлопнулась. И Марк понял, что попал в неё с самого начала. Оля… могла быть искренней. Но её, скорее всего, тоже раскрутили, выдав информацию об этом подвале как приманку. Или кто-то из этих «исследователей» давно был стукачом.

Аркадий Семёнович вскочил, его лицо исказила гримаса ярости и страха.

–Вы… вы не имеете права! Это частное собрание!

–Имеем, – сухо ответил «бухгалтер». – На основании статьи 70. А вы, Аркадий Семёнович, как организатор, пройдетесь с нами тоже. Забирайте их.

Человек с пистолетом шагнул вперед, чтобы надеть наручники на Марка. И в этот момент всё произошло за доли секунды.

Юноша с горящими глазами, сидевший рядом, внезапно вскрикнул: «Не трогайте его! Он ключ!» – и бросился на опера с пистолетом. Тот, не ожидая такой реакции от очкастого интеллигента, на мгновение дрогнул, отпрянул. Пистолет на мгновение отклонился в сторону.

Этого мгновения Марку хватило. Он не стал драться. Он рванулся к единственному выходу – обратно к двери. Его плечом снёс с ног старика аскета, который вскрикнул и упал, задев керосиновую лампу. Лампа с грохотом рухнула на стол, залитый бумагами и сукном. Стекло разбилось, керосин вспыхнул мгновенно, жарким, жёлтым пламенем.

В подвале воцарился хаос. Крики, огонь, пожирающий бумагу и дерево, едкий чёрный дым. «Бухгалтер» выхватил из кармана свисток и засвистел, но его голос тонул в общем гвалте. Оперативник с пистолетом, отбиваясь от юноши, выстрелил в потолок. Грохот выстрела оглушил всех.

Марк уже был у двери. Он рванул её на себя. Замок, запертый изнутри, не поддался. Он отступил на шаг и нанёс мощный удар ногой в область засова. Дерево треснуло. Еще удар. Дверь распахнулась, впустив внутрь столб свежего, холодного воздуха с улицы, который только раздул пламя.

Он выскочил на ступени и помчался наверх, не оглядываясь. Сзади доносились крики, кашель, еще один выстрел. И голос «бухгалтера», прорывающийся сквозь шум: «Всем оставаться! Виновные будут найдены!»

Марк вырвался во двор, вколотил в лёгкие ледяной ночной воздух. Он бежал, не разбирая дороги, петляя между домами, забиваясь в темные арки. Сирены милицейских машин уже выли где-то вдали, приближаясь.

Он сорвал с себя закопченный плащ, швырнул его в канализационный люк. Вытер сажей лицо о снег, лежавший в тени забора. Он снова был в бегах. Но теперь у него была ниточка. Песочная. Пустырь.

И теперь за ним гнались не только люди Андрея. Теперь за ним гналась вся система, разозленная тем, что у неё из-под носа ускользает не просто бродяга, а «ключ» к чему-то, чего они сами не понимали, но очень хотели заполучит.

Он бежал по спящим улицам Ленинграда, и город вокруг казался огромной, бездушной ловушкой. Но впереди, на окраине, была другая ловушка – та, что, возможно, могла стать выходом. Ловушка по имени Баба Яга.

И он бежал прямо в неё. Потому что иного пути у него не оставалось. В его мире, в любом мире, это было единственное правило: когда загнан в угол, бейся. Даже если противник – сама тьма между мирами.

Ленинград, оказалось, умел не только спать, но и притворяться мёртвым. Марк бежал по его закоулкам – не улицам, а швам между домами, промозглым проходам, где асфальт сходил на нет, уступая место утрамбованной грязи и битому кирпичу. Сирены выли где-то сзади, но уже терялись в лабиринте «колодцев» и глухих стен. Они искали его по правилам. А он давно перестал играть по правилам.

Воздух жег легкие не холодом, а адреналином и копотью того подвала. В памяти всплывали обрывки: искаженное яростью лицо Аркадия Семёновича, хлопающее пламя, пожирающее его коллекцию безумия, стеклянные глаза «бухгалтера», в которых читался не гнев, а досада на испорченный отчёт. И тот выстрел в потолок. Кто-то наверняка не встал. Юноша с горящими глазами. Или старик-аскет. Ещё одна смерть на его счету. Косвенная, но смерть.

«Не трогайте его! Он ключ!»

Что за ключ? К чему? К силе Бабы Яги? К двери обратно? Он чувствовал себя не ключом, а отмычкой, согнутой в первом же сложном замке.

Но путь был один – вперёд. На Песочную.

Он добрался до окраины, где городское освещение сдавалось, превращаясь в редкие, жёлтые точки, словно угасающие звёзды. Здесь пахло не щами и бензином, а болотной гнилью, дымом с ближайшей ТЭЦ и чем-то кислым – то ли химическими отходами, то ли памятью земли. Той самой памяти, о которой говорил старик.

Пустырь открылся перед ним внезапно, как провал в реальности: огромное, плоское пространство, засыпанное не песком, а серой, мёртвой пылью, перемешанной с осколками кирпича, ржавыми банками и какими-то костями – то ли животных, то ли… не животных. По краям торчали скелеты недостроенных или намеренно снесенных бараков. Ветер гулял здесь свободно, свистя в ржавых арматурах и разнося по земле перекати-поле из колючей проволоки и полиэтилена. Это место не просто забыли. Его отреклись.

Марк остановился на краю, у последнего фонаря, который мигал, пытаясь угаснуть окончательно. Здесь была тишина, но не мирная. Это была тишина затаившегося рта. Готового поглотить.

Он сделал шаг на пустырь. Земля под ногами проваливалась, странно пружина, будто под тонким слоем пыли скрывалась не почва, а труха. Он шёл к центру, туда, где, по его чутью, должна была быть точка. Место максимального скопления отчаяния. Расстрельный ров. Свалка самоубийц. Всё в одном.

Он дошёл до середины и остановился. Кругом – ни души. Только ветер да далекий гудок товарного поезда. Ни синего огня, ни старухи. Только он и бескрайняя серая пустошь под низким, свинцовым небом.

Разочарование, горькое и едкое, подкатило к горлу. Что он хотел? Что она выйдет по первому зову, как такси? Он был дурак. Он играл в игры темных сил, не зная даже правил.

«Нужно создать точку. Или найти уже существующую…»

Эти слова эхом отдались в голове. Создать точку. Критическую массу черного передела. Здесь, на этом месте, её уже создали тоннами – расстрельные команды, голодные блокадники, отчаявшиеся люди. Но этого, видимо, было мало. Или время стерло остроту.

Что он мог создать? У него не было толпы. Не было власти причинять страдания в промышленных масштабах. У него было только он сам. Его собственный чёрный передел. Его боль. Его ярость. Его отчаяние, которое он носил в себе, как гремучую смесь, с того самого первого удара на пустыре в своём времени.

Он опустился на колени. Пыль холодной волной накрыла брюки. Он закрыл глаза, но не для молитвы. Для погружения. Он полез внутрь себя, в тот темный подвал души, где хранилось всё, от чего он бежал. Лицо первого, кого он убил – не того пьяницы в дешевом пальто, а раньше. Ещё в юности, в драке за пачку сигарет и уличный «авторитет». Тупость и животный ужас в глазах пацана, который просто хотел казаться круче. Запах крови, смешанный с вонью помойки. Чувство не катарсиса, а пустоты, как будто из него самого что-то вырезали.

Потом другие. Десятки теней, вставшие за ним в кошмарных снах. Не лица, уже нет. Профессионализм стёр индивидуальность. Просто движения, звук разрезаемой ткани, хрип, тяжесть тела, которое нужно аккуратно опустить, чтобы не шумело. Он вспоминал не людей, а процесс. Конвейер смерти, на котором он был и станочником, и деталью.

Ярость на себя. На мир, который сделал его таким. На ту старуху, что отняла у него даже эту, проклятую, но его жизнь. На Щёлкина, на Андрея, на всю эту прогнившую систему 1971-го, которая оказалась всего лишь другим цехом того же адского завода.

Он не кричал. Крик был бы слабостью, выдохом. Он, наоборот, втягивал в себя весь этот яд, весь этот мрак, сжимал его в плотный, раскалённый шар где-то в районе солнечного сплетения. Он концентрировал это. Не отпускал, а лелеял. Каждую каплю ненависти, каждую крупицу отчаяния. Он создавал внутри себя критическую массу. Миниатюрную, но плотную, как нейтронная звезда.

Он открыл глаза. Мир вокруг не изменился. Пустырь, ветер, мрак. Ничего.

И тогда он вытащил нож. Тот самый, кухонный, с лезвием, отточенным до бритвенной остроты. Он посмотрел на него при мигающем свете фонаря. Лезвие холодно блеснуло.

Жертва. Часть себя.

Он не был мистиком. Не верил в ритуалы. Но он верил в язык силы. И сейчас нужно было говорить на нём.

Он приставил лезвие к ладони левой руки. Не для того, чтобы резать вены. Для боли. Для крови – самого древнего, самого понятного всем мирам символа платежа. Он провёл лезвием. Острота была такой, что боль пришла на секунду позже – острая, чистая, освобождающая. Тёплая кровь сразу же выступила из разреза, чёрная в этом свете, и закапала на серую, ненасытную пыль Песочной.

Одна капля. Две. Три.

– НА! – прохрипел он в пустоту, не обращаясь ни к кому и ко всем сразу. – Бери! Это всё, что у меня есть! Моя боль! Моя грязь! Мой чёрный передел! Ты хотела его? Так получи! А теперь покажись! ДАЙ МНЕ ОТВЕТЫ!

Он зажал рану, подняв окровавленную руку к небу. И в этот момент ветер внезапно стих. Полная, абсолютная тишина обрушилась на пустырь, давящая, как вакуум. Даже гудок поезда куда-то пропал. Мир замер в ожидании.

И земля под ним дрогнула.

Не землетрясение. Единичный, мощный толчок, будто гигантский механизм под корой сдвинул шестеренку. Пыль вокруг взметнулась сухим облаком. И в самом центре пустыря, в двадцати метрах от него, пространство над землёй задрожало, как воздух над раскаленным асфальтом.

Затем его вырвало.

Не звуком. Не светом. Визуальным кошмаром. Из ничего появилась фигура. Не плавно – её вывернуло наружу, как тряпку, выращиваемую после стирки. Это была она. Та самая старуха. Но теперь она не сидела на ящике у бочки. Она стояла, выпрямившись во весь свой невысокий рост. И её платок свалился, открывая лицо.

Лицо было древним, как само время, но не морщинистым. Гладким, каменным, как изваяние. И глаза… глаза теперь горели изнутри тем же самым ядовито-синим огнём, что плясал когда-то в бочке. Они были не черными безднами, а активными, живыми порталами в иную реальность.

– Кричишь громко, – её голос был уже не скрипучим. Он был низким, многоголосым, как шум подземной реки. В нем звучали тысячи шепотов, тысячи стонов. – Мало крови. Много шума. Но… концентрация приемлемая. Не ожидала, что в кровавой луже вырастет такое… осознание.

Марк встал, не выпуская ножа. Боль в ладони была якорем, державшим его в реальности.

–Что ты со мной сделала? Зачем?

–Сделала? – Она медленно повернула голову, и её синие глаза-прожекторы прошлись по нему. – Ничего. Я лишь… перераспределяет дисбаланс. Ты был гнойником в теле своего времени. Переполненным. Я вскрыла его и выдавила содержимое… сюда. Где таких гнойников, – она широко, неестественно улыбнулась, обнажив ряды острых зубов, – уже множество. Один больше, один меньше.

– Верни меня назад.

–Нет.

Простого,как удар топором.

–Почему?!

–Потому что ты неисправен. Брак. Твой мир тебя отринул. Этот… пока терпит. Или пытается переработать. – Она сделала шаг вперёд. Её ноги, казалось, не шли по пыли, а скользили над ней. – Ты думаешь, ты первый? Один из многих, мальчик. Из многих, кого система их мира выплюнула, как несъедобный кусок. Убийцы, предатели, те, кто перешел черту, за которой обратной дороги нет. Я собираю отбросы. Сваливаю в одну кучу. Иногда что-то интересное вырастает. Чаще – нет.

Марк понял. Весь ужас ситуации обрушился на него с новой силой. Он не был избранным. Не был жертвой мистической ошибки. Он был… мусором. Отправленным на свалку истории. На эту проклятую Песочную, растянутую во времени.

– Значит, ты… санитар. Мусорщик, – с ненавистью выдавил он.

–Можно и так. Я – уравнитель. Чёрный передел – это болезнь пространства-времени. Я его лечу. Кардинально. – Она была уже в десяти шагах. От неё исходил холод, пробирающий до костей. – Тебе повезло. Ты показал… потенциал. Не смирился. Не сдох в первые дни. Попытался играть. Даже нашёл моих… наблюдателей. Исказителей. Этих червей, что копошатся у стыков, мечтая урвать крохи силы.

– «Ключ». Они назвали меня ключом.

Старуха(Хранительница? Мусорщица?) замерла. В ее синем взгляде промелькнуло что-то похожее на интерес.

–А… эти глупцы. Они ищут способы контролировать Пороги. Думают, что существо, прошедшее сквозь меня, может быть катализатором. Отчасти правы. Ты пропитан энергией разрыва. Ты – ходячая аномалия. Для тех, кто умеет видеть, ты светишься, как маяк. Для системы – ты гвоздь в сапоге. Отсюда и внимание.

– Чего они хотят?

–Тебя. Твою сущность. Разобрать на части, изучить. Попытаться воспроизвести эффект. Чтобы открывать и закрывать двери между эпохами по своей прихоти. Чтобы отправлять неугодных не в лагеря, а в каменный век. Или притаскивать оттуда ресурсы. – Она презрительно фыркнула. – Мелкие люди с мелкими снами о великой силе. Они не понимают, что сломают всё. Я охраняю Пороги от таких, как они. И от таких, как ты.

Она подняла руку. Её пальцы, синие и узловатые, изогнулись в странной конфигурации. Воздух вокруг них засверкал статическим электричеством.

–Ты собрал достаточно внимания. И своей маленькой вспышкой в подвале, и своим воплем здесь. Ты стал слишком заметным мусором. Теперь ты угроза балансу. Я должна тебя… утилизировать. Окончательно.

Марк отпрыгнул назад, приняв боевую стойку. Нож в правой руке, левая – окровавленная кулак. Страх был, но его перекрывала та самая ярость, которую он только что концентрировал. Теперь она вырывалась наружу, чистая и направленная.

–Попробуй, старая карга. Я тебя уже раз проклял. Найду способ и во второй раз.

Она дунула.

Не на костёр. На него. И это не был поток воздуха. Это был поток ничего. Пустоты, холода и небытия. Марк инстинктивно рванулся в сторону, и струя прошла в сантиметре от его плеча. Там, где она коснулась земли, пыль и мусор не сгорели. Они… исчезли. Оставив после себя идеально гладкую, словно отполированную стеклянную воронку в почве. Как будто кусок реальности вынули пинцетом.

Стирание. Не смерть. Небытие.

Адреналин вгрызся в мозг, заставив время замедлиться. Он побежал не от неё, а к ней, зигзагами, меняя траекторию каждую секунду. Она повернула голову, и синий взгляд нащупывал его, как луч прожектора. Ещё одно дуновение – он кубарем откатился, чувствуя, как ледяная коса небытия режет полы его пиджака. Материал не порвался – он испарился по ровной линии.

Он был рядом. В зоне удара. Она была сильна на расстоянии, но её тело – древнее, скованное. Он вонзил нож.

Лезвие вошло в её бок без сопротивления, будто в песок. Ни крови, ни крика. Она посмотрела на рукоять, торчащую из себя, с искренним любопытством, как на занозу.

–Мило, – произнесла она своим многоголосьем.

И схватила его за руку. Ее прикосновение было хуже льда. Оно выжигало жизнь, высасывало тепло, силу, саму волю. Он почувствовал, как немеет рука, как темнеет в глазах. Он попытался вырваться, но её хватка была абсолютной.

– Пора закругляться, гнойник, – прошептала она прямо в его лицо. Ее дыхание пахло озоном и прахом. – Спасибо за спектакль.

Она открыла рот, чтобы дунуть ему прямо в лицо. В эти синие, бездонные глаза-порталы. И Марк понял, что это конец. Полное, окончательное стирание.

И в этот миг отчаяние родило не ярость, а хитрость. Последнюю, отчаянную хитрость загнанного зверя.

Он не стал вырываться. Он, наоборот, рванулся вперёд, всем телом, и левой, окровавленной рукой ударил её не по телу – по глазам. Он вмазал свою собственную, тёплую, живую, наполненную болью и яростью кровь прямо в эти синие порталы.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Старуха вскрикнула. Но это был не человеческий крик. Это был звук рвущейся материи, ломающегося стекла, воя сирены и рёва толпы, слитые воедино. Её синие глаза вспыхнули ослепительно белым светом, потом алым, как та самая кровь. Она отшатнулась, отпустив его. Её форма задрожала, потеряла четкость, стала просвечивать. Из её рта, ушей, глаз повалил густой, чёрный дым.

– ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?! – её голос раскалывался на миллионы осколков. – ЭТО… ПРОТИВОРЕЧИЕ! ЖИЗНЬ… В ЖИЗНЬ! ЯД!

Она билась на месте, как пойманная в силки птица, её тело то расплывалось, то снова уплотняется. Видимо, чистая, концентрированная боль и ярость живого существа, выплеснутая прямо в ее сущность, была для неё, как серная кислота.

Марк, падая на колени, отполз. Он смотрел, как древнее существо корчится в агонии. У него не было сил радоваться. Было только леденящее понимание: он нанёс ей вред. Но не убил. И теперь у него появился новый, infinitely более страшный враг.

Внезапно её конвульсии прекратились. Она снова обрела форму, но теперь выглядела… меньше. Бледнее. Синий огонь в глазах потускнел, стал неровным.

–Умно… – прошипела она, и в её голосе теперь звучала усталость. – Очень умно для мусора. Ты… опасен. Не могу стереть тебя сейчас. Нужно… восстановиться.

Она посмотрела на него, и в этом взгляде теперь была не просто холодная расчетливость, а первобытная, бездонная ненависть.

–Но это не конец. Я найду тебя. В любом слое. В любой точке. Ты теперь… помечен. Для меня. И для них. Беги, гнойник. Беги. Пока можешь.

Она сделала размашистый, слабый жест рукой. Воздух позади неё снова задрожал и оборвался, открывая месиво искаженных образов – уже знакомую воронку между мирами. Она шагнула в нее, не оглядываясь. Разрыв захлопнулся с глухим хлопком, оставив после себя лишь колебания воздуха да запах озона и гари.

Марк остался один на пустыре. Истекающий кровью из ладони, с обожженной холодом рукой, в полуразрушенной одежде. Он отбился. Выжил. Но ценой стал ярчайший маяк на своей спине. Теперь за ним охотились не только люди. За ним охотилось само Время в лице своей мстительной санитарки.

Он поднялся, пошатываясь. Куда? Бежать. Но куда? В этом городе его ищут люди. На всей этой планете, в этой эпохе, его теперь будет искать она.

Он посмотрел на восток, где небо начало светлеть грязно-серой полосой. Рассвет. Новый день. Новый круг ада.

Он засмеялся. Тихим, надрывным, почти безумным смехом. Звук потерялся в бескрайности Песочной.

У него не было плана. Не было надежды. Не было даже цели, кроме одной – продолжать. Дышать. Шагать. Бить. Существовать. Вопреки всему. Вопреки системам, вопреки магам, вопреки самому времени.

Это было единственное, что у него осталось. Его личный, крошечный, черный передел против всего мироздания.

Он вытер лицо чистой частью рукава, зажал рану на ладони тряпкой, вырванной из подкладки пиджака. И зашагал прочь с пустыря. Не к городу. Вдоль него. К товарным путям, к гудящим вдали поездам.

Если уж быть мусором, то мусором, который застрял в горле у этой реальности. Который не проглотить. Который будет царапать и резать, пока его не выплюнут обратно в небытие. Или пока он не найдёт способ превратиться во что-то иное. Во что-то острое. Во что-то смертельное.

Первый луч солнца, жёлтый и больной, упал на ржавые рельсы впереди. Марк шагнул на шпалы и пошёл по ним навстречу новому дню, не оборачиваясь на пустырь, где земля всё ещё хранила воронки от небытия и капли его крови.

Гонка только началась. И теперь ставки были выше всех мыслимых и немыслимых пределов.

Рельсы под ногами гудели, предвещая скорый поезд. Марк не думал, куда он идёт. Мысли были хаотичными, как осколки разбитого зеркала, в каждом – искажённый ужас последних минут: синие глаза-порталы, воронка небытия в земле, её голос, рассыпающийся на тысячи. И главное – понимание. Он был мусором. Случайным выбросом в чужую эпоху. И теперь на него объявили охоту высшие силы.

Но даже мусор может загореться.

Он сошел с путей за секунду до того, как состав, грохочущий пустыми платформами, пронесся мимо, обдав его ветром, угольной пылью и запахом солярки. Шум заглушил всё, даже вой сирен, которые, он знал, всё ещё кружили где-то у переулка Бринько. Они искали его по старым следам. А он уже делал новые.

План? Плана не было. Была тактика выживания крысы в лабиринте, где стены двигаются, а некоторые коты размером с вселенную. Первый шаг – исчезнуть с радаров людей. Второй – понять, как скрыться от не-люди. От неё.

Он двинулся вдоль товарной станции, мимо складов, от которых пахло древесной смолой и сырой кожей. На одном из заборов висел агитационный плакат, изодранный ветром: «Слава КПСС!» Партия. Система. Тот самый «чёрный передел» в штатском, который тоже хотел его заполучить. Может, стоит спрятаться у них на глазах? Прямо под носом? Мысль казалась безумной. Но весь его мир стал безумием.

На окраине, где промзона сходилась с частным сектором – покосившимися домиками с огородами, – он нашёл баню. Старую, почерневшую от времени, топящаяся по-черному. Дым из трубы вёлся лениво – значит, протопили, теперь жар выдерживали. Хозяев не было видно.

Марк зашел с задворок. Дверь была на щеколде, но не на замке. Внутри парило, пахло березовым веником и перегоревшим деревом. В предбаннике на лавке валялась поношенная одежда: телогрейка, стеганые штаны, валенки, шапка-ушанка. Одежда рабочего, кочегара, человека без лица. Он быстро скинул свой изорванный пиджак и брюки, надел чужое. Всё было ему велико, сидело мешком, но это было идеально. Он завернул свои вещи в тряпку и спрятал под поленницу. В кармане телогрейки нашёл грязную пропускную карточку на какую-то «Базу №3» и несколько монет. Лицо на выцветшей фотографии было неразборчивым. Сойдёт.

Выходя, он увидел в углу ржавое ведро с водой и осколок зеркала, висящий на гвозде. Заглянул. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Изможденное, осунувшееся лицо, тени под глазами, густая щетина. Волосы, тронутые самодельной краской, выглядели грязно-пепельными. В этом обличье его не узнала бы родная мать. Если бы у него здесь была мать.

Он вышел, затерявшись в сером потоке таких же серых людей, тянувшихся на утреннюю смену. Теперь он был не подозрительным незнакомцем в городской тройке, а одним из многих – слегка небритым, уставшим, пахнущим дымом и потом. Человеком-фантомом.

Но как стать фантомом для той, что видит не глазами?

Мысль билась, как муха в стекло. Она сказала: «Ты помечен». Помечен энергией разрыва. Как маяк. Для людей он теперь невидим. Для неё – сияющая цель. Нужно было потушить этот маяк. Или… перенаправить сигнал.

Он вспомнил подвал. Аркадия Семеновича. Их «Общество изучения временных аномалий». Они искали «ключи». Они верили, что он – катализатор. Что ж. Может, стоит дать им то, что они хотят? Но не себя. Нечто другое.

К обеду он добрался до Центрального рынка. Место было идеальным: шум, толкотня, смешение запахов – колбасы, рыбы, дешёвого одеколона, человеческого пота. Здесь можно было раствориться, услышать любое. Он купил у старушки-татарки лепёшку и кружку кислого кваса, сел на корточки у стены, делая вид, что ест, а сам впитывал разговоры.

Торговцы говорили о дефиците, о новых планах, о ценах на чёрном. Мужики в телогрейках ругали начальство. Женщины – очереди. Ничего полезного.

И тут его взгляд упал на человека. Того самого «бухгалтера» из подвала. Он стоял у рыбных рядов, но не покупал. Он смотрел. Его глаза методично, квадрат за квадратом, прочесывали толпу. На нем был другой пиджак, но осанка, холодный, расчетливый взгляд выдавали его с головой. Он был не один. В пяти метрах, делая вид, что выбирает яблоки, стоял его напарник – коренастый, с квадратной челюстью.

Их было всего двое. Значит, основной поиск шел по другим направлениям. Эти – на всякий случай, у мест, где может просочиться информация. У рынка, у вокзалов. Старая добрая полицейская работа.

Марк не стал отводить взгляд. Наоборот, он поднялся и, неспешно облизывая пальцы от крошек лепёшки, пошёл прямо на «бухгалтера». Он шёл, глядя в землю, походкой уставшего рабочего, слегка подкрашивая ногу – старая травма, ничего особенного.