Читать книгу Поезд ушел в неизвестном направлении - - Страница 1

1 часть. В поисках счастья

Переселение

Шел 1894 год. На дворе стояла осень. В деревне Орнар народ уже убрал урожай с полей и огородов и готовился к зиме. Деревня была небольшая, сразу было заметно, бедная, тихо лежала на пригорке, где дома и хозяйственные постройки, зачастую покосившиеся и убогие, расположились не в ряд, а как попало. Видно, ставились, кому как было удобнее. Ближе к речке виднелись черные срубы бань. Дома у многих были крыты соломой или камышом, иногда встречались и с тесовыми крышами. Позади домов тянулись огороды, окруженные искривившимися плетнями, а некоторые были и совсем без плетня. Внизу в овражке текла небольшая, но бурная речушка, на которой стояла заметная с пригорка мельница, а в километрах двух от села тянулся редкий лес. Люди здесь жили небогато, разве только дома мельника и хозяина потребительской лавки выделялись своими размерами и убранством.

Вечерело. Со стороны площади по извилистым тропкам, которые вели к одиноко разбросанным домам, расходились мужики, кто в одиночку, кто группами, о чем-то оживленно спорили, а может, беседовали. К низенькому деревянному домику с двумя тусклыми оконцами, подслеповато глядящими на восток, торопливо свернул юноша. Он был невысок ростом, но скроен ладно, одет аккуратно и чисто. На широком скуластом лице выделялись умные карие глаза. Это был Михаил Осин, парень, известный в деревне своей прямотой и независимостью. Он с тех пор, как погиб его отец, работал на местного мельника. Юноша торопливо вошел в сенцы, стал раздеваться. Лукерья, возившаяся с ужином возле растопленной печки, услышала, как сын скидывает лапти возле порога и топчется у умывальника, и поспешила накрыть стол скудной едой. Опершись на ручку ухвата, Лукерья задумалась. Сыну шел двадцатый год. Подрабатывал у мельника, местного богача, таскал тяжелые мешки с зерном наверх по крутой лесенке, насыпал в барабан, прочищал колеса, подметал площадку, выполнял другие поручения хозяина. Работал уже полгода и потихоньку изучал, как устроена мельница. Знала мать, что сыну самому хотелось поставить такую же мельницу на речке, которая протекала позади их огорода, с надеждой, что жить станет легче. Вон как разбогател их сосед Матвей, когда заимел свою мельницу. И зимой и летом везут к нему на помол зерно. За работу кто зерном расплачивается, кто другими продуктами, а кто и денежками. С тоской вспомнила Лукерья своего мужа Фадеюшку, с которым прожила недолгую супружескую жизнь. Добрый и внимательный был ее муж. Ни разу не поднял на нее руку, как поступали многие мужики, измученные трудной жизнью, порой не знающие, на кого выместить свою злобу, а жена – вот она, рядом, безответная, покорная. Ее Фадеюшка был и хозяин хороший, за что ни возьмется – все в руках горит. И этот домик свой они построили своими руками, правда, родня немножко помогла. И стол, и стулья, и полочки, простая домашняя утварь: чашки, ложки, туески – все сделано руками мужа. И ткацкий станок, и домашняя ручная мельница, и шерсточесалка…Работал Фадей дровосеком в плотницкой бригаде купца Федорова, валил деревья и готовил к отправке на распил. За расторопность и смекалку хозяин назначил его бригадиром – десятником, но Фадей не пользовался своим преимуществом, не умел приказывать, так и остался равным среди плотников, можно сказать, был в плену у подчиненных. Начальство мужа Лукерья беззлобно высмеивала; бывало, когда муж чем-то недоволен или сердится, скажет с улыбкой:

– Десятники мы…

Не думала не гадала, что так рано потеряет его. В тот памятный зимний день, когда она возилась возле печки, готовя для одной просительницы настой от женской болезни, вдруг услышала крики, скрип саней. С утра была сама не своя, как будто чуяла беду, тревога как заноза засела на сердце. Торопливо выскочила во двор и увидела, что сани катятся к их дому, замерла на месте, а потом рванулась к толпе, окружившей сани, увидела бездыханного мужа. Привезли его на санях уже мертвого, с переломанными костями, голова безвольно повисла на шее. Семен, один из рубщиков, выступил вперед и виновато проговорил:

– Вот, не уберегли. Деревом его…

Потом уже, когда Лукерья похоронила мужа, а вместе с ним и свое женское счастье, узнала, что напарник Семена Ефим, поставленный следить за падением дерева, не успел своей рогатиной подтолкнуть, направить его на безопасное место, проворонил опасность, а Фадей слишком поздно спохватился, не увернулся вовремя, и могучее дерево придавило его насмерть. Сыну Мише было тогда семнадцать, и пришлось ему в доме заменить хозяина. Братьев и сестер у него, кроме старшего, Ивана, не было, умерли, не успев встать на ноги. Лукерья, хотя и была знатной знахаркой, не спасла дочку Аннушку, которой шел десятый год, и младенца – сыночка Васятку от смерти, когда семь лет назад в округе разразилась холера, а потом бог, будто наказывая ее за то, что она не хотела отрекаться от старой веры и втихомолку по-прежнему молилась своим идолам, больше не дал детей. Так и осталась она горькой вдовой и матерью любимого сыночка. Его она любила горячо и только думала, как устроить его будущее так, чтобы он не знал бед и нужды. На старшего сына Ивана надежды не было, он был глуповат и давно болел неизлечимой болезнью: страдал от болей в почках и мочевом пузыре, мучился недержанием. Его все время преследовала жажда, ему всегда хотелось пить, но мать не давала досыта напиваться. Иногда он тайком от нее припадал к лужице воды на подоконнике от подтаявшего льда со стекла и жадно сосал ее. К тому же у него было очень слабое сердце. Вот уже два года, как он не мог ничем помочь матери по хозяйству и чаще лежал на печи, был обузой для семьи и, понимая это, ждал смерти.

Простоват был Иван и доверчив. Как-то раз, когда еще был жив Фадей, велел он сыну ночью огород сторожить: в это время недалеко от деревни засели табором цыгане и по ночам подворовывали летний урожай. Не забылась еще история, как несколько лет назад они так же здесь поселились и стали уводить лошадей. Их недолго терпели. Узнав об очередном угоне, разъяренные мужики на лошадях устроили погоню, догнали, забили цыгана до смерти. Похоронили цыгане своего соплеменника недалеко от деревни и каждый год, проезжая мимо, справляли поминки на его могиле. А по ночам, как бы в отместку, совершали набеги на огороды. Когда утром заспанный Иван вернулся с огорода, отец спросил:

– Ну что, все в порядке?

– Да, порядок,– ответил Иван.– Пришел один цыган с мешком. Я спросил: «Эй, кто там?»– «Это я»,– говорит.– «Зачем пришел?»– спрашиваю .-«Так»,– отвечает, а сам срезал несколько кочанов капусты, в мешок сложил и ушел, перепрыгнул через забор. Пускай себе берет, у нас капусты много.

– Ну что с тебя взять!– огорчился Фадей.

От тяжелых мыслей Лукерью оторвал натужный скрип открывшейся двери. Михаил с порога почувствовал кислый запах варящейся для свиньи жратвы, поморщился. Мать, с любовью посмотрев на сына, с участием сказала:

– Садись, сынок, за стол. Припозднился ты, Мишенька, сегодня, устал, поди. Говорят, что сход сегодня был. Ты был там? Что нового говорили? Для чего собирали народ?

– Да, был сход. Мельник пораньше закрыл помол, вместе ходили на площадь. Оказывается, на днях наши ходоки, которые побывали на землях башкир, вернулись домой. Староста рассказывал, а ходоки подтвердили, – ответил Миша, взяв в руки вырезанную отцом деревянную ложку, и придвинул чашку, тоже вырезанную еще отцом из липы,– будто бы крестьянам за бесценок можно скупать земли у башкир. Там их старшины имеют много вольных земель с богатыми лесами и реками. Мужики, что побывали в тех краях, теперь собираются переехать туда. Рассказывают, что жить там несравненно лучше, чем здесь. Будто реки там полные, с чистой водой, рыба кишмя кишит, нескончаемые богатые леса, в них видимо – невидимо диких зверей, много птицы, а земля – один чернозем, не то что у нас – песок да глина. Еще говорили, у башкирских старшин землю можно выторговать недорого. Будто они нахватали себе задарма земельных угодий и налоги не платят, потому что имеют на это право как местное коренное население. А работать на земле некому. Сами они совсем не умеют на ней работать, только скот разводят, лошадей табунами перегоняют с места на место, торгуют ими. Рассказывали еще, что у некоторых из них можно совсем дешево купить земельки или даже получить бесплатно, поработав на них: паси скот или охраняй леса от набегов. Есть и государственные земли, если удастся, можно взять под аренду. И уже многие с наших краев там обосновались, целые деревни создали и занимаются хлебопашеством и совсем не жалеют, что бросили родные места. Вот так говорят наши ходоки.

– Как в сказке! Как бы хотелось пожить среди этого богатства! А наша земля… она совсем не кормит хозяина, неплодородная, не прожить безбедно на ней. Сколько ни бейся, урожая до весны многим не хватает. И новой земли не прикупишь, все давно распродано, ни клочка свободной нет. Как дальше жить – ума не приложу. Хорошо еще, что травками лечу больных, приносят в благодарность кто что может, да разве на этом разживешься? Как насмотришься на их горе, комок в горле стоит и ночами не спится. Иногда сама суну им из жалости кусок хлеба, картошечки там, яиц. Что с них возьмешь?

– Правду говоришь, матушка. Отец рано нас оставил, жизни лишился, работая на богатея. А достатка как не было, так и нет. А что делать с Иваном, как ему помочь? Ему двадцать пять лет, а он ни живой ни мертвый. Свозить бы его в город, к докторам, да ведь они без денег не лечат, и смотреть не станут.

– Ох, нужда наша… А что же народ решил? Что говорят?

– Да вот послушали, послушали и загорелись попытать счастья. Слыхал, наш сосед Никанор будто бы согласен поехать, поискать новой доли, с ним его брат Анисим да еще несколько человек. А еще, говорят, Анисим прочитал в газетах, будто скоро по нашей земле из Казани в Чебоксары будут тянуть железную дорогу. Если так, ничего хорошего не жди, все перетопчут, искромсают наши земли, уничтожат. Анисим впустую не будет говорить, что попало не скажет, он грамотный, газеты выписывает. Да… А нам что тут сидеть, чего ждать? Дед с отцом нас покинули, ушли в небеса, у твоих сестер своя нужда, не до нас. Я, матушка, если соседи или знакомые решатся, тоже поеду, брошу все. Надо попытаться другую жизнь начать, авось да повезет. Хуже, думаю, не будет.

– Вот что я скажу, сынок. Прав ты, надо попытаться. Да и жалеть нам не о чем. Земли стылой клок да домик покривившийся? Твоя тетка Мария, сестра Фадея, два года, как уехала с семьей в Сибирь, тоже решили удачу поймать. Вестей от нее мало, но все же от сына ее получили недавно письмо. Пишет, что и на чужой стороне можно жизнь начать заново. Живут не бедно, не богато, но лучше прежнего. Ну, а нам что, хуже будет? Справимся, сынок. Живности у нас, хоть и немного, но хватит, чтобы попервах новое хозяйство наладить. Есть добрая помощница кобылка Сивка, корова Зорька есть, телочка подрастает, три овечки с ягнятами, свинка, ну, еще десяток кур, гуси – все есть для приплода, и зимой не пропадем, будет свое мясо. Только вот деньжат у нас маловато. В чужие края с пустым карманом не поедешь, если хочешь там земельки прикупить. Постой, вот что я придумала: у твоей тети Мани, моей старшей сестры, дочь Валентина замуж выходит, а у жениха большущая семья: дед с бабкой, родители да еще два брата живут семейные, детей много, а домик небольшой, тесно в нем, невпроворот. Где там молодым приткнуться? Сегодня же сбегаю к сестре, поговорю, авось и договорюсь за небольшую плату наш домик им оставить. Денег у них тоже не много водится, но хоть и малые деньги дадут, а нам пригодятся. Все лучше, чем дом родной на произвол судьбы кинуть.

– Согласен. Попробуй, матушка, поговори с ними. А я тоже время не зря терял: пока работал у мельника, многое высмотрел, доподлинно изучил, как построить мельницу. Если там будет лес и какая – никакая речка, я сам все сделаю. Тогда и себя обеспечим, и соседей обслужим, не пропадем. Я вот что еще хочу сказать: в последнее время поп наш деревенский не дает мне проходу, все старается затянуть в церковь. Богу молиться заставляет, говорит, без веры в их Христа благодати нам не будет. Сомнительно это. Мы, чуваши, испокон веков были язычниками, не было у нас никогда единого бога. Как это – один бог? А если он не услышит наши моления? А у нас – у человека свой бог, у скота – свой, у поля, у земли…Наши боги милостивы, кто – нибудь да из них услышит и поможет. Только вот власти против этого, смеются над нашими идолами, заставляют сжигать, уничтожать. Стыдят, говорят, что мы темные и отсталые. Может, на башкирских землях нас в покое оставят? На крайний случай, если и будут наседать, в лесу где-нибудь или в овраге поставить наших божков и молиться без оглядки можно будет, как думаешь?

– Ну, это по твоей части – поклоняться идолам. А молодежь нынче это не поддерживает.

– Ну да, вы же в земских школах учились, как же, грамотные! Вот и оттолкнули вас от веры своих прародителей, от нашей старой веры.

– Я думаю, если все время назад оглядываться, то в будущее как попадешь? Давай – ка, отложим этот разговор. Что-то сегодня еда – не еда, а собачья похлебка, в горло не лезет.

– Дак, сам знаешь, мяса давно уже нет, и запах его забыли, а с одной травой какая еда? Вот плесни – ка кислого молочка, может, и вкуснее станет.

– Сыт уже. Ладно, схожу к соседям, поспрашиваю еще, что они думают делать, посоветуюсь с умными людьми.

Такие душевные разговоры матери с сыном были нередки. Сын любил и почитал мать. Лукерья была хоть и неграмотная, но имела большой вес и авторитет среди людей не только своей деревни, но и всей округи. Родилась и выросла в не бедной семье в любви и внимании. Была она поздним ребенком, поэтому, можно сказать, мать с отцом души в ней не чаяли, одевали – обували лучше, чем другие своих детей, мечтали об ее счастье и благополучии. Старшие братья и сестры давно уже оставили родителей, свили свои гнезда, редко навещали их. У всех росли дети, были свои заботы и радости. Мать, пока жива была, часто водила Лукерью в ближний лес и учила различать целебные травы и растения, рассказывала, как ими лучше пользоваться. Можно сказать, дар Лукерьи родовой, от матери к ней перешел. Еще многому бы научилась дочь, да мать умерла при родах и мертворожденную дочь с собой забрала, а Фома, отец Лукерьи, больше не стал жениться, жалел дочь, соседям говорил: «Никто не заменит мою Ульяну, умнее и красивее нет никого. Не хочу, чтобы мою дочь растила мачеха». Девочка, оставшись без материнской ласки, быстро повзрослела, заняла в доме место матери. Девочка знала о целебных свойствах многих трав, а когда подросла и вышла замуж по согласию отца за небогатого, но очень доброго и хозяйственного парня Фадея, который давно вздыхал по ней, уже слыла знатной травницей. Собирала она целебные травы весной или в середине лета обычно в ближнем лесу или на пригорке под редкими деревьями, среди луговых растений, возле болота, обычно по утрам, когда еще роса не высохла. Вся клетушка в доме была завешена пучками ароматных трав, а в деревянном шкафу стояли пузырьки с разными притирками и настоями. Многим соседям и родственникам помогали при болезнях эти лекарства. Приходилось ей и роды принимать. Других лекарей в небольшой деревушке не было, к врачам обращаться – ехать надо в уездный город. Не каждый мог туда доехать, вот и обращались к местной врачевательнице, хотя знали о ее своенравном характере и суровости, о тяге ее к чистоте и порядку. Некоторые побаивались ее, называли колдуньей, ворожеей. В дом она никого в грязной одежде и обуви не пускала, требовала, чтоб везли ее к больному в санях или в тарантасе – на телегах она отказывалась ездить, считала это признаком крайней бедности, и не садилась, пока не положат какую-нибудь чистую дерюгу или самотканную холстину. Сама всегда аккуратная и убранная, и мужа, а потом и сына приучила к своим порядкам. Михаил вырос видным парнем. Бывая на осенних ярмарках в Казани, он с интересом разглядывал, как одеваются горожане, в одежде перенял их привычки и на деньги от проданных съестных продуктов и домашней деревянной утвари, которую, как и раньше отец, сам приноровился вырезать, приобрел городской костюм, кожаные сапоги и резиновые калоши. В другой раз купил тросточку и зонтик, что в деревне зачли совсем уж неслыханным делом. Отправляясь по праздникам или выходным на гулянье или вечеринку, надевал эту «барскую» одежду, чем вызывал восхищенные взгляды молодежи, пересуды и перешептывания их. Но ни одна из местных красавиц еще не растопила его сердце. Михаил жениться не собирался, мечтал сначала поставить новый дом и построить свою мельницу, вот потом можно и семью завести.

С того разговора прошло не много времени. Осень была в разгаре. С огородов собрали нехитрые овощи: картошку, репу, лук, морковь и другое. У кого была скотина, летом накосили сена, заготовили дров на зиму. По овинам то там, то тут с утра слышалась громкая молотьба. Лукерья с сыном готовились к переезду. Михаил договорился с соседями сообща, обозом выехать на новые земли. Перед дальней дорогой Лукерья, успокаивая сына, сказала:

– Не сомневайся, все у нас будет хорошо. Я недавно в клети сито повесила на сучок на веревочке. Вечером смотрю – ситечко повернулось на солнце. Я знаю – это к удаче.

В октябре дожди лили не переставая, как будто хотели готовившихся к отъезду людей удержать на родине как можно дольше. Сады и огороды почернели, стали скучными и пустыми, одичалые деревья приняли жалкий, грустный вид. Мрачные поля и грязные дороги, сбросивший листву лес – все было сиротливо, серо. Не хотелось в такую погоду выбираться в долгое путешествие. Ждали, когда распогодится. И, как только разбежались тучи и выглянуло солнце, семь семей, в том числе из родной деревни Орнар соседи и знакомые Михаила: Андрей Давыдов, Роман Стефанов с родителями, Алексей Васильев и из соседней деревни Старые Урмары Гавриловы, Григорьевы, Евдокимов – отправились в дальнюю дорогу. С ними отправились в путь и Лукерья с Михаилом. Вел их Роман Стефанов, любопытный и расторопный мужик лет сорока. Он уже побывал в тех местах, куда повез с собой переселенцев. Оказалось, его два брата с семьями несколько лет, как живут на земле башкир, а сам он приехал за своей семьей и престарелыми родителями. Переселенцы этому были очень рады: и дорогу не надо заново открывать, и не к чужим едут, а к своим землякам, уж они – то не оставят их в беде. Уезжая в далекие края, с горечью оглядывались на брошенные дома и вздыхали. Женщины утирали уголками пестрых платков невольно наворачивающиеся слезы. Только малые ребята рады были переменам, на все смотрели с любопытством и широко раскрытыми глазами. Вот уже деревня скрылась за рощицей, потянулись убранные поля, взгорки, вот уже выбрались из тесных полей на степное приволье, где широкая равнина впереди уходила на юг и сливалась с ясным небом…

Путники почти все ехали в тарантасах или на повозках. Нехитрый скарб погрузили на телеги, скот гнали за собой. Кое-кто умудрился нагрузить фурманки сухим сеном, заготовленным для скота на зиму. У тех, кто жил покрепче, к телегам были привязаны запасные лошади, коровы. Лукерья, надеясь выручить деньжат, с тяжким сердцем продала свою корову Зорьку, но оставила ее теленка, надеясь вырастить из нее корову – кормилицу. Уж очень хорошая была Зорька, молока надаивали с нее не много, но жирное и сладкое. Телка привязали к телеге, на телегу бросили двух овечек и пару гусей, десяток кур во главе с горделивым петухом. Сзади прицепили рыдван, на который сложили утварь и соорудили на сене лежак для Ивана. За подводой Михаила, высунув язык, бежала собака Нюрка. Хотя, уходя из деревни, и закрыл ее хозяин в конуре, но уже через пару часов с обрывком веревки на шее догнала она их. Не смог Михаил прогнать своего верного сторожа. Помнил он, был еще подростком, у старой собаки родились щенята. Вместе с отцом они выбрали самого здорового, остальных, ненужных, утопили в бочке с водой. Выбранного щенка Миша вырастил, деля с ним поровну хлеб и молоко. Назвал Волчком. Не было друга вернее Волчка. Не знал, что кличка получилась как предсказание или даже издевательство. Дал слово отцу, что будет защищать щенка от волков, которых в последнее время расплодилось видимо-невидимо. Не было ночи, чтобы они не утаскивали из крестьянских хлевов, разворошив соломенные крыши, то овечек, то другую живность, не брезговали и щенятами. Мише эту зиму бы отстоять своего друга, дальше бы собака сама защищалась. Но вот в одну из ночей его щенок – подросток как-то дико завыл, и полуодетый мальчик, учуяв неладное, выскочил на крыльцо, с ужасом увидел, что три матерых волка окружили Волчка. Раздался визг, волки метнулись в сторону огорода, мелькнула только белая головка Волчка. Волки волокли его не спеша, наверняка зная, что человек не пройдет по этому глубокому снегу, потом все исчезло. Мальчик кинулся было вдогонку, но тут услышал окрик отца, что, мол, поздно, ничем не поможешь, и, всхлипывая, вернулся домой, влез на печку и втихомолку, чтобы никто не услышал, долго плакал и заснул в слезах. В сердце мальчика эта сцена засела как заноза. Он дал себе слово, что собаки больше не станут его друзьями, а будут просто сторожами, стерегущими дом хозяина.

Переселенцы, пока ехали, под вечер останавливались на лугах обычно возле речек, чтобы накормить и напоить свою скотину, а самим сварить горячую похлебку. Цыганским табором располагались у дороги вокруг костра, вели беспокойный разговор об оставленных домах. Некоторые угрюмо молчали, обдумывая прошлое, но чаще строили планы. Говорили с тревогой, что зима все ближе, успеть бы обустроиться, с жильем определиться. Если домики не смогут поднять, так хотя бы на первое время землянки вырыть. Сторожевые, сидя на телегах или на копнах накошенной травы, следили за пасущимся скотом, тяжко зевали, с тоской глядели в сторону оставленных домов. С любопытством и в то же время с опаской встречали их жители башкирских деревень, а их ребятишки в сопровождении своры собак, заливавшихся лаем, долго бежали за ними со свистом и гортанными криками. Кнутами приходилось отбиваться от рослых свирепых псов. С остервенелым лаем выбегали на дорогу, норовили схватить лошадей за ноги. Видно, не часто видели здесь незнакомцев, караваном проезжающих мимо. Встречались и русские, а ближе к Кичкиняшской волости пошли чувашские и марийские деревни. Заметно было, что иные недавно появились, еще не были обустроены , некоторые села уже обросли огородами и садами, хозяйственными постройками. В степях на подножном корму под присмотром пастухов паслись неисчислимые косяки лошадей и отары овец богачей – скотоводов. Чем дальше отъезжали переселенцы от своих домов, тем больше любовались первозданной красотой края, восхищались его богатствами. Как много здесь нетронутых лесов! Тянутся на многие версты, подходят близко к полноводным рекам, убегают по крутым холмам, спускаются к широким оврагам. Есть и некошеные поляны с застоявшейся травой. Сенокосный край! Сколько хочешь, коси траву, разводи домашний скот. То и дело дорогу путникам перебегали дикие звери и животные, видно было, не боялись человека, знать, редко видели охотников. Так переселенцы в пути провели пять дней и ночей. Роман Стефанов становился все живее и утверждал, что недолго им трястись на телегах и повозках, скоро увидят своих земляков.

И правда, на исходе следующего дня увидели впереди в окружении леса небольшую деревню. С какой радостью встрепенулись они, приподнялись с повозок, когда увидели деревню, где проживали их земляки, вмиг повеселели. Широкая дорога круто спустилась в овраг, потом повела мимо зарослей черемухи вправо, поползла наверх. Слева потянулся глухой рыжий овраг, по дну которого петляла извилистая речка. Вот поднялись на крутой косогор и увидели впереди небольшое озеро с камышовыми берегами. По двум сторонам его лепились избы, небольшие, приземистые, тесные, поставленные, казалось, на время. Видать, многие мечтали, что когда уверенно встанут на ноги, а для этого надо немало потрудиться, то построят жилье получше, но на деле оказалось не так просто. Мало виднелось добротных вместительных домов. А пока народ жил скученно, грязновато, но весело, в мечтах и надеждах. Еще путники увидели впереди деревянную церковь с крестом на макушке, на ее крыше блестели неяркие лучи заходящего солнца. Это была небольшая деревня с ладным названием Новотроевка. Входила она в Белебеевский уезд Уфимской губернии. Основали ее лет десять назад такие же переселенцы, земляки вновь прибывших крестьян, которые слетелись на богатый чернозем. Сейчас в ней проживало в сорока домах около двух сотен человек. У многих уже здесь народились дети, а некоторые успели справить свадьбы своих подросших сыновей и дочерей и отделить их от родительских домов.

Увидев подъехавших людей, навстречу из своих хатенок высыпали хозяева, окружили, искали глазами родных, обнимались, взволнованные встречей, жали руки, похлопывали по плечам, смеялись, громко переговаривались. К Роману подбежала мать с радостным криком: «Любимые вы наши! Как же мы вас ждали!» Брат Евгений с ребятишками, застенчиво скрывая свою радость, крепко обнял родственников, как будто давно их не видел, повел к себе, расспрашивая об оставленном навсегда доме. Еще у кого-то объявились родственники, близкие знакомые. Под конец всех приезжих разобрали по домам гостевать, чтобы вести неспешные разговоры о покинутых деревнях, о проделанной дороге, о встречных лесах и реках. Всем нашелся кров. Так было принято с давних времен: не оставляй своих в беде, помоги, чем можешь, живи в ладу с совестью. Михаила с матерью тоже не оставили без ночлега. Приютил их сосед Романа Егор. Жил он вдвоем с матерью, жил бедновато, был безлошадником: год назад пала его кобылица от какой-то болезни, оставив годовалого жеребенка Рыжика. Егор надеялся, что недолго осталось ждать, когда Рыжик станет ему помощником в крестьянском хозяйстве. Пока же приходилось просить помощи у земляков. Охотно отвечал Егор на пытливые вопросы Михаила о земле.

Он рассказал, что лет десять назад сюда прибыли десять ходоков во главе с Романом Григорьевым и Кузьмой Андреевым – все чуваши из деревни Старые Урмары Казанской губернии. В поисках земли проехали они по многим землям Кичкиняшской волости, и всех больше им понравились вот эти места, где теперь и живут. Край привлек их после безлесья родины бесконечно тянувшимися лесами, в которых росли деревья разных пород, многочисленными реками, поемными лугами и озерами, полными всякой рыбы. После долгих торгов приобрели земли, принадлежавшие местному барину Осипу Бельфельду, который когда-то выкупил у башкир сотни гектаров за небольшую сумму, почти задаром, а иногда обменивал на скот или промышленные товары у богатых баев. Для освоения земель помещик задумал завезти сюда крестьян из России, но вскоре уехал за границу и остался жить в немецких краях. На земле хозяйничал его управляющий и распоряжался продажей пустующих наделов, продавал или отдавал в аренду под небольшую плату. Здесь и купили мужики триста пятьдесят десятин земли по пятнадцать рубликов за десятину. Как переселенцам, по государственной программе Крестьянский банк выдал им ссуду в тысяча девятьсот девятнадцать рублей. Хватило тех денег расплатиться за дорогую покупку. Потом перевезли свои семьи, обустроились, основали свою сельскую общину. Сообща решали, как платить налоги, содержать дороги, мосты, как вести воинскую повинность. Некоторые из них основали свои доходные дела: Кузьма Андреев – кузнечное дело, Алексей Еремеев занялся торговлей, Роман Григорьев, прикупив швейную машинку «Зингер», шил под заказ верхнюю одежду, Иван Петров разводил пчел. Через пару лет поставили церквушку. К этому подталкивало уездное духовенство, обещая помогать крестьянам в церковных делах. Хотя многие еще не отошли от старой веры, но проявляли послушание и покорность, боясь гнева священнослужителей. Многие, послушно отстояв службу в церкви, дома втихомолку молились своим богам, за что их незлобно поругивал и стыдил священник отец Василий. Как-то по этим краям в сопровождении урядника проезжал важный гость – уфимский архиерей Алексей, окруженный свитой из духовных лиц. Услышав, что переселенцы – инородцы отходят от язычества, добровольно принимают христианскую веру, заехал благословить новую церковь и был весьма этим доволен, особо похвалил отца Василия. Крестьяне вышли навстречу высоким гостям с хлебом – солью, а подученный уездным начальством староста осторожно посетовал, что, мол, детки растут неграмотными, а их в деревне уже немало бегает. Школы в деревне нет, а отцы не хотят, чтобы их дети остались неграмотными и темными. Высокий гость обещал помочь и сдержал свое слово, помог деньгами в строительстве двухклассной церковноприходской школы. Но расходы по ее содержанию легли на плечи общины. Учителем был поставлен их же грамотный земляк Яков Иванович Андреев, брат Кузьмы Андреева. Его крестьяне очень уважали, при встрече с ним снимали шапки и кланялись. С левой стороны от школы расторопный лавочник Ермолай Трифонов в своем доме открыл магазин и был очень доволен бойкой торговлей.

Привлекала деревня и своим непривычным расположением: две улицы виляли вдоль чистого, заросшего камышом озера, в котором водилась всякая рыба. По вечерам и на утренней заре округу оглашал громкий лягушачий хор, но с каждым годом он становился все тише и тише, так как почти у каждого жителя села появились утки, гуси. Хозяйки не торопились загонять их во двор, оставляли свободно расти и кормиться на воде до самых морозов. Вместе с птицей копошилась в воде ближе к краю озера, где появилась плотина, и многочисленная детвора. Позади деревни тянулся длинный широкий овраг, заросший непроходимыми деревьями и кустарниками. Внизу протекала глубокая полноводная река, местами ее глубина доходила до двух метров. В ней водилась нетронутая крупная рыба. Мужики спускались к воде с бреднями или сплетенными из ивовых прутьев мордами, отлавливали щуку, налима, окуней, выгоняя их из темных омутов длинными жердями. Тишиной и прохладой встречал крестьянина ближний лес с вековыми деревьями. Лес кормил его обильными ягодами и грибами. Здесь можно было вдоволь настрелять дичи, нарезать разной древесины для заготовки домашней утвари. Но особенно радовала земля, богатая, жирная и черная, как уголь. Если приложить усилия, не лениться, она приносила хороший урожай. Но чтобы отвоевать чернозем у лесов, крестьянам пришлось отдать земле много сил и пролить семь потов, распиливая столетние деревья и выкорчевывая кряжистые пни. Участки купленной земли были залесены – без страха взялись за корчевку. Сосны и дубы подкапывали, валили их и возили в деревню, складывали штабелями. Деревья, которые помельче, жалея лошадей, таскали на себе. Ни зимой, ни летом не расставались мужики с топорами, вырубали, выжигали леса, очищали от кустарников. Лес кормил и обогревал, но с ним надо было бороться, чтобы отступил и освободил землю под строительство новых домов, под поля, на которых мужик мог бы выращивать рожь, пшеницу, овес и другое и разводить сады и огороды. Но все же справились, хотя не один мужик нажил на этой каторжной работе извечную крестьянскую болезнь – грыжу.

Мужики бревенчатые дома ставили далеко друг от друга. Места было много. У некоторых подрастали сыновья. Когда-то и их придется отделять, вот и пригодятся запасы земли. Жители села чаще приходились друг другу родственниками и работали сообща, артелью. Весной дружно выходили на сев, летом – на сенокос. Намечали делянки кому сколько полагается по внесенной денежной сумме. Государство поощряло переселенцев в освоении пустующих земель и выдавало единовременное пособие. В выигрыше были те, у кого были сыновья, девкам доля не полагалась. Серьезно относился мужик к косовице. Сколько сена летом заготовишь, столько и скота зимой прокормишь. Тут и опыт немалый нужен. Когда косили опытные косари, земля за ними оставалась как поскобленная. Трава, скошенная под корень, ложилась густыми валками. На косьбе требовалось присутствие не только силы, но и умения и сноровки. Косили так, что рукоять косы становилась со временем гладкой, будто ее долго полировали. Лезвие стачивалось до ширины пальца, брусок принимал форму лодочки, и казалось, что брусок с косой, облегчая труд косаря, всю жизнь поедали друг друга.

Михаил слушал Егора с большим вниманием и удивлялся терпению и выносливости земляков:

– И времени – то ведь прошло совсем ничего, а за такой малый срок освоили немало земли и усмирили ее, заставили служить себе. Это какое же терпение нужно! А домов сколько настроили! У многих на участках уже и сады цветут.

– И школа есть, ребятишки наши грамотными растут,– добавил Егор не без гордости.– Многие вон в церковь ходят, молятся, особенно старушки наши. Небольшая церквушка у нас, но красивая. На наши копейки содержится.

Лукерья бросила на Егора недовольный взгляд, как будто его вина была в том, что и здесь ей не дадут по-своему молиться.

– Да, неплохо вы тут живете. Но сам – то я вряд ли остановлюсь здесь,– подхватил разговор Михаил, но, видя недоуменный взгляд Егора, добавил: – У меня в планах не только дом построить, но и водяную мельницу поставить, а для этого нужно, чтобы рядом была вода в быстрой речке, такой силы, чтоб могла мельничное колесо крутить. Но деньжатами не богат. Если б можно было купить хоть маленький участок, где можно поставить свой дом, а рядом мельницу, был бы счастлив.

Егор слушал его внимательно, потом, помолчав с минуту, сказал:

– О чем тут думать? Я тебе вот что посоветую: если не можешь купить земли, не под силу, возьми ее в аренду. Можешь на любой срок, как тебе захочется. Многие переселенцы, кто не попал в первую струю и у кого близкой родни здесь нет, не к кому притулиться, так и делают: берут ее в аренду, договариваются с общиной. Но у нас сейчас вряд ли найдешь свободную землю, все вокруг освоили. Ты еще поезди по ближним поселениям. Здесь всякий народ живет. Есть русские деревни, марийских немало, есть татарские. Если не хочешь от земляков оторваться, далеко не забирайся. К примеру, можешь обратиться к общине марийцев, которые живут западнее Новотроевки. Их деревня стоит как раз на пригорке, а внизу речка Еланка набирает из овражных родников немало воды. Самое место для водяной мельницы.

– Попытаться можно,– согласился Михаил.– Низкий поклон тебе за подсказку, Егор.– Если получится, как я задумал, первый мешок муки твой.

Долго не мог в эту ночь уснуть юноша, тяжело поворачивался с боку на бок, с беспокойством думая о предстоящих хлопотах. Остальные переселенцы давно уже спали кто тревожным сном, кто, наоборот, счастливым. Только одна луна сверху глядела бессмысленно на эти существа, и, казалось, недоумевала: все они проживут свое мгновение жизни и уступят со временем место другим, и эти, в свою очередь, будут радоваться или горевать, волноваться или сгорать от счастья и тоже исчезнут с лица земли, опять уступив место очередным поколениям. К чему тогда надежды, волнения, суета? Чудные!

Михаилово дело

Наутро, проснувшись с первыми криками петухов, наскоро умывшись, не дожидаясь, пока проснутся хозяева, Михаил шепнул матери, что отъедет по делам. Она, видать, не спала всю ночь и теперь прислушивалась к легким шагам сына, посылала вслед свое благословение. Привычным движением парень взнуздал Сивку, которая за ночь отдохнула и приветливым ржанием встретила хозяина, легко взобрался на нее и верхом отправился на поиски марийского поселения. Дорога была ему знакома, шла вниз, накануне как раз по ней они поднимались. Лошадь бежала легко, местами так быстро, что приходилось сдерживать ее прыть. Выехав с оврага, он, как подучил его вчера Егор, перемахнул через широкую проезжую дорогу и стал подниматься вверх по проселочной дорожке. Лошадь замедлила шаги. С правой стороны чернел лес. Ветер вдруг донес то ли грибной запах, то ли гнили, а может быть, и оба запаха вместе. Справа начинался лес. Гулкий шум речки послышался слева из оврага, и Михаил повеселел, чувствуя, что едет правильно. Скоро показалась деревня. Навстречу шло небольшое стадо разномастных коров, подгоняемое кнутом мальчишки – пастушонка, которым он искусно владел и издавал резкие выстрелы, загоняя в стадо непослушных буренок. Деревня Еланчак, как заметил Михаил, не была богатой и большой. Единственная улица беспорядочно петляла вдоль оврага, местами спускаясь близко к воде. Навстречу плелся седобородый, небольшого роста мариец, одетый в холщовую рубаху и штаны. Он щурился подслеповатыми глазами от ярких солнечных лучей и, чтобы узнать незнакомца, поднес лодочкой суховатую руку к надбровию. Михаил остановил лошадь, поздоровался со стариком по-русски, на что тот что-то буркнул по – марийски. Тогда Михаил знаками показал, что он ищет большого начальника, и при этом высоко воздел руки и, приложив руку к сердцу, сделал небольшой поклон, дескать, уважаемого человека ищет. Старик понял или нет, но махнул рукой вперед. Юноша подумал, что староста по всем житейским правилам должен жить в самом большом доме. Обычно народ выбирает главой богатого, уважаемого человека, чтобы он мог не только властно управлять послушной общиной, но и не теряться при высоком начальстве, уметь держаться с достоинством. И действительно, не проехал и десяток домов, как заметил высокий дом, окруженный глухим забором, за которым слышался сердитый лай цепной собаки. Михаил спешился, привязал лошадь к столбу, негромко постучал в ворота, поставленные из добротных дубовых досок. На стук вышел приземистый рыжий мариец с хитроватыми глазками, одетый в темный матерчатый кафтан, под которым виднелась длиннополая белая рубаха, вышитая марийским узором. Бросалась в глаза мощь его живота, гладкость и излишняя полнота тела. Посмотрев на незнакомца ясными немигающими глазами, он с достоинством спросил по-русски:

– Что привело тебя в такую рань в наш темный уголок? Откуда родом?

Желая сделать хозяину приятное, гость ответил:

– Богато живете. Места у вас красивые, благодатные,– и добавил:– Сам я издалека прибыл, из Казанской губернии. Ищу, где бы навсегда осесть так, чтобы прирасти к земле и чтобы мои дети здесь выросли.

– Так, так. Слышали мы, что вчера новый обоз с мужиками прибыл. Где же остановились? Кто такие: земледельцы или чем иным хотите заняться?

– Да, верно, я с теми переселенцами прибыл. Приютили нас жители из соседней деревни Новотроевки. Вот, разбираются с местными законами, правилами, обустраиваются. На земле хотят осесть. А я хочу отдельно жить, на хуторе. Умею водяные мельницы строить. Я слышал, у вас пустующие земли есть, и вода есть, чтобы мельница работала, но с деньгами на покупку земли у меня туговато. Говорят, что вы можете землицы отдать в аренду. Я хотел бы осесть не в самой деревне, а ближе к оврагу. Когда поставлю мельницу, за это согласен для вашей деревни молоть зерно целый год по льготной цене, как говорится, за добро готов услужить вам.

– Староста почесал затылок, с минуту помолчал, обдумывая услышанное, и пригласил Михаила в дом, сказав, что важные дела на ходу не решаются. По чистоте, по убранству комнат Михаил еще раз убедился, что хозяин живет с многочисленной семьей в большом достатке. На полатях спали дети, а престарелые родители копошились в передней комнате. Пока обсуждали условия аренды, расторопная улыбчивая жена старосты, привычная к приходу посетителей, поставила самовар на стол, принесла нехитрую еду, но Михаил, хотя и был голоден, вежливо отказался от угощения, сказав, что не терпится скорее увидеть и выбрать место по своему плану. Скоро пришли к согласию, что для строительства мельницы пусть Михаил выберет себе любое удобное место, ему виднее, где сможет поставить мельницу. Сельчане будут рады, что не придется им ездить на дальние мельницы, даже плату за аренду не будут брать, а вот молоть зерно жители деревни будут по самой низкой цене. За дерево из ближнего леса, которое нужно будет для дела, придется ему платить. Михаила устраивала такая цена, и мариец повел парня к реке, куда вела узенькая тропинка. По ней жители деревни спускались за водой к бьющим из оврагов родникам, а бабы полоскали в холодной воде, от которой руки коченели, вымоченное в настое золы белье. Михаил залюбовался местностью. Тишина и покой радовали сердце. Внизу меж крутых берегов резво бежала мелководная речушка с быстрым течением, на дне ее играли переливами разноцветные отшлифованные водой камушки, меж которыми мелькали небольшие рыбешки. Близко застрекотал кузнечик, оранжевый шмель с жужжанием носился по кругу, сел на травинку и притих на мгновение. Издалека донеслось чистое звонкое пение какой-то птицы. Прохладный ветерок покачивал растения и кустарники. В синем небе поднималось ясное солнце, доносился запах полыни, пригретой его ранними лучами. Долго присматривался будущий мельник к местности, любуясь чистотой и покоем. Боялся прогадать, но в конце концов надумал встать к месту самого бурного течения. Решил, что здесь можно запрудить речку, получится хорошая плотина. А чуть ниже деревни на ровной площадке у пологого спуска у него будет жилье. Староста одобрил его решение. Тут же они договорились назавтра съездить в волость и закрепить на бумаге их договор об аренде. После ухода старосты Михаил еще долго мерил участок, прикидывал, где лучше поставить жилье, как обустроить плотину. Волновался, что времени осталось мало до зимы. Вернулся в деревню к вечеру. Лукерья с нетерпением поджидала его у ворот. Сын успокоил, коротко рассказав, что все устроил. Мать поспешила, желая накормить сына, к своим запасам. Дарья гремела на кухне ухватами, посудой, готовя ужин. Стол был накрыт ради гостей праздничной скатертью с портретами царя и царицы. Лукерья помогала расставлять чашки с жареной рыбой, кровяной колбасой, мелко нарезанными кусочками сала. Посередине стола красовался квадратный графин с синим цветочком на боку. Тут пришел с работы Егор, увидев накрытый стол, сказал оживленно:

– Ну, мать, поторапливайся с угощением, чувствую, с хорошей новостью прибыл наш гость. Не худо бы это обмыть, – и присел к столу.

– Сам не ожидал, что так удачно все выйдет,– с улыбкой ответил Михаил.

Выпили, закусили, и потек за столом разговор. Довольный арендатор рассказал, как устроилось дело. Мать не вмешивалась в разговор, только изредка задавала волнующие ее вопросы о том, где будут жить, куда поместить живность, привезенную с родины. Егор поспешил успокоить гостью, сказал, что они могут жить у них сколько угодно, да и его матери будет Лукерья подругой. Вместе легче пережить и радость и горе. А живности не так уж и много у них, перезимует в их сарае. А уж как Сивке рад был Егор! Теперь не надо будет кланяться соседям, выпрашивая у них поминутно тягловую силу. А Михаил был рад тому, что у него появился верный друг. Но сам уже решил, что на шее новых друзей недолго будет сидеть, к зиме непременно переедет в свое жилье.

Выправив документы на аренду земли, Михаил стал первым делом рыть на поляне землянку, где они смогли бы перезимовать с матерью и братом. Дело спорилось. Он чувствовал в себе юношескую силу, крепкую уверенность в том, что еще станет жить не хуже других, а может, и лучше. Иногда вечерами приезжал верхом на соседской лошади Егор, и дело спорилось пуще прежнего. Самая тяжелая работа при этом была – вырыть глубокую яму, чтобы можно было стоять в полный рост, и широкую, чтобы было не тесно. На это ушла целая неделя. Лукерья и тут оказалась большим знатоком этого дела. Она учила:

– Мой дед строил такую землянку в Сибири, куда он вместе с двумя братьями поехал искать богатые земли для житья. Ну, не успели вернуться домой до морозов, пришлось им там зимовать. Так он рассказывал, что у них в землянке было две комнаты: одна два на два аршина, вторая два на три. Посередине стояла печка глиняная с трубой, которая через потолочное покрытие выходила наружу. Глубину ямы они выкопали в рост самого высокого брата, с небольшим запасом.

– А место -то нашли, где мечтали жить?– спросил Егор.

– Нет, не прижились они там. В тот год там холера стала всю округу косить, и дед решил , пока жив, вернуться домой. Говорил, что там хорошо, где нас нет.

Когда вырыли землянку, посередине поставили столбцы и на них положили дубовые лаги, а пласты дерна и земли послужили крышей. Не забыли поверх стенки оставить проем для солнечных лучей и света. Стены обшили плетенкой из ивовых прутьев. Лукерья все обмазала жидкой глиной, которая выровняла стены и хорошо держала тепло. Пол тоже обмазала глиной и постелила солому. Ее время от времени можно было менять. Лукерья еще набросала на солому связанные из овечьей шерсти половики, а возле постелей – овечьи шкуры. Землянка обошлась недорого, стала очень экономным жильем. Ее можно было использовать летом как погреб для хранения быстро портящихся продуктов. Когда через неделю землянка была готова, Михаил съездил на Сивке в лес, нарубил несколько дубов для наката, соорудил печурку, наладил дверь, и вовремя: резко похолодало, подули северные ветра, принося попеременно то холодный дождь, то снег, а потом выпал такой густой слой снега, что уже больше не таял, выходит, лег на всю зиму. Пришла зима, холодная, с буранами, вьюгами, большими морозами, устраивая крестьянину небольшой передых до весенних работ. Наконец и Лукерья с Иваном с радостью перебрались в готовую землянку. Как бы хорошо не было в гостях, дома, даже в таком бедном и невзрачном, как у них, намного лучше. Только вот от блох ночью не было покоя. Видать, эту ненасытную тварь с одеждой или постелью завезли. Лукерья пучками закладывала в постель полынь, мелкую ромашку – плохо действовало. Скинув одеяло, садились средь ночи, искусанные, чесались. Пришлось на пару дней, оставив дверь раскрытой, перебраться к другу Егору. И хорошо – все блохи вымерзли.

Успел Михаил поставить и небольшую сараюшку для кобылы Сивки, которая вот-вот ожеребится. Нашлось здесь место и для телки с овцами, а пару гусей и пяток кур они поместили в клетушке землянки. Для собаки Нюрки была готова будка, сбитая из горбылей. Договорился Михаил и насчет покупки сена с местными крестьянами. Еды на первое время должно хватить: не зря они еще у себя на родине заготовили впрок и соленого и вяленого мяса, картошки, овощей, а пока Михаил долбил землянку и пока были теплые дни, Лукерья собирала в лесу грибы, плоды, орехи, какие – то знакомые ей коренья и травы. Все это очень пригодилось зимой, долгой и ненастной. Многие марийцы, узнав о знахарстве Лукерьи, стали приходить к ней за помощью. Однажды ночью ее позвали в дом молодого марийца, который, охотясь в лесу, напоролся на сук и разодрал руку. Лукерья, увидев распухшую распоротую руку, ужаснулась, но виду не подала, только попросила принести конских волос и горячую воду и всех удалила с избы.

– Колдовать, наверно, будет, – сказала старуха- мать.

– Пускай колдует, лишь бы рука не пропала,– плакала жена.

Через некоторое время Лукерья вышла, сказав, чтоб не беспокоили бедолагу, пусть поспит, что она через три дня еще зайдет к ним. Придя в обещанный день, она сняла повязку с руки больного, и родные увидели, что рана затянулась, осталось только большое багровое пятно, из которого торчал пучок конских волос толщиной с карандаш.

– Ну, что ты рот разинула?– обратилась Лукерья к молодой женщине.– Неси кипяченую воду.

И когда та принесла, приказала:

– 

Лей на рану. Так, так, хорошо, гною немного осталось, совсем не то, что раньше,– проговаривала Лукерья, промывая рану. Она осторожно промыла затягивающуюся рану, затем вынула один волос, торчащий из раны, промыла его и вставила обратно. Видя недоуменные взгляды, сказала:

– Если не вложить волос, снаружи рана затянется, а внутри будет гнить. Значит, долго не заживет, образуется язва. Волос помогает удалять гной.

Когда все волосинки были вымыты и вставлены обратно, Лукерья посыпала ранку каким-то порошком.

– 

А это порошок из сушеных листьев подорожника, хорошо заживляет рану.

Мужик скоро поправился, и авторитет Лукерьи, как знахарки, вырос еще больше. Теперь к ее помощи прибегали многие в округе и обращались по отчеству – Лукерья Егоровна. Лишь один местный колдун был недоволен и говорил о ней плохо. Приезжая знахарка перебивала подношения, которые он требовал после проведения ритуала колдовства над больными или теми, кто хотел отвести беду и стать счастливым и богатым. Теперь крестьяне чаще прибегали к помощи Лукерьи, потому что от ее лечения видели толк, а колдун только пугал и говорил злые слова. Про колдуна хорошо сказала мать того марийца, руку которого Лукерья вылечила без колдовства и богатых приношений не требовала:

– 

Этого колдуна самого лечить надо, особенно его душу. Так уж устроена жизнь: у кого-то душа – облачко света, у кого-то – черная яма. Наш колдун из той ямы. Бойтесь его.

Но не всегда травы Лукерьи могли помочь слабым и больным. Она была бессильна там, где жизнь в душе больного едва теплилась. Народ марийский жил очень бедно. Многие грамоту не разумели и в трудных случаях прибегали к помощи колдунов и знахарей. Вот и сегодня Михаил, увидев, как мать стоит в избе в своем выходном платье, спросил:

– 

Опять к кому – то в гости собралась?

– 

Да нет, только пришла.

– 

Далеко ли ходила?

– Роды принимала, тяжелые были роды. К одному пойдешь – по дороге другие уж поджидают, просят: этот ногу подвернул, у того ребенка сглазили, у третьего жена рожает. А кто поможет? Все зовут: Лукерья! Лукерья! Помоги!

– И где уже сегодня успела побывать?

– 

Да в Новотроевке вывихи и ушибы лечила. Мужик с базара ехал, пьян был, залетел в овраг, ногу повредил. А потом зазвали к Ивановым. Хозяин сильно занемог после того, как в прорубь провалился. Чудом успел выбраться.Коня с санями потопил, а сам спасся, боги помогли. Его притирками и мазями лечила. Докторов нет, все на меня надеются.

– 

Тебя тут не зря колдуньей зовут, не верят в твои притирки, думают, колдовством спасаешь.

– 

А пускай думают, что хотят, лишь бы помогало. Я привыкла.

Позвали как-то Лукерью в дом одного старика – марийца. Дом – то нельзя было назвать домом: вросшее наполовину в землю строение напоминало больше курятник. Сквозь малое окошко едва проникал тусклый свет, и от этого избушка становилась как будто еще холоднее. Хочешь увидеть солнце – иди во двор. В темном углу на топчане под рваной дерюгой лежал старик Мирген, всеми забытый и покинутый, и дрожал от холода и недуга, ждал, когда кто-то из соседей вспомнит и подаст кусок хлеба и кружку воды. Вот уже два месяца не выходил старик во двор: ноги распухли и не слушались, в груди стояла боль, кашель душил. Лицо у Миргена было широкое, скуластое, прозрачная кожа отливалась желтизной, раскосые глаза смотрели так, будто не осталось у него никакого интереса к жизни. Жена его давно умерла, когда всех валил тиф, единственный сын бродил по свету в поисках пропитания, нанимаясь к богатеям, а невестка умерла еще при родах. Раньше хоть сын поддерживал, шевелил его, но и он потерялся где-то в городе. Вот и прошла жизнь, а видел ли радость? Мало ли работал, а что получил? Месяцами ходил в извозе, перевозил хозяйские товары с места на место, а получал гроши, чтоб только с голоду семья не пухла. Однажды в метель так заплутал, что пришлось всю ночь стоять в сугробах, там и получил свою болезнь. Еще и денег с него вычел хозяин за то, что не вовремя доставил товар, упустил выгодное время. После этого и слег Мирген. Сердобольная соседка привела к нему Лукерью, надеясь, что ворожея поставит его на ноги, обещала за услуги отдать ей двух курочек, копошившихся в клети. Но не всесильна Лукерья, ничем помочь не смогла. Отдал старик богу душу, а похоронили его на средства общины. Да, мало чем отличалась жизнь и на новом месте, и здесь народом погоняли голод и нужда.

Будни и праздники

Вот повеяло зимней свежестью, понесло снегом и морозами. Долгая зима скукой донимала. По праздникам, заскучав от одиночества и безделья, Михаил навещал своего друга Егора. Обычно молодежь собиралась на посиделки, каждый раз по очереди выбирая просторную избу, где можно было устроить игры, пляски. На этот раз собрались у торговца углем Лаврентия, у которого две взрослые дочери уже заневестились. Родители, чтобы не смущать молодежь, ушли к соседям. Девчата пришли с рукоделием, парни приносили угощенье, гостинцы. Когда два друга явились туда, было шумно, жарко, звучала гармонь, веселая, с переливами. Девушки, побросав свое рукоделье, пустились в игры и пляс, задорно поглядывая на парней, которые с удовольствием их подхватывали. К стенам жались те, кому не нашлось пары или кто в первый раз попал на игры и еще не осмелел. Потом молодежь под смешки и хохот, подзадоривая скромниц, разбилась на пары, и началась чувашская пляска – ручеек. Самое притягательное здесь было то, что можно было прикоснуться руками к своей избраннице, посмотреть открыто в глаза, сказать взглядом незаметно для других о своих чувствах. Часто самые крепкие чувства рождались именно во время танца. Так случилось и с Михаилом. Он взглядом выхватил девушку, скромно сидевшую у окна, протянул руку, приглашая в пару. Девчушка была небольшого роста, миловидная, светловолосая , с карими глазками и вздернутым вверх аккуратным носиком. Видно, что она в первый раз вышла на круг и от этого смущалась, краснела, щеки ее горели огнем. Она боялась смотреть на своего напарника, который был намного старше ее и вел уверенно и смело. Когда стихли веселые наигрыши гармони, девчата гурьбой бросились к своим местам, а парни стали разносить угощенье. Михаил прямо подошел к своей знакомой, протянул ей в ладони орешки и леденцы и этим вызвал еще большее смущение девчушки. Подруги тоже похихикивали над ее неопытностью, а сидевшая рядом девица, подтолкнув ее плечом, прошептала ей в ухо:

– 

Ты ему, видать, сильно глянулась. А он-то какой удалец! Будь смелее, не смущайся.

В это время Михаил расспрашивал Егора:

– 

Чья это девушка? Сколько раз здесь бываю, ни разу ее не видел. Дружит с кем или

уже успела

кого-либо приворожить?

– 

Что ты! Она, думаю, первый раз вышла на взрослые посиделки, раньше ее я на взрослых игрищах не встречал. Да это Агафья, дочь Ивана Петрова, они тут через два дома от меня живут. Смотри – ка, недавно еще она играла с ребятней в куклы, а тут, гляди, уже вроде бы и не дитя. Когда она успела вырасти и заневеститься?– удивился Егор, окинув взглядом миловидную девчушку.

– 

Ты мне лучше скажи, кто такие Петровы? Откуда они родом и чем занимаются?– и, заметив по озорным глазам Егора, что выдал свой неподдельный интерес к девице, решил открыться другу.– Понимаешь, чем-то она меня задела, взволновала. Потянуло меня к ней, как будто родную душу почувствовал. Первый раз со мной такое.

– 

Не торопись, друг. Иван Петров знает себе цену и не выдаст свою дочь за первого попавшегося. Не бедствует, хотя семья и большая. Нанялся сторожить лес местного купца, тем и живет. Много скота не имеет, но есть у него небольшая пасека, в лесу держит. Медом торгует. Только вот землей не разжился, маловаты его угодья. А в утешение тебе скажу, что приехал он из тех же краев, что и мы, лет десять тому назад. Только вначале

устроился было

в соседней деревне, но через пару лет к нам перебрался. Говорят, с кем-то из деревенских богачей там не поделил то ли земли, то ли леса. Характер у него не из легких. А дочка – то как похорошела! – с улыбкой шепнул Егор.

Когда молодежь стала расходиться, Михаил вышел следом за Агафьей и ее подругой, догнал их за воротами, попытался завязать разговор, но девчушки, заливаясь смехом, кинулись бежать и скрылись за воротами, как он догадался, дома Петровых. С этого вечера Михаил начал с нетерпением ждать следующей встречи, и она долго не заставила себя ждать. Приближался престольный праздник деревни – массовые гулянья с приглашением родных и знакомых. В этот день зазорно считалось не принять в доме гостей. Даже самые бедные тянулись изо всех сил, чтобы запастись к празднику и едой, и выпивкой.

Праздник начинался в церкви с молебна ради благодаренья богу за благополучие. Отец Василий, ожидая гостей, прибывавших на лошадях друг за другом, не спешил открывать богослужение, стоял в окружении дьякона, псаломщика и церковного старосты. Большое скопление народа обещало богатый кружечный сбор. После часового стояния службы все чинно разошлись по домам, зазывая гостей, угощали: кто победнее – вонючей самогонкой или пивом домашней заготовки, а в семьях с достатком ставили бутыли, четверти, графины с водочкой из монополии. Парни с гиканьем и свистом катали разряженных девиц на санях и кошевках из конца в конец деревни. Крепкие копыта троек секли гладкую снежную дорогу. Лихо наигрывали тальянки, веселя сердца крестьян.

Михаил с Лукерьей были приглашены в дом Егора. Михаил прибыл в деревню на лошади, запряженной в нарядные сани, предвкушая веселые встречи. После обильного застолья молодежь поехала кататься. По дороге подбирали девушек и парней, не успевших попасть в повозки. На повороте к площади Михаил заметил группу девушек, которые ждали удобного случая, чтобы запрыгнуть к кому-нибудь в сани, лихо подкатил к ним и крикнул:

– 

Садись, кто самая первая и смелая!

Две подружки, заливаясь смехом, успели прыгнуть в повозку. Егор подхватил их, притянул к себе. У Михаила часто забилось сердце: в одной из них он узнал Агафью, нарядную, разрумянившуюся, с горящими веселыми глазками. Егор подтолкнул девчушку к Михаилу, освободив место рядом с ним. Бросив на него взор, девушка признала в нем парня, с которым плясала на осенней вечеринке, зарделась, засмущалась. Волнение передалось и парню, и некоторое время они ехали молча, а пара сзади них о чем-то оживленно переговаривалась и не переставала хохотать. После круга катания Михаил не остановил бег лошади и даже погнал быстрее, чтобы девушки не успели спрыгнуть возле дома. Он старался завести разговор, уговорить Агафью выйти вечером на свидание, встретиться где-нибудь в укромном месте. Девушка слушала, посмеиваясь, но не сказала ни слова, а только улыбнулась и бросила на парня лукавый взгляд, из чего он понял, что она придет на встречу. Егор понимал чувства друга, только спросил:

– 

Ты на самом деле хочешь этой встречи, по – серьезному, не для баловства? Не пугает, что молода? У нее еще и молоко на губах не обсохло.

На что Михаил твердо объявил:

– 

Скрывать не буду – нравится она мне. Встретиться бы, поговорить с ней, узнать, что обо мне думает. А что молода… Так это еще лучше, не успеет разбаловаться, а то начнут парни виться вокруг да сбивать с толку. Смотри, какая ладная! Никому не дам ее отбить. Увидишь, женой мне

станет,– горячился Михаил.

– 

Ну, коль серьезно и так она тебе понравилась, помогу тебе,– и протянул другу ключ.– Это от клети, там можешь с ней встретиться наедине. Только смотри, осторожнее, а то у нее братья ух какие серьезные!

Вечером Егор подговорил свою подругу Елену вызвать Агафью под каким-нибудь предлогом на улицу. Но, видно, родители держали дочку в строгости. Девушка так и не появилась, хотя еще долгий час Михаил топтался перед воротами Егора. Уезжая, он услышал какой-то шум возле пруда, завернул из любопытства на разнобойные голоса и с досадой понял: подвыпившие мужики развлекаются в кулачном бою. Каждый раз под конец праздника устраивались свирепые драки. Мужики, в большинстве молодежь, бились, пока не свалят противника или не пустят кровь. А ведь целый год ждали этого праздничного дня как чуда, шили новые наряды, запасали припасы, готовили угощенья, зазывали в гости приятелей и родственников. Сами себе казались красивыми, богатыми. Но как только выпьют, так откуда-то появлялась злоба, вспыхивали по пустякам ссоры и обиды, переходившие в жестокие бои. Все праздничное настроение изгадят, лучшую одежду порвут, выпачкают в крови, грязи, а утром и не вспомнят, по какой причине. А просто так – кровь пустить, злость сорвать, свою силу показать, а потом похваляться, кто кого победил. Как ненавидел Михаил это убожество, как упорно хотел выбраться из этой бедняцкой грязи.

Прошло несколько дней, а у парня из головы не уходила мысль о свидании. И как-то в морозный день он решил увидеться с другом, посоветоваться кое о чем. Сев на свою верную лошадку, погнал ее в Новотроевку. Проезжая мимо озера, заметил, что на его берегу собрались девчата отбеливать холстину. Расстелив на чистом снегу, кидали снег на холстину и пестами, толкушками били, топтали чистыми валенками. Невысокая сгорбленная старуха в теплом сером платке суетилась вокруг санок – складывала готовые куски. Внезапно Михаила охватило волнение: и Агафья среди них. Та беззаботно смеялась чему-то, показывая влажно блестевшие зубы, поправляя выбившиеся из-под платка косы. Михаил натянул поводья, остановился у проруби, спросил с напускным безразличием:

– 

Красавицы, пропустите молодца, коня хочу напоить!

– 

Слезай с лошади и напои, а то, может, нас боишься?– крикнула одна из девушек смело, в больших глазах блеснули озорные искорки.

– 

Чего мне вас бояться? В первый раз, что ли, красавиц встречаю? Я и на коне могу напоить, – отнекивался парень, а сам поглядывал на Агафью, которая, заметив

его, вдруг

вспыхнула, раскраснелась.

– 

А ты слезай,– говорила озорница, хватая лошадь за узду, а в это время другая повисла на поводьях, и подруга вдруг неожиданно сдернула парня на снег. Все под веселый хохот стали закидывать парня снегом, толкали под шапку, за шиворот, намыливали лицо.

– 

Ах, вот вы как!– как бы обиделся Михаил.– Теперь я разделаюсь с вами! А с тобой, насмешница, в первую очередь.

Вырвавшись из рук озорниц, стал гоняться за ними и бросать в сугроб, а сам подбирался к Агафье, которая стояла в сторонке и посмеивалась. Девчата с визгом разбежались. Подбежав к Агафье, парень сильными руками обхватил ее, легко поднял, прижал к себе, как бы собираясь бросить и ее в сугроб, но не вытерпел, поцеловал так сильно, что платок упал с ее головы. Агафья отталкивала, била его руками – но все для того, чтобы люди поверили: вины ее нет в этом, это просто игра:

– 

Да отпусти же, кому говорю?

– 

Не отпущу. Испугалась небось?– заглядывал он в ее глаза, довольно посмеиваясь.

– 

Как не испугаться? Навалился как медведь, – жаловалась, отодвигаясь от него.– Да ты что меня держишь? Сейчас же отпусти!

Ему страсть как хотелось целовать и целовать ее, но, испугавшись своего желания, разжал объятия, и девушка бросилась бежать, поминутно оглядываясь, в сторону подружек, а те только и знали, что похохатывали над ними. Михаил, неожиданно для себя, вслед крикнул:

– 

На святки сватать приеду!

Агафью подружки встретили со смехом:

– 

Что – то ты не очень вырывалась из его лап. Понравилось?

– 

Да вывернешься от такого! Руки как клещи, – оправдывалась Агафья.

– 

Будет вам, бездельницы! Раскудахтались! Работа стоит, – прервал девичью веселую перепалку скрипучий голос бабушки.

И тут же тупо и мерно застучали песты, колотя холстину.

Возвращаясь, Михаил пустил лошадь в намет. Мысли бродили там, где поцеловал любимую. Твердо решил: пора жениться, и в этот же вечер сообщил свое решение матери:

– 

–Матушка, я женюсь! Такую девчонку нашел! Подбирай сватов!

– 

Мать обрадовалась:

– 

Наконец-то! Я уж думала, что и внуков никогда не дождусь. А сватов к кому пошлем? На ком это ты надумал жениться? Не бездельница какая, подойдет ли для семейной жизни?

– 

Лишь бы мы подошли для ее семьи. Сватать поедем – как бы не выгнали в шею, – задумчиво проговорил Михаил.

– 

Что ты, сынок!– заволновалась мать.– С кем решил – то породниться? Кто ее родители?

– 

Такие же переселенцы, как и мы, с наших краев, только давно уж здесь живут. Нельзя сказать, что богаты, но живут в достатке. И не это главное. Говорят, очень уж неуживчив ее отец, неуступчив, спесив, что вздумается, то и сделает.

– 

А дочка? Вдруг в отца пойдет. Не поторопился ты с выбором?– всполошилась мать.

– 

Нет, она совсем не в отца, как говорит твоя подружка Дарья, больше в мать, и скромница, и работящая. И мне она очень по душе, – признался Михаил.

Помолчав, Лукерья сказала:

– 

Ты совсем как твой отец: когда один раз меня увидел, тут же сватов прислал…Не торопишься?– и, видя, что до сына не доходят ее слова, продолжила: – Ладно, согласна. Мой совет: если сомневаешься, что родители не дадут согласия, то выкради ее. У нас издревле принято было красть невест. Таких парней еще и хвалили: украл – значит, силен и смел. Может, без поклонов выкрадешь ее, и все?

– 

Нет, прошли те темные времена, когда силой уводили девушек. Я не хочу жить по старинке, терять достоинство, вести себя, как вор. По – новому хочу жить, по любви и согласию жениться.

– 

Ладно, делай, как хочешь. Ты у меня умный сын, и в приходской школе был первым учеником. Сватать

– так

сватать, даю тебе мое материнское благословение. Наконец-то дождусь радости в доме!– суетилась мать.– В свахи позовем Дарью, коли она их хорошо знает, согласен?

Решили, что на святках будет самое время посвататься.

Между тем в доме Агафьи разразился скандал. Сестра ее Пелагея, которая была в тот памятный день вместе с бабушкой у озера, не утерпела, проговорилась матери о том, что Агафью, то ли в шутку, то ли намеренно, целовал какой-то парень, и все смеялись. Акилина побледнела, накинулась на свекровь:

– 

Ну, расскажи, что там произошло? Куда ты смотрела?

– 

Твоя дочь, ты и сторожи ее. А я ничего не заметила. Играли ребята, – резонно ответила старуха.– Смотри, не сболтни мужу, колотушек не наберетесь, – добавила, жалея сноху.

Акилина задумалась: неужто дочка успела вырасти? Какие женихи? Еще старшие два брата ходят в холостяках. Старшую дочь Матрену недавно увезли в дом жениха, вот-вот свадьба, а тут нате! Потом успокоилась: мало ли что бывает в молодости? Поиграли, и ладно, лишь бы плохая молва по деревне не пошла. Но, видно, ошиблась.

На рождество Осиины снарядили сватов. Согласились быть сватами хороший знакомый Ивана Антип Федоров и расторопная круглолицая говорунья Дарья, мать Егора. Перед сватовством Лукерья долго молилась, шептала заветные слова, клала поклоны перед своим идолом. Михаил волновался, казалось, был не совсем уверен в своей задумке.

Семья Петровых в этот день была в сборе. Несмотря на праздник, все были чем-то заняты. Глава семьи не любил праздного времяпровождения и всех приучил к этому. Сам сидел возле порога и гнул распаренную дугу, готовился к весенним работам. Жена пряла, сидя у окна, Агафья на кухне чистила медный самовар. Только старших братьев дома не оказалось: они поехали на делянку, чтобы спилить пару дубов для хозяйственных работ. Другая дочь отпросилась рукодельничать у подружки. Младшенькие, Евдокия и Пелагея, тихо играли с тряпичными куклами в замужество. Визит сватов стал полной неожиданностью для семьи. Услышав звон колокольчика, Акилина прильнула к окну, увидела, что лошади, украшенные лентами, остановились возле их ворот, и сразу все поняла, выронила веретено, побледнела. Агафья, взглянув на мать и вспомнив обещание Михаила прислать на святки сватов, бросила тряпку и кинулась в переднюю комнату, спряталась за занавеской. Отец, услышав неистовый лай цепной собаки, потом шаги в сенях, приподнялся со скамьи, бросил жене:

– 

Черти гостей принесли, не иначе!

Войдя в избу, сваты перекрестились на передний угол, поздоровались и, не ожидая приглашения, сели на лавку, а Михаил остался стоять у порога. По праздничной одежде гостей, украшенных алыми бантами, хозяин догадался о цели их визита, бросил из-под насупленных бровей недовольный взгляд на жену, растерянно топтавшуюся у стола, буркнул:

– 

С чем пожаловали?

– 

Дарья, набравшись смелости, быстро затараторила:

– 

Ваш товар, наш купец, Иван Николаевич! У вас красна девица, у нас добрый молодец Михаил Фадеич. Вот он стоит, кланяется вам и спрашивает, не выдадите ли замуж вашу красавицу – дочку Агафьюшку за него?

– 

Рано нашей дочери о женихах думать,– бросил Иван, ощупав цепким взглядом жениха.– Да и жениха я не припомню кто, вижу впервые. Кто такой будет?

– 

Что ты, Иван Николаевич! Уже семнадцатый год пошел вашей дочке, в самый раз…А жених какой разумный да работящий, грамоте обучен, таких поискать! И не чужой вам человек, земляк ваш, прибыл с матерью в прошлом году из тех краев, что и вы. Помните, у нас они вначале остановились?

– 

Ну, как не помнить, помним, не раз с Лукерьей беседу вели,– прибилась к разговору мать Агафьи. Муж сверкнул глазами на жену, дескать, не лезь вперед, строго ответил:

– 

То-то и оно, жили у вас… А теперь где? Слышал я, в землянке живете? Что, моя дочь без роду, племени, чтобы отдавать за бедняка? Вот когда будет куда ее повести, а не в холодную землянку, тогда и присылайте сватов. Нет моего согласия, – решительно отрезал хозяин.

Сваты уехали несолоно хлебавши.

Зима пролетела незаметно. Осины постепенно освоились в новой жизни, подружились с марийцами. В долгие зимние вечера, скупясь на керосин, приучили себя ложиться спать рано, с первыми сумерками. Иногда Лукерья уходила к соседке Непис прясть пряжу или вязать теплые носки, варежки при свечке, вести незатейливую беседу. Тогда и стала понимать чужую речь, сама освоила немало марийских слов. Михаил почти каждый вечер спешил в Новотроевку в надежде встретить Агафью или посидеть в кругу молодежи на посиделках, поговорить с друзьями, которых у него здесь завелось немало. Однажды, приехав запоздало, зашел к Егору и от его матери узнал, что тот, не дождавшись друга, ушел к Гавриловым, в доме которых собиралась повеселиться деревенская молодежь. Михаил поспешил туда. Зайдя в шумный дом, наполненный задорным смехом девчат, с порога выхватил глазами из ближнего круга девушек, занятых рукоделием и тайными разговорами, знакомую фигуру Агафьи. Она, радостно поблескивая глазами, слушала болтовню подружек, время от времени вставляя в их беседу свои замечания. Увидев вошедшего парня, девушки на минуту примолкли, затем тут же бросили лукавые взгляды на Агафью. Кто-то хмыкнул, кто-то заулыбался, а подружка Елена, сидевшая рядом с ней, отодвинулась, освобождая место жениху. Агафья зарделась до самых волос и смущенно потупила глаза, но губы улыбались. Ни разу не видел ее Михаил с непокрытой головой, а тут она сидела простоволосая, коса у нее шириной в ладонь, волнистая, с золотым отливом. Когда она метнула на него быстрый взгляд, он поразился ее глазам: карие, в густых темных ресницах, они играли, как ключевая вода на солнце. Одета была Агафья в коричневое платье с синими каемками, видно, сшитое руками матери из тонкой льняной ткани. Когда глаза их встретились, Ивана обдало сладким жаром, сердце забилось часто. Весь этот вечер Михаил и Агафья после игр садились рядом, незаметно от других, как им казалось, брались за руки, и от этого были счастливы и ничего не замечали. После вечера он проводил ее домой. Перед воротами Михаил попытался обнять ее, но она несильно отвела его руку и, как бы сердясь, спросила:

– 

Не торопись. Разве я обещала выйти за тебя замуж, что руки распускаешь? А может, посмеяться решил надо мной?

– 

Он стал оправдываться:

– 

И в мыслях не было, что ты! Жизнь теперь без тебя не жизнь. Выходи за меня замуж. Хочешь, прямо сейчас увезу? А потом и свадьбу сыграем.

– 

Как же без согласия родителей? Ты хочешь, чтобы тебя братья мои прибили, а меня покалечили? Нет, подождем еще.

– 

Жди не жди, твой отец никогда не отдаст тебя замуж за меня. У него, наверное, другие планы – найти тебе мужа позавиднее. Если любишь меня, соглашайся, увезу, ни на минуту не задумаюсь,– горячился парень.

– 

Не настаивай, не хочу без согласия родителей,– твердо объявила Агафья, но, желая смягчить свой отказ, прижалась к нему и, заглядывая в глаза, спросила:

– 

А правда, я тебе сильно нравлюсь?

– 

Так нравишься, что, как тебя увижу, внутри все переворачивается и дышать трудно. Веришь?

– 

Верю, конечно. И у меня так.

– 

А сколько еще ждать нам своего счастья? Ждать меня будешь, никому не обещаешь выйти замуж?

– 

Улыбнувшись лукаво, Агафья ответила:

– 

Обещаю. Если недолго, подожду.

– 

До пасхи подождешь? Дай обещание.

– 

Вот залог моего обещания!– и протянула ему вышитый платочек.

Но и после второй попытки договориться с родителями Агафьи ничего не получилось, опять сваты уехали ни с чем. Тогда Михаил уговорил любимую бежать из родительского дома тайно. Ради любви пришлось отказаться от своей мечты жениться по новым правилам. Агафья же, не раздумывая, согласилась на побег из родительского дома. Она с первых же минут их встречи поняла, что он ее судьба, всем сердцем полюбила его. Прямо после пасхи, когда зажурчали ручьи, трава зазеленела и, строя свои гнезда, запели птички, темной ночью Михаил увез Агафью к себе, которая, когда в доме все уснули, прыгнула в его сильные руки прямо из окна в том, в чем стояла, прихватив с собой лишь небольшой узелок с одеждой. Перед этим Михаил предупредил мать, что этой ночью он привезет в дом невестку. Лукерья немножко погорячилась, дескать, так она и говорила ему, а он не послушался, отверг старинный обычай, но, видя, что сын и без того нервничает и сердится, благословила его и стала готовиться к приему молодушки.

На другое утро Агафья заплела две косы, повязала голову платком, и с этого началась ее замужняя будничная жизнь. Свекровь исподволь наблюдала за ней, замечала ее промахи, но не отчитывала строго, по пустякам, как было принято в деревне относиться к молодухам, вела себя сдержанно, потихоньку втягивала невестку в хозяйственные дела и ни разу не назвала ее бесприданницей. Живя в тесноте под одной крышей, довольствовались малым, вполне сводили концы с концами. Скоро Лукерья убедилась, что Агафья была бабой покладистой, никакой работы не чуралась, к советам строгой свекрови прислушивалась. Михаил в женские дела не вмешивался, знал, что мать лишнего не скажет, был доволен их отношениями. Между собой молодые жили в любви и согласии. Но Агафью огорчало до слез, что она не может общаться с родными, скучала по дому, матери, сестрам. С болью в сердце вспоминала, как на другой же день после бегства из дома к Михаилу прискакали на взмыленных конях братья ее Федор и Николай, требовали вернуться домой, но, услышав решительный отказ Агафьи, пригрозили Михаилу местью, а сестре сообщили, что теперь она им чужая. Опозорила семью – пусть даже не думает показываться в деревне. Правда, через полгода втайне от мужа молодых посетила мать Агафьи. Акилина привезла на лошади для беглой дочери сундучок с нехитрым приданым: пару подушек и самодельное одеяло, платья, сорочки. Не забыла положить и теплую доху, а зятю – вышитую рубашку, штаны из самотканного материала. Сразу заметила, что дочь округлилась, ждет ребенка, не выдержала- всплакнула не то от радости, не то огорчения. Но не зря говорят, что время лечит. Вскоре и отец, узнав о беременности дочери, смирился с ее бегством. А тут еще до него доходили слухи о старательности зятя, о его хозяйственности, о ладной жизни супругов, и отцовское сердце оттаяло. Но свои чувства он при встрече с дочерью старался скрывать, всегда разговаривал с ней и зятем сурово. Впрочем, он таким оставался для всех, кто его окружал: немногословным, грубоватым и крутым.

В кругу семьи и друзей

Ранней весной Михаил приступил к строительству мельницы и с помощью марийцев, которые с нетерпением ждали, когда она заработает, на речке сделал запруду, затем поставил небольшое сооружение. Сразу попробовал его в деле – работает. Тут же к нему потянулись подводы с зерном: у многих к лету закончились зимние запасы муки. С тех пор у жителей Еланчака Михаил стал самым необходимым человеком, да и из других деревень стали подъезжать немало крестьян. В свободное время он готовился к постройке дома. Не будет же он и дальше прозябать в тесной землянке. После долгих раздумий, не без согласия матери, он решил строиться в Новотроевке. Там его друзья, родственники, с ними будет легче пережить трудности.

Как-то поделился он своими мыслями с другом Егором. Тот обрадовался такому его решению: будут жить рядом, вместе много чего можно сделать. Дал дельный совет:

– 

На краю села есть пустошь, на нее пока еще никто не позарился. Подавай властям заявление и запахивай.

– 

Черта ли там вырастет на камнях?

– 

Хорошая земля денег стоит, а эта тебе недорого обойдется. Но на ней поработать придется, камни убрать, выкорчевать кусты и разровнять. Не бойся, глаза боятся, руки делают. Позовешь родственников, друзей – помогут, – заверил Егор.

Михаил последовал совету друга и вскоре стал собственником небольшого клочка земли. Много пота пришлось пролить, прежде чем этот заброшенный кусок земли был очищен от камней, выровнен так, чтобы можно было поставить строения, завести огородик. До начала сбора урожая на полях с помощью близких друзей спилил и вывез из лесу сосновые бревна. А как поднять дом? Одному это дело не под силу. Подумав и посоветовавшись с матерью, решил созвать помочь, хотя это и накладно для хозяйства, требовало немалых затрат. Помочь созывалась обычно в воскресный день. Существовал неписаный закон, который соблюдался неукоснительно всеми: она должна устраиваться в году не больше одного раза в одном дворе. Хозяин, собирающий помочь, обычно с вечера обходил село и просил о помощи. Отказываться от помочи считалось недостойным, ведь созывалась по крайней нужде, не по пустякам. Поднять избу, убрать с поля хлеб или привезти сено, особенно если хозяину нездоровится. Женщины – на забой птицы, отбеливание холста. После работы хозяин выставлял обильное угощение, и тут уж не скупись, не ударь лицом в грязь. Чтобы было мясо, значит, забей хотя бы овцу. Свари котел каши или картошки, похлебку. На закуску достань соленья из погреба или свежих овощей с огорода. И само собой – это самое главное – выставь в щедром изобилии то, что идет под хорошую закуску. Водка в деревне не всем по карману, значит, готовь самогон.

У Осиных помочь прошла по всем народным правилам. За день сообща подняли дом, поставили стропила под крышу. Работали так, как будто для себя строили. А потом наступило обильное застолье. Первую чарку выпили за хозяина с хозяйкой, роль которой по своему старшинству выполняла Лукерья. Агафья прислуживала свекрови. Михаил низко поклонился всему застолью и степенно произнес:

– 

Спасибо, добрые люди, что помогли дом поставить. За ваши труды, за ваше здоровье!

И не торопясь выпил свою чарку до дна. Поставил чарку на стол и уважительно произнес:

– 

Не побрезгуйте нашим угощением. Пейте и ешьте на здоровье, дорогие гости!

Гости не заставили себя ждать или упрашивать. Охотно выпили и закусили – заслужили. Не переставая, нахваливали угощение:

– 

Доброе питье, добрые огурчики! Как хрустят, первый сорт!

– 

А уж картошечка с мясцом как хороша, не оторвешься!

У Михаила и речистый помощник был подготовлен. Он весело покрикивал:

– 

А ну, не задерживай! Наливай по второй! Запамятовали, что ли: первую не закусывают?

И на каждую чарку у него нашлось присловье: и насчет троицы, которую сам бог велел, и про четыре угла, без которых дом не строят, и про пять пальцев, что у каждого на руке. Гости дружно пили и ели, перебрасывались веселыми шуточками. И вскоре разговор за столом стал шумным и беспорядочным. Лукерья строго наблюдала за застольем и то и дело вместе с невесткой подносила хлеба, огурцов, квашеную капусту, горячую еду. Все подавалось в общие глубокие чашки, из которых гости попеременно хлебали ложками. Сама хозяйка за стол не села – не принято. Потом, когда гости уйдут, когда уберут со стола, сядут с семьей и угостятся.

К Рождеству в новом доме справили новоселье. Михаил оберегал Агафью от тяжелой работы, чувствуя, что она тяжелеет с каждым днем, не разрешал поднимать тяжелое, работать помногу. Агафья принимала эту заботу мужа с благодарностью, даже была счастлива, потому что часто видела, как многие мужья не жалеют своих жен, относятся к ним как к рабочей силе. Не такой был ее любимый, и ни разу она не пожалела о своем выборе. Постепенно наладились родственные отношения с ее родителями. Ведь недаром говорят, что вода камень точит. Так и у них: чем чаще виделась с родителями, тем больше они радовались ее счастью, поверили в ее покой и благополучие. И на мельнице успевал Михаил работать, обеспечивая мукой свежего помола как свою семью и родню, так и соседей.

Под крещенские морозы Лукерья приняла роды у своей невестки. Роды, благодаря моленьям свекрови, прошли благополучно. Агафья оказалась сильной и терпеливой роженицей, покорно подчинилась советам свекрови. Михаил очень волновался. Боясь за хрупкую жену, сначала топтался возле двери, потом мать, видя его растерянность, выставила его во двор. Он пытался заняться какой-то работой, но все валилось из рук. Через нескольких часов мучений Агафья разродилась сыном, который известил мир о своем появлении таким громким криком, что было слышно и на улице. Когда Михаил ворвался в дом, Лукерья, счастливая и довольная, поднесла ему сына, а сама стала отбивать поклоны за долгожданную радость в доме. Мальчику дали имя Лука. Крестной матерью его была названа младшая сестра Агафьи Пелагея, крестным отцом стал хороший знакомый Михаила – известный в селе крестьянин Василий Кузьмич Ковалев.

Известен Василий был тем, что сильно тянулся к знаниям. После окончания школы первой ступени по семейным обстоятельствам дальше не мог учиться, но много читал, выписывал крестьянскую газету « Хлебороб» и земледелием занимался по последнему слову науки. Хозяйство вел грамотно, жил в достатке. Отца его, Кузьму Андреева, тоже знали как очень старательного, живущего в достатке мужика. Кузьма был феноменально трудолюбив. Вставал, как птица, с зарей и ложился в сумерках, когда птицы смолкали. Умел, кажется, все: выделать шкуру, подковать лошадь, стачать сапоги, сплести сеть, связать плот, согнуть дугу. Мог холостить жеребцов, кабанов, пахать, сеять, коптить рыбу и мясо, качать мед. Но основным его занятием было кузнечное дело. Хотя работа кузнеца была тяжела и ответственна, но она давала его семье безбедную жизнь. Все село в любое время года прибегало к его помощи, вестимо, не задаром, но расценки за услуги были разумные, неграбительские. С утра до вечера дымила его кузница. Со всех концов деревни шли к нему со своими просьбами: подремонтировать плуг, жнейку, а чаще – всякую мелочь. Из распахнутых дверей далеко разносился звон наковальни. Исполнял свою работу Кузьма добросовестно, на прочность. Мог самовары лудить, наварить заплатку на треснувшую лопату или косу, замки выковать и ключи к ним такие замысловатые, что никто к ним не подберется. Приучал Кузьма и своих сыновей к кузнечному делу. Особенно доверял это ремесло сыну Макару. В Новотроевку Кузьма прибыл из деревни Старые Урмары одним из первых переселенцев, с женой Анисьей и с двумя взрослыми сыновьями, Гурием и Макаром. Вместе с семьей приехала на новое место и его сестра Варвара. Уже здесь ее выдали замуж в соседнюю деревню.Также в одном обозе с ними приехал с немалой семьей двоюродный брат Кузьмы Яков, который стал потом сельским учителем. Уже на новом месте народились сын Василий и дочери Августа и Нина. Род кузнеца был самым известным и уважаемым в селе. Не поэтому ли Кузьма, имевший фамилию по имени отца Андреев, когда вышел в 1888 году специальный указ Сената о фамилиях, где говорилось: «Именоваться определенной фамилией остается не только право, но и обязанность всякого полноправного лица, а означение фамилии на некоторых документах требуется самим законом», не задумываясь, взял фамилию «Ковалев»? К тому же деревня, из которой были его родители, тоже называлась Ковали. Новая фамилия напрямую была связана с оставленным родным краем. Отныне по его примеру вся его родня стала носить эту фамилию. Кузьма приобрел немало земель, сеял озимую рожь, полбу, ячмень, обмолачивал снопы зимой на ледовом току и сам же молол зерна на примитивной домашней мельнице. Держал пять рабочих лошадей, стадо крупного рогатого скота, много птицы. Земля его отличалась тем, что была окультурена, распахана по культурам согласно требованиям к земледелию, о которых он узнавал из сельскохозяйственных книг, покупаемых в книжных лавках, чем удивлял и вызывал уважение сельчан, а у некоторых и ехидный смешок. Чтобы добро не пропадало под открытым небом, построил хлебный амбар, завозню, навес для инвентаря. Слыл среди крестьян середняком, имел одного постоянного работника, который прибился к его хозяйству добровольно, а до этого был неимущим, бродяжничал. Кузьма одним из первых завел плуги, борону, сенокосилку, конные грабли, сам их ремонтировал. Считал, что детям непременно надо дать образование, и отдавал их на обучение в местную школу. Он и прежде до переезда держал кузницу, и на новой родине быстро наладил кузнечное производство, чем неплохо подрабатывал, а потом, с годами, чувствуя, что силы убывают, передал свое дело сыну Макару. Иметь таких родственников считалось большой честью, и Михаил был очень доволен, что его первенец стал крестником Василия.

Семья Михаила разрасталась. Через два года родился второй сынок, назвали Петром, потом бог дал дочку Анну, еще через пару лет – сыночка Сергея, за ним Полину. Дети росли здоровыми, смышлеными. На лето семья перебиралась жить в землянку, которую Михаил расширил и благоустроил, а наверху поставил небольшой пристрой. Дети, пока были маленькие и непригодные для домашних работ, росли среди вольной природы. Бегали, играли, купались до посинения губ в плотине возле мельницы. Здесь же охотились за рыбой, лакомились на полянах сладкими ягодами, совершали набеги за грибами в ближний лес. Но счастье не бывает бесконечным, особенно у простых людей. Неожиданно нагрянула беда, которая оказалась не единственной для живших в заботах и тревогах супругов. В народе говорят: беда не приходит одна. Так и случилось.

Как-то раз Агафья услышала гневный окрик свекрови на расшалившегося трехлетнего внука Сергея, который, нарушив наказ бабушки никогда не влезать на ее убранную кружевами постель, прыгнул на лежавшие горкой подушки и подмял их под себя. Лукерья громко отчитала мальца, в гневе наговорила лишнего, упомянув даже имя нечистого. Так совпало ли или дошли до внука бабушкины проклятия, но через пару дней мальчик тяжело заболел. Он горел в жару, натужно кашлял, временами бредил. Бабушка растерянно суетилась около него, пыталась отпоить отварами, но ничто не помогало. Три дня подряд, прибегая с мельницы на обед, Михаил с тревогой подходил к сыну и видел, как он то лежал, то сидел, опираясь на подставленные руки бабушки, то метался в разобранной постели с обвязанной материнским платком головой. Лоб покрывался испариной, белки глаз блестели, из груди вырывались хрипы. Ребенок мелко и часто дышал, голос становился все более неслышным. Рубашка на спине мокла от обильного пота. Агафья бесцельно топталась возле печки, вытирая передником набегавшие слезы. У мальчика оказалась скарлатина, безжалостная и неизлечимая. И сколько бы бабка ни поила отварами, не помогло, мальчик умер через четверо суток. Смерть малыша стала большим горем для семьи. Какой был светленький ребенок, с кудрявыми волосами, безобидный, всегда улыбающийся, доверчивый. Лукерья, как будто чувствуя свою вину, после похорон внука как-то сжалась, даже ростом стала казаться ниже, незаметно уступила невестке роль главной хозяйки в доме. По-прежнему глубоко верила в силу небесную. Ежедневно ходила в потаенное место овражка за огородом, заросшего кустарником, к истукану и семь раз этого идола пояском обходила во здравие и благополучие сына и его семьи, во здравие любимых внуков или молилась ради урожая, ради приплода скота, ради очищения от своих грехов.

Через три месяца после смерти Сергуньки скончался брат Михаила Иван. Он редко поднимался со своей постели, обычно тихо лежал за печкой на топчане и долго мучился болями в почках, часто от тяжелой одышки синел и терял сознание. Несчастный так и не испытал за свою короткую жизнь ни семейного счастья, ни внимания со стороны родных, как бы был тяжкой обузой в крестьянской среде, где больше думали, как вовремя справиться с неожиданными напастями и каждодневными заботами о хлебе насущном. Похоронили Ивана скромно, тихо. Поминать его пришел небольшой круг родных и соседей. Лукерья горько всплакнула, но потом вздохнула с облегчением, сказав:

– 

Слава небесным силам, отмучился. Тяжко было смотреть на его мучения. Привязавшаяся болезнь годами его держала в постели. Душа его безвинна, будет ближе к небесам.

Присутствующие на поминках согласно закивали головами:

– 

Да будет так! Все под богом ходим.

Вскоре смерть пришла и за матерью Михаила. Умерла Лукерья в одночасье. Еще в обед приникла к окну, наблюдая за внуком Лукой, который старательно выгребал снег с дорожки, прокричала :

– 

Внучок, греби веселее! Счастье по чистым дорожкам любит заходить в дом.

Лукаша в ответ засмеялся и еще усерднее заработал лопатой. После ужина бабушка села вязать рукавицы, повернулась к сыну, который занялся починкой обуви, хотела что-то сказать, но только громко охнула. Вдруг хлынула из горла кровь, и через несколько минут Лукерьи не стало.

Как у всех крестьян, у Михаила были и потери, и прибавления. Как бы взамен умершим народились друг за другом дочери Надежда и Агния, потом сын Терентий, который недолго прожил – умер грудным от оспы. Был и мертворожденный сын, которого похоронили под именем Федор. Жили в тесноте, но дружно. В долгие зимние вечера под чадящую керосиновую лампу все обычно занимались своими делами. Отец орудовал шилом, мать помешивала на огне суп, старшие дочери рукодельничали и приглядывали за младшими или готовили школьные задания. Полина, самая любопытная из всех детей, пристроившись за спинами братьев и сестры Анны, глазела на их занятия и, запоминая услышанное, смешно шевелила губами.

Михаил непременным своим долгом считал, что детям, особенно сыновьям, надо дать образование. Пример в этом ему подавал его кум Василий, который был грамотен, знал ответы на все вопросы, выписывал и читал газеты, ночами засиживался над какими-то книгами. Кум Василий, когда молодежь собиралась на сходки, всегда говорил, что беда чаще всего приходит к темным людям, которые во всех своих несчастьях винят себя. Между тем есть книги, в которых рассказывается, что счастье мужика зажата руками богачей, которые хитро выжимают из него все силы. Эти книги являются запрещенными, потому что книги эти открывают простому народу глаза, учат разбираться в жизни. Надо, чтобы простой народ был просвещенный, умел отстаивать свои права, понимал, где правда, а где ложь. Он где-то прочитал, что даже один процент культурных и образованных людей земного шара может изменить весь мир. А что, если среди этого процента им суждено будет оказаться? Вдруг им удастся перевернуть весь уклад жизни народа? Хотя Василий был еще молод, но пользовался среди сельчан авторитетом. Он их увлекал своими знаниями, своей энергией, жаждой иного существования. Поговаривали, что связался он с какими-то большаками, которые хотят свергнуть царя и всех буржуев. А в своей личной жизни ничего пока нового не придумал. Крепко въелись даже в такого парня, как он, который мечтал перевернуть мир, обычаи считаться с волей родителей. Недавно он женился. В жены ему родители подобрали девушку, которую красавицей не назовешь, но смирную и работящую. Будет хорошей хозяйкой и матерью. Это была младшая дочь их земляка Харитона Елисеева Дарья. Нельзя сказать, что между молодыми супругами были любовь да ласки, ведь дружил – то Василий до женитьбы со старшей сестрой Дарьи Василисой, даже собирался на ней жениться, но судьбу детей решили родители, не спрашивая их согласия.

Когда-то Харитон Елисеев, когда родилась Василиса, зазвал в гости родню, соседей и близких друзей. За праздничным столом, выпив изрядно хмельного, разговорился со своим земляком из Старых Урмаров Андреем Исаевым, поселившимся в деревне Николаевке. У Андрея недавно родился сыночек Григорий, как говорится, еще под стол пешком ходил:

– 

Слыхал я, земляк, что дела твои по купеческому делу в гору пошли. А ведь мы в одно время с тобой сюда переехали. Может, откроешь секрет, почему тебе так подфартило? Я вот, хоть и не жалуюсь на свою судьбу, грех жаловаться, но никак не возьму в толк, как

это получается

у некоторых удачу так легко за хвост поймать? Слыхал, у тебя уже три магазина заведено по деревням, торговля идет бойко.

– 

Не буду скрывать, да, живем неплохо. Наверно, меня бог поцеловал в темечко при рождении,– ответил Андрей и довольно засмеялся.– Хотя скажу тебе, дружок, по секрету, что от родителей достался мне небольшой капиталец. Вот я и развернулся.

– 

Видать, ловкий у тебя был отец. В Урмарах – то он особо не выделялся, хотя жил крепко. Помнится мне, с уважением к нему люди относились, шапки перед ним снимали. Так ты, значит, умело попользовался родительским благословением. Молодец, уважаю.

– 

Как не суметь, если голова работает?-

самодовольно похвастался Андрей.– Помнишь, как хлынули в эти края переселенцы, когда узнали, что земля дешевая здесь? Как стали строиться, обживаться на новом месте? Кому гвозди надо купить, кому керосину или мыла…Вот их копейки сами потекли ко мне в лавку. До волости далеко, а я со своей лавкой рядом. Но ты не думай, я не грабитель. Я по – честному веду торговлю. Хотя, может, есть

и те

, кто обижаются.

– 

Ну, как сказать? Разное говорят. А ты не думай об этом, на каждый роток не накинешь платок,– резонно заметил Харитон.– Давай – ка, выпьем за нашу удачу. А знаешь, Андрей, о чем я хочу с тобой потолковать? Сам ты вот не догадался. Неплохо бы нам с тобой породниться. А что? Оба мы с тобой богаты, удачливы. У тебя сынок подрастает, а у меня вот дочка – красавица родилась. За этим же столом сговоримся, когда подрастут, поженить их. Сватами станем, – и , видя, что Андрей заулыбался, потеплел взглядом, понял, что друг не был против такого родства, потянулся к нему, обхватил его сильными руками, и друзья, а теперь уже и будущие сватья, троекратно поцеловались, после чего пир разгорелся в полную силу. Никто и не думал, что названный жених еще под ногами ползал, невеста лежала в зыбке и пищала тоненько,

но они

уже стали нареченными супругами. Никто не сомневался, что так и будет: родители сговорились – дети должны подчиниться и исполнить волю родителей.

Да, так и вышло: за горячим застольем друзья дали друг другу обещание, что, как подрастут дети, поженят их, и обещанное было выполнено. Когда Василисе исполнилось семнадцать, ее выдали замуж за Григория и увезли в деревню, где жили Исаевы. А через два месяца решилась и судьба Василия и Дарьи: по согласию родителей их обвенчали в местной церкви. Свадьба была богатая, шумная, веселая, хотя жених с невестой вовсе не казались счастливыми. Дарья с грустью думала о том, что на ее месте должна бы сидеть ее сестра, а не она. Будет ли он любить Дарью так же горячо, как любил Василису? Василий же, еще помнивший ласковые губы и жаркие взгляды Василисы, ничем не выдавал своих переживаний, относился к жене ровно, вскоре к ней привык, иногда с удивлением замечая в ней черты лица Василисы. А что чувствует жена, он не допытывался. К тому же через три месяца после женитьбы его, в самый сенокосный разгар, забрали на службу в царскую армию. Служба показалась Василию несложной и незатруднительной. Отбывал он ее писарем в войсковой канцелярии. Вскоре ему в гарнизон пришло письмо , написанное за неграмотностью Дарьи братом, что стал Василий отцом, что родился у него первенец и по этому случаю нельзя ли Василию выправить отпуск. Начальство не осталось безразличным к такому положению и дало ему краткосрочный отпуск. Встретил его на станции сам отец, Кузьма Андреевич. Крепко поцеловал своего любимца, грамотея и умницу, затем оттолкнул от себя, присмотрелся к нему, увидел, как ладно сидит на нем военная форма, как повзрослел, возмужал его младший сын, и, довольный, произнес:

– 

Молодец! Ну, прямо красавец, бравый солдат! Эх и обрадуются мать и жена! – и с удовольствием засмеялся, с гордостью подумав, какого бравого сына вырастили. Нелегка, конечно, царская служба, долгая и опасная, зато каждый месяц жена солдата получает немалое пособие, и родители освобождены

от многих налогов. Хотя понимал отец, что за пять лет службы все может случиться, но надеялся на бога и удачливую судьбу сына.

Дома солдата встретили шумно, радостно, с богато обставленным угощением столом. Когда Василий увидел свисающую с потолка зыбку, у него горячо дрогнуло сердце, повлажнели глаза. Он поторопился к колыбели, увидел своего первенца и тогда только понял, что он стал отцом, что у него есть наследник, и благодарно улыбнулся Дарье, которая, раскрасневшаяся, стояла возле зыбки и с волнением наблюдала за встречей мужа с сыночком, названным Савелием при крещении в церкви священником. До поздней ночи Василию не удалось хоть на минутку остаться наедине с молодой женой. Все наперебой спрашивали о том, что их волновало:

– 

Как служба?– Где служит? – На какой службе?– А награды есть?– Оружие держал в руках?– И уже стрелять пришлось? – Надолго ли приехал? – На чем же он приехал до Туймазов?– Неужели на поезде?– сыпались со всех сторон вопросы. Еще мало кто представлял, что такое поезд.

Он отвечал немногословно:

– 

Служба как у всех, служить можно, только домой очень тянет. Попал в Оренбургский гарнизон. Хотя служу писарем при части, прохожу также обучение воинскому делу: метко стрелять, выполнять приказы, рыть окопы, проходить муштровку и так далее. Наград еще не заслужил, но благодарственное письмо за правильное воспитание сына из части родителям переслали. А до Уфы действительно добирался на поезде, а потом еще и до Туймазов. Вот это сила – поезд! Везет он разом сотни людей и так быстро едет, что никакой жеребец не угонится за ним. Ну, а побудет он дома две недели, а потом – снова на службу.

Долго сидели за столом, разговаривали, поднимали стаканы за родителей, сына, семью, за благополучную службу, пока не поднялся отец и не сказал:

– 

Ну, спасибо, дорогие гости, что разделили с нами радость встречи с сыном. Видно, солдат устал, пора ему на покой.

– 

Поняли, дядя. Ты же знаешь, нас два раза просить не надо,– засмеялся племянник Никодим,– уходим. Пора и честь знать.

Когда в доме стало тихо, Василий наконец-то остался наедине с Дарьей. Он горячо ласкал жену, может, впервые сказал, что любит ее.

Воинская служба для Василия стала не только испытанием на прочность, но и чему другому научила. Страна прошла через позорную русско-японскую войну, которая показала, насколько бедна Россия, что проиграла почти всю кампанию небольшой Японии. В гарнизон иногда откуда-то подпольно поступали прокламации. Говорили, что приносят их какие-то агитаторы. От них солдаты узнавали о бездарности командования, о предательстве интересов России высшими чинами, о слабости царя и другое. Когда такие прокламации выявлялись начальством, они поступали в контору, их подшивали к особым заведенным делам, и Василий успевал прочитать их содержание. В голове его зрели мысли, что не все так гладко, как убеждает их начальство. Хотя их часть не успела втянуться в войну, но о ходе сражений, о положении на фронте офицеры рассказывали солдатам. Все понимали, что после такого провала на фронтах жизнь прежней не останется, что грядут перемены. И действительно, вскоре стали поступать известия о начале в стране революционных событий. В воинской части все чаще стали появляться агитаторы, которые тайно знакомили солдат с положением в стране, убеждали, что надо свергнуть такую беспомощную власть, которая не способна дать людям возможность жить мирно и трудиться. К тому времени, когда закончились сроки службы Василия в армии, он под влиянием таких агитаторов стал убежденным противником царизма, верил, что избавиться от него и жить достойно можно только революционным путем.

Незаметно служба подошла к концу. Демобилизовался Василий в том же звании запасного рядового в 1909 году. Вернувшись домой, с большим рвением приступил к работе в хозяйстве. В доме родителей стало жить тесно, и Василий решил поставить свой дом. Дарья оказалась очень мудрой и расчетливой хозяйкой. Она почти все поступавшее пособие за службу мужа хранила в загашнике, не тратила впустую, и эти деньги очень пригодились при строительстве нового дома. Уже через год молодые отделились от родителей, переселились в свою избу и стали обустраиваться в нем по – крестьянски надежно и старательно. Их изба каждую осень перекрывалась свежей соломой, скот был всегда в теле, и сами жили сытно, без болезней и потерь. К осени Василий поставил во дворе новую ригу и овин. Семья вскоре пополнилась: родился сын, названный при крещении Георгием опять тем же отцом Василием. При выборе имени руководствовался поп церковными святцами, в которых были расписаны все дни под именами святых. Через три года родился у Василия с Дарьей третий сын – Арсений. Хозяйство тоже росло и крепчало. Не раз Василий благодарил бога за то, что дал ему в жены умную и терпеливую женщину. Она успевала не только вести хозяйство, растить детей, заниматься огородничеством, но еще и в полевых делах помогала мужу. Казалось, что она вовсе не спит, всегда в каких-то трудах. Могла, увлекшись работой, целый день не есть и не пить. Родители Василия нарадоваться на нее не могли, ставили ее в пример другим невесткам.

Как-то раз в деревню в крещенские морозы к дому сельского учителя Степана Никифоровича в легкой повозке подъехал молодой мужчина лет сорока, в шапке – ушанке, в овчинном тулупе. На спутавшейся бороде его висели тоненькие сосульки льда, на узком вытянутом лице ловко сидели очки. С людьми он общался почтительно, называл по имени – отчеству. Это многим нравилось, потому что было очень непривычно и льстило, как бы уравнивало всех: и уважаемых, и не достойных этого уважения. Часто вечерами учитель собирал у себя молодых людей деревни под предлогом знакомства с поступившей в школу литературой или с новыми технологиями в сельском хозяйстве. Желающих побывать в доме учителя было немало. Времена менялись, жизнь закручивала такие выкрутасы, что в них хотелось непременно разобраться и поучаствовать. Часто захаживал к учителю и Василий. На этот раз, придя к нему, Василий застал не только завсегдатаев их собрания Семена Фомина, Романа Стефанова и Григория Куракова, жадных до новостей мужиков, но и высокого худощавого мужчину, который смотрел на мир твердо и проницательно.

– 

Вот, познакомься, Василий,– сказал оживленно Степан Никифорович.– Удивительный человек! Много интересного от него узнаешь.

Незнакомец, протянув руку, представился:

– 

Петр Кириллович. Тоже из учителей. Я с вашим уважаемым учителем вместе учился, так сказать, вместе обучался уму – разуму.

Видя любопытство в глазах собеседников, неспешно рассказал о себе:

– 

Я, как и вы, родом из Чувашии, из деревни Сорокамыш, что в Буинском уезде. Рос в нищей семье, многодетной. По житейским правилам, нищета родит много детей. Как-то удалось окончить начальную школу, за счет общины, разумеется. Мне учеба легко давалась. Учился хорошо. Почему община поддержала? Готовили из меня своего грамотея, способного законно защищать общину от несправедливостей. Только моих знаний оказалось недостаточно, и решил я дальше добывать их. Пошел в Симбирск, пешком, шестьдесят верст отмахал на своих двоих. Ночевал где попало, питался тем,

что бог

даст. Иногда жалостливые люди подбирали на возки и подвозили.

– 

Ну, совсем как Ломоносов!– восхищенно произнес один из слушателей.

– 

Да, тогда мы наслышаны были о подвиге Ломоносова. Простой парень из народа поднялся на такую высоту! Академиком стал, известным на всю Россию,– с гордостью за мужицкого сына ответил Петр Кириллович.– Его нам учителя не раз ставили в пример. Удивлялись мы, как простой мужик все правду на белом свете искал и уважения великого добился, как говорится, никому в свой колодец не дал плюнуть. Да, сила…Поступил я в Симбирскую чувашскую школу, где готовили народных учителей. После ее окончания направили к вам, в Белебеевский уезд, за двести шестьдесят верст от Симбирска. Опять пешком добирался, голодал, поизносился, но и с интересными людьми по дороге встречался. От них узнал, что в России назревает революция и есть такие отчаянные люди, которые готовят революцию и людей для этого обучают. А

разве можно

оставаться равнодушным к таким их призывам, как братство, равенство, свобода? Весь обездоленный мир мечтает о такой жизни. Но, чтобы добиться этой мечты, надо бороться. Надо агитировать наиболее здравомыслящих людей идти на борьбу с сытыми и самодовольными, с теми, кто живет за счет эксплуатации трудового народа. Вот уже восемь лет я активно занимаюсь такой агитацией и пропагандой. За это взят под полицейский надзор, за это отсидел год в каталажке. Это трудный путь, но благородный. Нет ничего выше спасения своего народа!

– 

Мы наслышаны о событиях 905-го года, об их последствиях, – прервал Василий молчание, несколько затянувшееся

после слов

агитатора.– Я, когда служил в армии, не раз встречался с такими людьми, как вы, Петр Кириллович. Они уверяли простых солдат, что

наступят времена

, когда не станет хозяев и рабов, все будут уравнены. Что же мы можем сделать для революции?

– 

Вот, вот, и мы хотим знать,-

вмешался в разговор Семен Фомин, мужичок любознательный и желавший во все вмешаться.– А то революция мимо нас пройдет, а нам ничего не достанется. «Что ты делал?»– спросят. А что ответим?

Очень хотелось Семену крутого поворота в жизни. Жил он трудно. Детей у него было полон дом, а добра всего – навсего – топор да драная коза. Топор был старый, но всегда заточен и со справной ручкой, а коза – тощая и облезлая, потому что кормилась чем могла, никто за ней не приглядывал. Семен был дровосеком, и этим кормилась семья, а жена была ленива и неряшлива. Дети их частенько бегали голодные. Но он был не из тех, кто жалуется на судьбу и вешает голову, смиряясь с неудачами.

– 

Ничего, сегодня ураган ломит нас, а завтра будет попутный ветер,– отшучивался Семен, когда ему не везло. А не везло часто. И вот почему ему хотелось понять, как можно судьбу изменить.

Петр Кириллович спрятал улыбку под усы, посерьезнел:

– 

Если вы сами понимаете, что убедительным словом можно зажечь сердца людей и повести на борьбу с царской властью, властью угнетателей, то вступайте в большевистскую партию. Она сегодня наиболее близка к народу. В программе этой партии написано, что главная цель – уничтожение царизма, революционный переворот. Когда к власти придут рабочие и крестьяне, народ станет хозяином всех богатств России, а крестьянам раздадут земли. Бесплатная будет земля. Разве не об этом мечтает каждый мужик? А чтобы вы смогли сами познакомиться с этой программой, я привез вам несколько экземпляров. Читайте, вникайте, но будьте осторожны, иначе загремите в царские тюрьмы. О нашем разговоре никто не должен знать. Пока власть богатых сильна, нельзя в открытую выступать. Плетью обуха не перешибешь. Силе надо противопоставить силу, но пока ее у нас еще недостаточно, поэтому остается одно: силе противостоять хитростью. Будьте крайне осторожны,– повторил он еще раз.– А вас, Василий Кузьмич, я порекомендую в партийном бюро уезда включить в список агитаторов. Для пропаганды революционных людей нам нужны грамотные, убежденные в своей правоте люди.

За этими разговорами засиделись чуть не до рассвета. Разошлись поздней ночью, когда уже запели первые петухи, но Василия Степан Никифорович задержал особо и долго разъяснял ему, что, видя его начитанность и прогрессивные взгляды, поручает ему вести агитацию и пропаганду населения, рассказывал, чем и как должен он заняться. Здесь же Василий получил первое задание: провести часы беседы в уездном учительском кружке, вербовать в члены партии учителей Шаранского профкружка. После этой встречи Василий сильно переменился. Дарья с тревогой наблюдала за тем, как часто муж исчезал из дома и неделями пропадал где-то, но он в тайные дела свои ее не посвящал, только говорил, чтоб она ни с кем своими тревогами не делилась, держала рот на замке. Дарья в том году опять ходила тяжелая и к весне родила крепенького мальчика, которого назвали Арсением.

1914 год. Война

Так пролетело три года. Но недолго длилась спокойная жизнь в семье. Летом 1914 года разразилась мировая война. Василия одним из первых мобилизовали на фронт. Родные, жена проводили его с рыданиями и причитаниями. Ушел Василий и как в воду канул. Ни слуху о нем, ни вестей. Война шла где-то в дальних краях, а здесь, в Новотроевке, жизнь текла тихая. Иногда староста Гаврила Никитич привозил газеты, где писали о победах русских воинов, о героизме солдат, которые служат верой и правдой за царя и отечество. Хотя изредка доходили и другие вести – разные: то немца разбили в пух и прах, то война вот – вот закончится, потому что солдаты не хотят воевать, в окопах братаются со своим врагом, ходят друг к другу в гости и сбегают с фронтов.

Для Дарьи война стала настоящим испытанием. Муж оставил на ее плечах трех малолетних сыновей, немалое хозяйство, престарелых родителей. Как она все вынесет? Где взять силы и терпения? Вернется ли муж с фронта, а если и вернется, то прежним ли крепким и надежным, так что можно будет укрыться за его широкой спиной? А пока приходилось надеяться только на себя и в крайнем случае на родителей и братьев. Они научили ее быть сильной и терпеливой, дали веру в крепость родственных отношений. Но покоя не было. Тяжелыми бессонными ночами вспоминала, как росла в родной семье, как полюбила своего будущего мужа, как надеялась на счастье и благополучие.

Родители ее одними из первых приехали сюда из Казанской губернии. Выкупили пять гектаров земли, на которой выращивали все, что необходимо для безбедного житья. Отец Дарьи и старшие два брата по осени возили излишки продуктов на рынок, оттуда возвращались с новым инвентарем, привозили мануфактуру, одежду. Младшая дочь Дарьюшка была любимицей матери, послушной дочкой. Но не баловала ее мать, с раннего детства учила хозяйствовать, быть экономной, предусмотрительной. Выросла Дарьюшка в достатке и уверенности, что и ее ждет благополучное будущее. Родители ее Харитон и Аксинья жили зажиточно, держали четверку лошадей, пять – шесть коров, овец целое стадо, свиней, а уж птицы и не сосчитать. Мать внушала Дарье, что женщина никогда не должна сидеть сложа рук.

– 

Береги добро, оно так просто не дается. Готовь приданое для замужней жизни. Будь бережливой. Вот в народе говорят: если овцу режешь, у овцы ничего не выбрасывай, кроме клочка красной кишки под хвостом. От себя скажу: даже желчный пузырь не выбрасывай, пригодится. Если десны слабые, прополощи еще теплой, неостывшей желчью и выплюнь – убивает заразу и укрепляет зубы, а если зубы и без того здоровые, еще крепче сделаются.

Дарьюшка в ответ засмеялась:

– 

Ну, да. Еще говорят: если крестьянин зарезал курицу, то ли курица больна, то ли хозяин.

– 

Не скаль зубы – то! Слушай, что мать говорит. Она плохому не научит.

Когда Дарья подросла, стала ходить на игрища и посиделки. Ей минуло восемнадцать лет, но родители не спешили выдавать ее замуж. Были и сваты, и не один раз, но Харитон давал им от ворот поворот. То ли женихи были неприглядные, то ли не располагали достаточным богатством. Говорил, что им спешить не к чему, еще старшая дочь Василиса не пристроена. Василиса была на год старше Дарьи. Она давно нравилась соседскому парню Василию Ковалеву, да и сама была в него влюблена, хотя знала, что ее родители собираются выдать замуж в Николаевку за нареченного еще с детства Григория Исаева. Так и получилось. Жила Василиса теперь с нелюбимым мужем в чужой деревне и вряд ли была счастлива, а уже родители Дарьи и Василия сговорились породниться и готовились к свадьбе. Василий был из хорошей семьи, красивый, грамотный: четыре года проучился в местной школе. Глаза ясные, смелые, брови широкие, черные, усы, которые он недавно отпустил, колечком завивались к верхним губам. Дарья в него была с детства тайно влюблена, но о своих чувствах никому не рассказывала, прятала их, чтобы никто не заметил, страдала и переживала, злилась на сестру и ревновала к Василию. Дарья еще подростком заметила догадливого на разные ребячьи развлечения паренька. Во время весенних игр на лугу, когда молодежь водила хороводы, или когда приходилось вместе работать, она старалась встать рядом с Василием, чаше попадаться ему на глаза. А потом как-то само собой все устроилось: старшую сестру, за которой ухаживал Василий, выдали замуж в чужую деревню, а Дарья стала женой Василия. К худу или к добру? Терпеливо ждала Дарья мужа со службы пять долгих лет. Только ночами подушка ее не просыхала от слез. То ли мужняя жена, то ли вдова… Но не показывала она своего горя людям. Кто, может, и поймет, а иной и злорадствовать будет. Печалило, что помощников в женских делах у Дарьи не было. Не дал бог ей дочерей. Хотя сыновья – в них она души не чаяла -очень радовали. Пока отец воевал, они занимались хозяйством, смотрели за скотиной, сеяли и убирали хлеб. Конечно, не всегда хватало у подростков силы и умения. Для этого Дарья посезонно нанимала работника и сама вникала во все хозяйственные дела. Тяжелее всего доставалась женщине стирка, особенно зимой: горячий пар в избе, тяжелые серые простыни, бесконечные рубахи и портки, сшитые ее же руками, стертыми в суставах, разъеденными щелоком до крови. Труд, самый неблагодарный на свете: дрова, вода, зыбка и пеленки, посуда и кухонный чад – подвиг женщины, растянутый на десятилетия, который невозможно оценить. Бывали женщины, как сказал известный поэт, которые коня на скаку остановят, в горящую избу войдут. Из таких женщин была и Дарья. Василий то появлялся, то исчезал, все дела приходилось решать самой. Но она не унывала. Верила, что все со временем образуется. Зато какое счастье испытывала, когда хозяин возвращался домой. Дарья в те поры не ходила, а летала. Казалось, что влюбленные встретились после долгой разлуки, и чувства их разожглись с еще большей силой. Знакомые и соседи только посмеивались, глядя, как резво управляется со своими делами помолодевшая женщина и как муж ее обхватывает ласковым взглядом, и поговаривали:

– 

Ну, ждите очередного сыночка!

И вот война, опять разлука, опять одинокие бессонные ночи…

Однажды к Дарье староста Гаврила Никитич привел двух военных. Один из них строгим голосом спросил у перепуганной хозяйки:

– 

От мужа есть вести?

– 

Давно не пишет, уже с полгода.

– 

А может, дезертировал и дома отсиживается? Прячется где?

Дарья вовсе растерялась. Она не понимала, что это – «дезертировал», глянула на старосту. Тот пояснил:

– 

Хотят узнать, не сбежал ли с фронта, не прячется ли дома, – и, видя помертвевший взгляд женщины, продолжил: – Но, господин офицер, сомневаюсь я в этом. Село у нас небольшое, ежели бы кто появился, тут же и заметили бы. Да и Василий Кузьмич – честный человек, знатный воин, немало в царской армии послужил. Георгиевским крестом награжден. Не мог он сбежать, вот вам крест.

Дарья поняла, что с мужем случилась беда, в бессилии села на лавку, слезы полились из глаз.

Один из военных с сочувствием произнес:

– 

Ладно, ладно, обойдется. Не похоже, что дезертир. Тут в документах написано, что в Восточной

Пруссии он

пропал. Может всякое случиться, погиб и следов не найдешь, а вдруг в плен попал. Там с австрияками такие страшные бои шли, многих перемесило. Вот запрос пришел, нет ли его где-то здесь. Наше дело – приказ выполнить. Видим, что вы ничего не ведаете.

Суровые мужчины ушли, а у Дарьи сердце не на месте: что-то случилось с Василием. Не зря давно писем нет. Раньше, бывало, по два – три письма за месяц пришлет, а тут замолчал. Пыталась помолиться перед иконой: «Господи, помилуй, не оставь детей без отца!», но тяжелые мысли уводили от молитвы в сторону. За ночь почернела лицом, осунулась, глубокие морщины легли у глаз. Неужели хозяйство осталось без головы, сыновья без отца, а она – вдова? Как ей жить дальше? Кто ее приголубит и пожалеет? За всем приглядывать, со всем управляться, детей вырастить, поставить на ноги кто поможет?

В феврале семнадцатого года народ услышал удивительную весть: царь добровольно отказался от своего трона. Новость об отречении царя в деревне встретили без всякого огорчения, хотя события в далеком Петрограде взбудоражили весь народ. В один из дней сельчан созвали на сходку, пугали присутствием волостного начальства. Это было самое многолюдное собрание за последнее время. Прибыли делегации из соседних деревень. Староста Гаврила Никитич зачитал акт об отречении царя. Выслушали старосту молча, потом зашумели, заговорили в полный голос:

– 

Что теперь будет? А как без царя жить? Что, и войне конец?

Гаврила Никитич покачал головой, высказал свои сомнения:

– 

Добра от этого не ждите. Начнутся беспорядки, бога забудут.

Вперед пробрался Ефим Семенов, мужик из Григорьевки. Он отслужил в царской армии три года и успел повоевать с германцами. Во время сражения Ефим лишился левой руки и был комиссован. На потрепанной полинявшей гимнастерке висел Георгиевский крест. Пока он служил, семья его жила очень бедно. У соседей худо – бедно, но есть подкрепление: молочко, картошка, а в Ефимовой семье и того нет: коровы век не держали, картошки хватало на ползимы. Хлеб, замешанный на лебеде, на мякине – и то экономили.

– 

Ничего, не пропадем, и без царя обойдемся. Наш брат бедняк от царя хорошего не видел. Служили мы верой и правдой, а живем хуже последней собаки. Может, хоть сейчас поживем по-людски, ежели, конечно, и другим богачам дадут по шапке,– произнес громко с волнением Ефим.

– 

Радуешься?– спросил багровый от злости волостной начальник .

– 

Нет, не радуюсь, – возразил Ефим.– Поглядим, что дальше, а царя не жалко. Давно пора, ярмо на шее держали. Я по его милости три года в окопах вшей кормил, руки лишился, а Василий Ковалев – тот и вовсе пропал. Вон, жена его Дарья плакалась у родника, что уже больше года, как нет от него вестей.

– 

Ошибочка вышла с твоей стороны, – отозвался из своего угла старший брат Василия Макар . – От брата на днях письмо получили, из самой Германии. Пишет, что попал,

раненый, в

плен к немчуре, лежит в госпитале, лечение проходит.

– 

Вот горемыка! Нахлебался, поди, горя, – сокрушенно покачал головой Ефим.

– 

Не знаю, как и ответить… Думаю, не без этого, но пишет Василий, что относятся там к пленным неплохо, по – человечески, лучше, чем свое офицерье, без зуботычин и унижений,– сообщил Макар.– Только очень по семье скучает.

– 

Раз царя не будет, и войне должен быть конец, – сказал Ефим.– Вот увидите, вернется ваш Василий.

– 

Перед тем, как закрыть сходку, волостной казначей напомнил о подушной подати:

– 

Хотя царь и отрекся от своей власти, законы остались прежние. Кто еще не отчитался за прошлый год, поторопитесь, иначе будем штрафовать,– пригрозил он.

Народ, ворча, разошелся. Но волнения быстро улеглись, жизнь потекла без изменений. В трудах и заботах пролетело лето, затем и осень – припасуха явилась, наполнила сусеки зерном, погреба овощами, солениями. Оглянуться не успели – сыновья стали женихами, дочери невестами.

В ноябре 17-го года пришла другая весть: поворот во власти, революция. В деревне никто толком не понимал, что это за поворот. Царя ведь уже свергли, куда еще можно повернуть? Из уездного комитета партии большевиков прибыли представители, разъяснили сложившуюся обстановку, привезли газету большевиков, листовки. Всех внимательнее слушали молодого мужика в солдатской шинели, который легко взобрался на скамейку, чтоб его слышнее и виднее было, и стал горячо убеждать народ:

– 

В справедливой борьбе власть

взяли большевики

– люди, которые стоят за простой народ, чтоб рабочим и крестьянам жилось лучше. Ими руководит Ленин – самый главный большевик, он организовал революцию. Главные лозунги большевиков

– «

Мир народу», «Вся власть Советам», «Земля крестьянам». Это то, что нам нужно. С войной будет покончено. Она народу не нужна, нужна она буржуям и богатеям. Временное правительство свергнуто, создаются Советы

из рабоче

–крестьянских и солдатских депутатов. Это будут органы новой, советской власти. Власть эта полностью за простой народ и сам из народа. У кого из богачей лишняя земля, будут передавать беднякам бесплатно. Здесь вам тоже надо установить свою советскую власть, из своих граждан. Она сама будет принимать законы, защищающие народ.

Слушали его и волновались. Не до каждого доходил смысл его речи, но главное – как выбиться из нужды – было хотя и не все понятно, но желательно. Незнакомая жизнь манила, притягивала, словно магнит. Неужто будет конец их нужде и бедности, неужто и мужику можно добиться вечного счастья?

– 

И дела свои решать будем сами? И управлять в общине будут не богатеи?– не веря словам оратора, удивлялся многодетный мужик Семен Фомин.

– 

Сами, факт! Вот вы и будете управлять.

– 

Они науправляются!-

кричал мясник Ларион, любитель натравливать людей друг на друга.– Тоже управители нашлись! А кто будет работать?

Такие, как Ларион, еще не понимали, что многое изменилось. Они надеялись , что все еще могут погонять народом, думая, что подмяли его под себя навечно. Но он, на их беду, не забыл о них.

– 

А-а-а, работать кто будет? Забеспокоился? Испугался? А почему бы и тебе не поработать? Хватит сидеть на нашем горбу!-

со злобой кинулся к Лариону

Афанас, сосед его, сроду не вылезавший у Лариона из долгов. Его толкнула на отчаянный шаг жгучая обида на хозяина и бессилие, желание наконец-то выплеснуть ему в лицо то, о чем давно хотел сказать.– Теперь сам попробуй попаши. Сколько твои работники на тебя не

горбились, ни

один богаче не стал. Теперь наша власть будет над тобой.

Ларион побагровел, ощерил рот и хотел ответить по-своему, но ему не дали говорить, оратор горячо продолжил:

– 

Правильно! Сперва – наперво, каждый должен своим трудом жить. При Советской власти никто не будет на богатых спину гнуть. Эта власть батраков и бедноту начнет в люди выводить.

– 

А как можно всех разом сытыми сделать?– хотел узнать седобородый дед.– Это прежде еще никому не удавалось. Не верится, что жизнь без богатеев можно устроить. Значит, надо отобрать у них власть и богатство и передать бедным и голодным?

– 

Конечно, в один момент с этим не справиться. И поработать, и повоевать с разной сволочью придется,– уверенно отвечал агитатор.

– 

Нету такого закона, чтоб отбирать нажитое своим трудом! – воскликнул сын лавочника Ермолая Трифонова Федор, к которому по старости лет отца перешло его прибыльное ремесло.

– 

Это у тебя – то нажитое своим трудом? Ах ты, толстопузый! Мало сосали вы нашу кровь? -закричал бедный мужик Савелий, грозно надвигаясь на лавочника.– Теперь будем работать на себя. И не к тебе, кровопийца, понесем наши трудовые копейки.

Тот поспешил спрятаться в кругу таких же богатеев, как он, стоявших отдельной кучей.

– 

Говорят, богатые не хотят власть уступать народу, что собрались в белую армию и воюют с красными, то есть народными бойцами. Устоит ли Красная армия?– спросил учитель из Григорьевки Емельян Егорович. На него все посмотрели с уважением: уж он – то пустого не скажет, грамотный человек. Но и агитатор не дал промаху:

– 

В

России 170

миллионов населения. Неужто не найдем народных защитников? Три миллиона бойцов собрано в Красной армии, куда белякам устоять против нашей силы? Только надо поддержать Красную армию очиститься от белогвардейцев. По всей стране идет борьба, она будет кровавой и жестокой. Пусть земля горит под ногами наших угнетателей. Ваше дело – не только себя хлебом обеспечить, но и своих защитников.

– 

Вот говоришь, советская власть за бедняков. А нам от нее что за резон?– прокричал кто-то из толпы.

– 

В районе создан из таких же, как и вы, бедняков, Совет депутатов. Он будет решать главные задачи при новой жизни. Уже есть такое решение: Совдеп, Совет депутатов, то есть, из общего амбара беднякам семенную ссуду даст без всякой платы. А для вдов и сирот общественные вспашки проведем. И богачей заставим, пусть теперь на народ поработают. На данный момент ваша задача – выбрать местную власть, сельский совет, из тех, кому доверяете, кто, конечно, грамотен, кто о народе будет заботиться, а не о собственной шкуре.

На некоторое время повисла тишина, потом вперед пробрался Семен Фомин, мужик бедный, но так и не научившийся кланяться перед богатеями. Не скрывая своей неприязни к прежним властям, выплеснул:

– 

Верные слова говоришь, товарищ. Своя власть нужна нам, мужикам. Вот они, дармоеды, стоят и волком смотрят на нас. Как же, власть! А вот теперь мы их отодвинем в сторону. Сперва нашего старосту надо оторвать от власти. Хватит, наелся ты, Гаврила Никитич, нашего хлебушка. Все о собственном благополучии радеешь.

– 

Ишь ты! Молчал, молчал, и вдруг как будто его прорвало, – удивился прыти Семена Гаврила Никитич.– Не зря говорят, что раз в год и палка стреляет. Ты что, белены объелся? Я- то что против вас сделал? А тебе чем не угодил?

– 

Не об угождении речь, а о справедливости. Куда ваша власть тебя прет, туда и гнешь линию. Ты не о нас заботишься, а думаешь, как начальству угодить. Не ты ли помог

волостным забрать

со двора последнюю корову у вдовы Пелагеи Сидоровой?

– 

Так она с налогом не расплатилась за тот год,– оправдывался Гаврила Никитич.– По закону забрали.

– 

А по закону пятерых детей без кормилицы оставлять? Теперь что? Вот ходят они по деревням побирушками, куски хлеба выпрашивают, а у тебя дети в тепле и сытости. Не пошевельнул ты и пальцем, чтоб какую – никакую помощь или послабление выпросить для вдовы у власти. Сама – то Пелагея неграмотная, за себя постоять не может. Видал я не раз, как ты радеешь о народе. Лежишь себе на шелковых одеялах, под локтем подушка, у баев привычку перенял. Твои дети едят сахар и изюм, вы с женой пьете хорошей заварки чай, вам всегда достается задняя часть жирного барашка, а работнику вашему рожки да ножки.

Тут многие вспомнили свои обиды: то староста не по закону вписал своего сына в список не годных для службы в армии, и вместо него забрали Федота Данилова, единственного кормильца родителей; то, когда дорогу прокладывали к тракту, он позволил задаром оттяпать куски землицы мужиков. Все суетился: « Не идите против власти, в тюрьму захотели?» Крестьяне зашумели, косились недовольно на старосту. Гаврила Никитич пытался бросить слово в свое оправдание, но поднялся такой шум, что он наконец махнул рукой и постарался выбраться подальше из толпы, бормоча про себя, что вот, мол, она, людская благодарность. Раньше каждый, кто встретится, низко ему кланялся, униженно прося о чем-то своем, а теперь волком смотрят на него. Наконец мужики, пошумев, согласились с приезжим, что надо свою власть выбрать из тех, кто по уму и по справедливости будет решать общинные дела. После споров и сомнений в Совет села, состоявшего из 42 хозяйств, где проживали две с половиной сотни людей, выбрали председателем Гаврилова Григория, мужика справедливого и грамотного, и членами Совета Петрова Лаврентия, местного пчеловода, и Степана Никифоровича, учителя школы. Хотя и долго говорили, шумели, махали руками, но согласились: наступили новые времена, новые правила жизни, значит, назревает новый уклад в их трудном крестьянском существовании. С этим не хотели мириться те, кто до сих пор жил богато, сытно ел и встречному бедняку никогда дороги не уступал. Теперь деревня стала похожа на растревоженное осиное гнездо. С выбором бедняцкого Совета раздоры в деревне не угасали, а напротив, разгорались все пуще и пуще.

Михаил не увлекался вопросами установления новой власти. Он желал одного: чтобы семья жила в покое и дети были сыты. Но это не спасло его от потерь и страданий, и горе не обходило его стороной: на девятом году жизни скончалась от скоротечной болезни доченька Агния – тихоня и красавица, любимица матери, да и сестер. Как-то по осени мать послала ее за гусями, которые паслись на лугу близ пруда. Дул холодный ветер, накрапывал дождь, но бесстрашные гуси, стараясь сбежать от девочки, полетели к пруду и стали резво и шумно плескаться в воде. Как ни пыталась девочка выманить их на берег, гуси не хотели выходить из воды. Пришлось ей за ними залезть в холодную воду. Когда Агния пригнала непослушных гусей домой, мать ахнула: одежда на девочке была вся мокрая и прилипла к ее дрожавшему тельцу, губы посинели, в глазах притаился испуг: вдруг мать начнет ругать за испорченную одежду.

– 

Ты что наделала?? В такую погоду в воду забираться? Что тебя туда понесло?-

гневно крикнула мать.

– 

Они не хотели из воды вылезать,– в голос заплакала Агния.

– 

Вот глупая! Да куда бы они делись? Сами бы вернулись к вечеру домой. Беги в дом, скидывай мокрую одежду да забирайся на горячую печку, я сейчас зайду,– крикнула на ходу Агафья, подгоняя гусей к сараю.

К приходу матери Агния успела переодеться и лежала под теплым одеялом на горячей печке, но тело ее не чувствовало жара и судорожно билось в дрожи. Агафья быстро приготовила снадобье, напоила дочь, и она вскоре заснула. Но к ночи у Агнии все тело горело жаром и ныли руки и ноги. Мать и сестры не отходили от нее, пытаясь помочь, поили отварами, давали горячее молоко, растирали тело барсучьим жиром, но ничего не помогало. На вторые сутки Агния перестала узнавать родных, бредила, вскрикивала, вскакивала с постели и пыталась куда-то бежать. Михаил привез сельского лекаря, который, прослушав девочку, сообщил, что у нее острое двухстороннее воспаление легких, и надо скорее отвезти ее в волостную больницу. Михаил тут же запряг лошадь и повез девочку, завернув в одеяло, в волость. Агафья не отходила от окна, с растущей тревогой ждала мужа. К вечеру на дороге показалась подвода, на которой Михаил привез бездыханное тельце дочери. Не успел Михаил довезти ее до волостной больницы, скончалась по дороге, так и не придя в сознание. Тяжелое горе придавило семью: вот уже четвертого ребенка за короткое время хоронят они. Двоих похоронили совсем маленькими, во младенчестве, даже не успев понянчить, уже и подзабыли о них. А как забыть неожиданный уход сначала Сергея, а теперь вот и Агнии? В чем они согрешили, за что их наказывает бог? Наверно, всегда есть за что наказывать простого мужика: жизнь проходит в постоянной борьбе за то, чтобы был хлеб, за то, чтобы не умереть от голода, чтобы скот был цел и плодился и множился, чтоб от разных стихий и болезней спастись, да и мало ли за что? Некогда поклоняться богу, некогда отмаливать грехи, некогда спасать душу. Работа, заботы, нужда…

Возвращение солдата

Приближалась зима, но снег еще не ложился на землю. Короткие дни пролетали друг за другом незаметно. Солнце показывалось редко и ничуть не грело. На улицах было безлюдно. Многие, не успев в теплые дни выкопать картошку, копошились в огородах. И в такое время как будто луч солнца заглянул в дом Дарьи. Как-то вечером она, накормив ужином сыновей и уложив их спать, готовилась ко сну. Сняла с себя платье, распустила косы и, надев ночную сорочку, только приготовилась помолиться, как услышала негромкий стук в окно. Испугалась: кто в такое позднее время может стучаться? Подошла к сенной двери, с тревогой спросила:

– 

Кто там?

– 

С улицы раздался знакомый голос:

– 

Я, Дарьюшка, я, твой муж. Открой!

Дарья на миг остолбенела, потом кинулась дрожащей рукой откидывать щеколду:

– 

Василий? Родной! Сейчас, сейчас!

Перед ней возник полуродной, получужой мужчина – так изменился муж. Худой, бледный, обросший длинной бородой, в потрепанной одежде, с небольшой котомкой за спиной. Перешагнув порог, он притянул к себе жену, обнял, она прильнула к нему, заплакала.

– 

Ну, что ты плачешь? Радоваться будем. Видишь, живой я, наконец-то дома,– сам чуть сдерживая слезы, с волнением говорил Василий.

– 

Что же мы стоим в сенях? Заходи в дом. Посмотри, какими взрослыми стали твои сыновья,– прошептала Дарья, боясь разбудить детей.

Василий, подойдя к топчану, на котором разметались дети, ощупывал их головы, гладил волосы, старался узнать их, повзрослевших: четыре года прошло с тех пор, как он покинул родную семью, четыре года он рвался к ним и вот наконец-то дома. Дарья с жалостью и удивлением разглядывала его, замечая, насколько он изменился и сдал. Когда она его хотела накормить, он отказался, попросил только молочка.

Как в селе узнали о возвращении пропавшего солдата, никто не мог бы ответить, но уже с утра дом принимал многочисленных соседей и родных. Первыми примчались два старших брата – Гурий и Макар, за ними пришла мать, проживавшая у сына Гурия, заплакала, прижалась к нему сухими губами:

– 

Сыночек мой, вернулся, наконец-то нашелся, кровинушка моя! Не дождался твой отец такого счастья, похоронили мы его без тебя. Как он надеялся свидеться с тобой! Да не дал бог, забрал к себе. Ох, горе, горе! Как же ты похудел, постарел! Разве таким мы тебя провожали? – причитала мать, ощупывая худощавые плечи, руки сына и с жалостью глядя в его бескровное лицо. Макар оторвал ее от брата, отвел в сторону, усадил на лавку:

– 

Хватит, мать, не покойника же встретили, живого человека, – успокаивал он ее. – Радоваться надо. А что кости выпирают – то не беда. Говорят, дома и стены помогают. Выдюжит, встанет на ноги. Мы, Ковалевы, крепкие, живучие, вот увидишь, как твой сын поправится и еще не раз порадует своими делами, и дети еще у них народятся.

Скоро многочисленные друзья и родственники заполнили дом Василия. Рассаживались кто на длинную лавку у стены, кто за большой деревянный стол посреди избы, кто на стулья, а кто и прямо на пол присел. Всем хотелось узнать, как же попал солдат в плен, какая она, далекая неметчина, как удалось оттуда вырваться. Василий, хотя и слабоват был, но, польщенный таким вниманием, постарался унять дрожь в руках, приободрился, на бледных щеках выступили чахоточные румяна. Как долго он добирался до родного дома, какие приключения пережил! Хрипловатым голосом стал рассказывать о пережитом:

– 

Что рассказывать? В первые же дни мобилизации бросили на фронт. Под Кенигсбергом вступили в рукопашную с австрияками. Снаряды рвутся рядом. Сплошной свист пуль. Помню, перепрыгнул окоп, и тут как подкинуло взрывной волной, и все… Очнулся уже в немецком госпитале. Был тяжело ранен, пролежал без сознания, пока шел бой. Наших выбили из окопов, немцы заняли наши позиции. Меня, как и многих тяжело раненных, вывезли в госпиталь. Потом переправили на поезде в Германию. Много нас попало в плен, но и немцев немало к нашим угодило. Наверно, потому нас и лечили, чтоб потом обменяться пленными. Так оно и вышло. Не скажу, что издевались над нами, нет, лечили по-человечески, ухаживали, поставили на ноги. А вот, фотография у меня есть, – и торопливо достал из солдатской сумки снимок, сделанный в Германии. Все с любопытством потянулись посмотреть на диковинку. Да, действительно, на снимке был Василий, в бравой солдатской форме с белой полоской на левом рукаве – опознавательный знак военнопленного, подтянутый и ладный, с лихо закрученными усами, с твердым взглядом уверенного в себе человека.

– 

А ты точно в плену был?– засомневался Тимофей, сын Гурия, – как барин смотришься.

– 

Это уж когда подлечили, перед отправкой домой,– усмехнулся Василий.– Немцы умеют все благородно выставить.

– 

Как тебе

удалось оттуда вырваться?– задал Гурий самый главный вопрос, волновавший всех.

– 

Как? Как всем пленным. Когда Советская страна в 18-ом году заключила перемирие с Германией, нас обменяли на пленных немцев. А вот у меня и бумага об этом есть,– и , растолкав любопытных, опять поднял свою брезентовую серую сумку и, поковырявшись в ней, достал потрепанную бумажку, сложенную вчетверо, видать, не раз читанную – перечитанную. Поискав глазами, передал с улыбкой десятилетнему сыну Георгию:

– 

А ну-ка, покажи нам, сынок, какой грамоты достиг в своей школе, прочитай, что там.

Георгий заволновался, покраснел: как бы в грязь не ударить лицом, не опозориться бы перед отцом и родней. Взяв себя в руки, стал читать сначала неуверенно, с дрожью в голосе, но потом успокоился, голос окреп. Видно было, не зря учился в школе, хотя иногда спотыкался, когда видел непонятные ему слова:

– 

«Обращение информационно – инструкторского подотдела Управления РСФСР к военнопленным»– и поднял на отца глаза: мол, что это такое, он не понимает.

– 

Читай, читай дальше, там видно будет.

– 

«Товарищи военнопленные! Много тяжких и мучительных дней пришлось вам перенести в годы томительного плена в далекой чужой стороне. Оторванные от матерей, жен и отцов, оторванные от родного дома, заброшенные, вы страдали и мучились в цепких лапах немецких и австрийских бандитов – помещиков и генералов… Когда в России наступил Февраль 1917 года и руками русских рабочих и солдат, измученных 4-хлетней войной, был сброшен старый режим, вы вернулись на Родину. Вы, конечно, с понятным волнением ступали на родную землю ваших освобожденных братьев. С волнением вы задавали вопрос: не забыли ли о вас? Товарищи, мы не забыли. За годы мученичества вы будете вознаграждены. Совет Народных комиссаров постановил всем возвращающимся военнопленным выдать жалованье в размере 64 рубля за каждый месяц пребывания в плену, но не больше 1500 рублей. Вы эти деньги получите как первую братскую помощь, первую поддержку в вашем тяжелом положении.

– 

Товарищи! Поправляйте свои расшатанные силы и радостно и смело идите с нами в ногу! Все, кто силен – под красное знамя!»– закончил чтение Георгий, выдохнул шумно, положил бумагу на стол, вытер рукавом выступивший от волнения пот на лбу: кажется, справился, не подвел себя, оправдал доверие обожаемого отца, в отсутствии которого мальчику пришлось взвалить на свои хрупкие плечи тяжелую мужицкую работу. Он

был помощником

матери и по уходу за скотом, и на пашне умело правил лошадью, да и за младшим братом Аркашей приходилось присматривать и учить его уму – разуму. Теперь отец будет рядом, пусть еще не окрепший, но рядом, дома. Мать, которая время от времени всхлипывала, вслушиваясь в жалостливые слова, написанные на бумаге, особенно в начале чтения, к концу успокоилась, глаза засияли горделиво за повзрослевшего сына, как будто говорили: «Вот, полюбуйся, каков наш сынок! Не подвел». Присутствующие зашевелились, зашумели.

– 

Едрить – кудрить! Как гладко написано! Умеют же душу разбередить!– восхищался Павел Григорьев, недавно сам вернувшийся с фронта.

– 

Ну, братишка, и разбогатеешь теперь!– воскликнул Макар.– Это сколько же тебе выдадут за твои мучения?

– 

Да погоди ты!– урезонил его дядя Яков.– Сколько выдадут, не нам считать, все будет его. А вот хочется узнать, не будет ли новой войны. Советская власть очень слаба, не затеют ли империалисты новую войну? Вот что нас волнует. Мы в деревне оторваны от мира, не знаем, что творится, а ты вот Европу прошел, с большевиками ладил еще до войны, разбираешься в жизни, многое знаешь из того, что мы не знаем.

Василий с жалостью посмотрел на совсем постаревшего дядю: длинная черная прежде борода его поредела и стала совсем сивой, глаза стали бесцветными, сам заметно сутулился. Василий всегда почитал дядю Якова. Дядя Яков был первым учителем детей первых переселенцев, его здесь все знали и любили за миролюбивый характер, за то, что никому не отказывал в помощи.

– 

Согласен, дядя. Конечно, многое повидал, – начал рассказывать Василий.

–Ничего хорошего в войне нет. Война для каждого из нас – она всегда смерть, раны, мучения. Будь она проклята! Я с 14-го года в окопах, и чего только не пережил. Вши, блохи, грязная вонючая одежда, вместо еды баланда. В 15-ом году пошли газовые атаки, от которых захлебываешься, хрипишь, вода разливается в легких. А шрапнельные раны, которые гниют, месяцами не заживают? Под Кенигсбергом две наши армии попали в кольцо, 90 тысяч солдат в плен. Вот тогда и я…Говорили, генерал армии Самсонов от стыда за свой провал застрелился. Кто не был, тот не представляет все ужасы этой войны. От грохота ничего не слышишь. Пытаешься вжаться в землю, окопаться, как крот – нет спасения. Ни спать, ни есть…Рядом мертвецы лежат, не успевают санитары раненых вытаскивать с поля боя, на мертвецов уж внимания не обращаешь. Оружия не хватает, ждешь, когда солдат упадет рядом, чтоб выхватить его винтовку из холодеющих рук. А далее необученных рабочих и крестьян стали вводить в армию. Сапоги рваные, белья нет, хлеб сырой и то выдают два раза в неделю, а хватает на два дня. Нет надежды на возврат. «Вернусь ли живым?»– думаешь с сомнением. А тут немцы подкинули новое оружие – «железные птицы»:

самолеты, «

Цепелинги» называются. Потом наши аэродирижабли пошли, потом тяжелые бомбардировщики под названием «Илья Муромец». Представляете, что творилось на земле? По всему миру распространилась война: Азия, Турция, Иран, Китай, Япония, Африка…Сколько людей погибло! Теперь подсчитано: 56 миллионов человек, третья часть населения России. В Германии от одного только голода погибло 400 тысяч. Австрияков 100 тысяч и немцев 500 тысяч попало к нам в плен. Устали от бессмысленных войн. Вот и произошли в России сначала Февральская, а потом и Октябрьская революции. В марте 18-го года Россия подписала мир с Германией. Вот так я и вернулся. А что до новой войны… Я думаю, что не скоро. Не скоро заживут раны, наладятся хозяйства, народятся дети и вырастут молодые солдаты. Надо землю пахать, заводы строить, детей учить уму – разуму, а не воевать.

– 

Ты, конечно, правильно все говоришь. Но сегодня до мира , думаю, далеко,– резонно заключил дядя Яков.– Тут своих врагов хватает. Контрики кое-где головы поднимают, да и богачи не хотят делиться своим добром с мужиком. Еще столкнемся с ними. Увидите.

– 

Ничего , дадим им горячий отпор!– воскликнул бывалый фронтовик Павел. – Научены держать винтовки наготове против всякой нечисти. Пускай сунутся!

Разгоряченные и взволнованные гости вскоре ушли, обсуждая по пути услышанное от Василия.

Немного встав на ноги, Василий устроился работать в волостной конторе села Акбарис казначеем. А Дарья по-прежнему держала все хозяйство в своих руках. Вскоре Василий получил обещанное советской властью вознаграждение за свои мучения. Увидев эту немалую сумму, Дарья воспрянула духом, поделилась с мужем мыслями, что давно ее обуревали:

– 

В тесноте и толкотне мы живем, Василий. Сыновья растут, вскоре Савушке уже 18 лет исполнится, вот-вот женится, придется отделять. Я уже и невесту ему присмотрела, из хорошей семьи, племянница мужа моей сестры, Василисы,– и с волнением посмотрела украдкой на мужа: как отнесся Василий к упоминанию о первой своей любви. Но на лице мужа не дрогнул ни один мускул. То ли забыл увлечение молодости, то ли суровая жизнь научила скрывать чувства. Сдержанно ответил:

– 

Хлопотунья ты моя! Уже и с будущим сына все решила. А он знает об этом? Нас родители женили по своему разумении, не думая о наших чувствах, и теперь ты хочешь так же устроить. Времена настали другие, новых отношений требуют: семью надо строить по любви и согласию.

– 

Знаю, не по любви меня взял в жены, – с обидой возразила Дарья.– Я – то всегда тебя любила, еще подростком была, о тебе лишь мечтала.

– 

Василий оправдывался:

– 

А может, любил? Правда, ты еще мала была для ухаживаний. Может, Василисой просто было временное увлечение?– и решительно, стараясь прервать неприятный разговор о прошлом, подвел итог.– Лучшей жены, чем ты, мне никого не надо. Каких мне сыновей растишь! Вон какие помощники!

– 

Ладно, оставим этот бесполезный разговор про любовь да страсти. Я что хотела – то тебе сказать? Дом надо нам новый поставить, побольше, чем этот. Скоро опять, бог даст, пополнение, – и ласково посмотрела на свой округлившийся живот.-

В нашем домике негде будет колыбель поставить. А в деревне поговаривают о переселении на новые земли. Советская власть, говорят, дает на это разрешение, бесплатно можно землю получить. Как

раз можно

деньги твои на строительство пустить. Как думаешь?

– 

Да слыхал я, о чем мечтают молодые мужики, да и братья мои Гурий и Макар. И их

сыновья загорелись

желанием выйти из сельской общины. Тесно, видите ли, им тут. Поживем – увидим, что жизнь покажет.

Трудный выбор

Но долго решать и прикидывать не пришлось. Вопрос о переселении витал в воздухе уже не первый год. Деревня Новотроевка разрослась так, что давно уже многим семьям не стало хватать пахотной земли. А тут пошли слухи, что с приходом Советской власти землю можно будет получить бесплатно. Только бумагу с просьбой подавай и разрешение с печатью на бумаге получи. Крестьяне с большой радостью и надеждой на изменение бедняцкой судьбы встретили Закон о земле. Но где найти в округе пахотные земли? Открытых площадей не так уж и много осталось. Если только раскорчевать ближайшие лесные участки. Предстояла тяжелая работа. Мало найти ровное место, не особенно залесенное. Еще надо, чтобы оно было для жизни человека подходящее: рядом с селением родники чтоб были, чтобы зимой, когда заметут метели дороги, в волость можно было бы добраться, значит, проторенная дорога пролегала бы недалеко.

Хорошо знал все леса вокруг безземельный мужик Иван Петров. Он несколько лет служил сторожем леса западнее селения и знал все его богатства и достоинства. Давно Иван вынашивал мысль уйти из малоземельной деревни. Он не успел к дележу земли, когда основана была Новотроевка его земляками. Иван был необщителен и нелюдим, и ему не хотелось соседствовать с земляками, хотелось уйти от них с глаз долой, пожить отдельно от родственников, вместе с которыми он приехал из далекой родины. Не видел Иван в жизни добра ни от начальников, ни от ближних, давно мечтал быть от людей подальше. Семья его некоторое время проживала в новой деревне Юмаш, тоже основанной их земляками, в небольшой избушке, которую сам же и построил на скорую руку. Вскоре жена Акилина преподнесла Ивану подарок – родился их первенец, назвали Федором. Но как-то не заладилась здесь жизнь. Через два года пожар уничтожил их домик. Это случилось душной летней ночью. Днем Акилина, готовясь к выезду на подоспевший сенокос, в печурке сварила кашу, испекла пирог из картошки с утиным мясом, на ночь поставила в горячую печь отстояться щам. То ли сама случайно уронила уголек и не заметила, то ли мстительные соседи выместили злобу на неуживчивого хозяина дома – никто не дал бы на это ответа. Только проснулся Иван от страшного крика жены, которую разбудил плач ребенка, и еле успели выскочить во двор, как пламя охватило всю избушку, и вскоре от дома ничего не осталось. Спавший народ, проснувшийся от громкого набата, выскакивал на улицу кто в чем был: босые мужики, простоволосые бабы, полураздетая плачущая ребятня – все метались, кричали, но уже ничем не могли помочь. Хорошо еще, что успели отстоять хлев со скотом, где ревела одуревшая корова и билась привязанная к стойлу лошадь. Отшумело пламя, горячий пепел припорошил догоравшие бревна, которые долго чадили. Акилину с ребенком приютили соседи, а Иван растерянно топтался в черном от копоти дворе, прикидывая, как же дальше жить. Услышав о его горе, родня и друзья из Новотроевки уговорили его переселиться к ним, помогли собрать скарб, инвентарь, перегнать уцелевший от пожара скот, выделили для временного проживания пустующий домишко Ефима Никитина, ушедшего на царскую службу. Бездетная жена Ефима, когда мужа забрали на службу, осталась одна и перебралась к родителям. Она согласилась пустить погорельцев в свой домишко, еще и рада была, что кто-то будет приглядывать за ним. Когда Иван заехал во двор, сердце его защемило от увиденного: двор, заросший бурьяном, кривые полуразрушенные дворовые постройки, повисшая на одной петле ставня, покосившиеся ступеньки крыльца, огород не больше бабушкиного лоскутного одеяльца. Акилина, прижав сыночка к себе, заплакала:

– 

Как же мы будем здесь жить? Это же хлев, а не дом. Как зиму – то в нем пережить? Стыдно людям в глаза смотреть.

– 

Хватит надрывать мне душу! – прикрикнул на покорную жену Иван.– Ничего, это временно. Будет у нас свой дом, не хуже, чем у других.

Иван на новом месте стал обустраиваться с лихорадочной поспешностью. Ругал себя, что не послушался друзей, которые отговаривали его от переезда в Юмаш. Здесь, наверное, было бы совсем по-другому. Знать бы, где солому подстелить… Деревенский люд жалостлив к тем, кто в беде. Стали делиться с погорельцами всем, чем могли: кто пару курочек принесет, кто посуду, кто овечку с ягненком пригонит, кто одежду подарит. Так и собрали нехитрое хозяйство. И в хлеву не пусто: успели от огня спасти лошадь с жеребенком да корову с теленком, овечек. Только пугливая птица сгорела. Черт с ней, птицей. Слава богу, сами спаслись. Жить можно. Только вот землицы выделила община совсем мало, и то под аренду. Сказали, что совсем нет незанятых земель, все освоено. Но и тут Ивану повезло.

Как-то Филипп Григорьев, его сосед, приземистый, большеголовый, с тупым и властным взглядом мужик, с которым Иван единственно иногда делился своими думами и заботами, при встрече достал заткнутый за кушак кисет с куревом, набил трубку, присел на чурбан возле телеги. Иван посмотрел на него с любопытством. Крепкий мужик! В деревне поговаривали, что жена его, взятая из богатой семьи, еще не старая, как-то странно быстро угасла, оставив мужу принесенное и нажитое богатство и двух сыновей, живших уже своими семьями. Деревня опять бурно заговорила, когда через полгода Филипп купил себе дочь бедняка – юную красавицу Настю и не упускал случая, чтобы ею не полюбоваться. Видать, в нем проснулось стремление догнать уходящую молодость. Жившая от него через два дома женщина Арина, у которой был сладкий, как мед, и едкий, как острый чеснок, язык – змею может усыпить своим неверным языком – рассказывала, что сама, притаившись за окном, видела, как Филипп, оставшись с молодухой наедине, раскрыл шкатулку, достал украшения умершей жены и стал увешивать девушку разноцветными ожерельями, в уши вдел золотые сережки, на пальцы нанизал разные кольца, на запястье надел браслет и заставил ее голой кружиться по комнате. Многие мужики, особенно те, кто был женат давно, тайно завидовали ему. А сейчас Филипп зашел во двор Ивана и завел с ним привычный разговор о хозяйстве, о житье – бытье и, зная, что сосед хочет строиться, спросил:

– 

Строевой – то лес как достанешь? Дорого он нынче обходится.

– 

Иван сокрушенно покачал головой:

– 

Ума не приложу. Так-то немного запасов досок сделал, продал выгодно на ярмарке нынешний урожай меда, а вот строевой лес… Как прикупишь при нашей бедности?

Филипп догадывался, что сосед – любитель прибедняться, необидно ухмыльнулся и продолжил:

– 

Слыхал я от старшины, что Николай Исаевич, управляющий поместьем барина Глезденева, ищет лесника сторожить его лес понизу нашей деревни. Работа не из легких, тревожная: ночами не спать, днями добро барина считать. Обязанность сторожа

– надо

углядеть и сберечь каждое дерево от порубки. А наш народ , сам знаешь, своего не упустит, так и норовит что-нибудь утащить из леса. Да и как без леса прожить? И дровишек на зиму заготовить, и строения не кирпичные строим, и всякую там домашнюю рухлядь из дерева выстругать – без леса никак.

Иван заметно оживился:

– 

Вот такая работа как раз по мне! Ни забот, ни хлопот. Деревья ведь не коровы, не лошади, их ни поить, ни кормить, ни купать не надо. А честь

немалая -

самому барину служить. Валяйся себе с утра до вечера на лежанке, раза три лес обойди. Разве это труд? Может, мне попробовать? – и тут же сник: – Да как-то и боязно. Говорят, что управщик на посулы слишком щедр – обещает много, растравливает людей, натравливает их друг на друга. Сунешь голову в его лапы – не знаешь, чем обернется.

– 

Тебе – то что до его дел? Ходи в лесу и следи за порядком, порубщиков выслеживай, пугай их.

– 

Я бы с этим справился. Пугать я умею. Как бы мне к этому дело пристроиться? С кем бы переговорить, Филипп? Уж я бы справился,-

повторил он,– я бы день и ночь исправно сторожил, не дал бы никому в лесу разбойничать.

– 

Да знаю я тебя, уж ты – то своего не упустишь. Не зря я этот разговор с тобой затеял. Ладно, по – соседски помогу, и ты не забудешь моего участия, где-нибудь да пригодишься. Жизнь – она такая:

ты мне

, я – тебе, тогда будет справедливо. Ну, старшина – то мне кумом приходится, замолвлю о тебе словечко, а он уж с управляющим переговорит. Не горюй, со мной не пропадешь,– дружески хлопнув соседа по плечу, закончил Филипп разговор.

Дело выгорело. Иван стал сторожить помещичий лес. Одно слово «помещичий»: сам хозяин сюда и носа не показывал, а всеми его угодьями владел управляющий Николай Исаевич, который раз в год пересылал хозяину в Шахтинск деньги от продаж или аренды земель и лесов, не забывая, конечно, и о своей выгоде. Поэтому жил он в волостном селе Акбарис в достатке, имел большой авторитет перед начальством. Иногда он приезжал с ревизией лесных угодий, и люди издалека кланялись ему и скидывали перед ним шапки. Ивана он принял нехотя: зная, что живут в деревнях в большинстве по – родственному, не доверял местным в охране помещичьих богатств. Не успеешь оглянуться, как всей родней начнут грабить хозяина. Разве уследишь, все ли деревья целы, не срублены ли они. Не было уверенности, что к местному сторожу не сунется сосед или брат, не попросит поделиться барским добром. Но старшина волости, бывший с ним в приятельских отношениях, убедил его, что этот мужик, нелюдимый и неуступчивый, будет хорошим сторожем, не допустит в лес воров, не будет потакать таким занятиям даже родственникам. Так и случилось. Лет десять Иван, оправдывая доверие Николая Исаевича, неусыпно охранял барский лес, ни днем ни ночью не давал никому без разрешения входить в лес хозяина. За это ему платили копейки, но разрешали самому в меру пользоваться дарами леса. Не прошло и года, как во дворе дома, где он поселился, уже высилась куча строевого леса. Из-под навеса выглядывали заботливо сложенные заготовки на столбы, на телеги и сани, на деревянную утварь и другое. Семья его разрасталась не по дням, а по часам, поэтому край как надо было ставить новый дом. Верная ему жена каждый год приносила очередного дитя. Через пару лет справили новоселье. Время шло, дети росли дальше. Вскоре пришла пора отделять старшего сына Лаврентия, а там Федора проводили на царскую службу. Старшие дочери Агафья и Евдокия недолго в девках засиделись, на хорошее приданое женихи быстро нашлись. Землицы, правда, имел Иван немного, негде стало общине ее выделять. На ней Иван понемногу занимался хлебопашеством, завел пасеку, постепенно уступив работу по охране хозяйского леса среднему сыну Николаю. Жена его Акилина оказалась плодовитой женщиной, дети сыпались друг за другом: Лавр, Федя, Коля, Агата, Прасковья, Семен, Авдотья, Евдокия… В одно время в семье было до двенадцати человек, а работников всего двое. Глядя на мелькавших то тут, то там дочерей, Иван ворчал:

– 

Корми их, воспитывай, а она, глядишь, и улетела. Чужой товар эти девки, и больше ничего. Парни – другое дело: и помощники отцам, и земли на них положено, и жену -работницу приведет в дом на бесплатный труд.

С горечью вспоминали в семье рано ушедшего в мир иной сына Семена, не успевшего даже семьей обзавестись: сыпной тиф. А уж сколько их померло во младенчестве, даже сама мать не помнила и не оплакивала, может, в душе даже радовалась: бог прибрал лишний рот, освободив от лишних забот. Легко ли женщине всю жизнь вынашивать, рожать, не спать ночами, пестовать дитя, оберегать его от смерти и болезней, к тому же еще быть помощницей мужу в хозяйственных делах, на пашне, покосе, в уходе за скотом – не пересчесть всего, что должна делать жена. Рано уходила молодость, терялись красота и свежесть, рано превращалась цветущая женщина в неприветливую старуху. Акилина была еще не стара, а уже с выцветшим лицом, жилистой худой шеей, высохшей костлявой грудью выглядела как баба, у которой и годков не различить.

Пришла зима, холодная, неуютная, но дававшая изношенному от крестьянских работ мужику отдых и покой. Хотя какой покой? Готовь летом сани, зимой – телегу. Иначе ничего не успеешь сделать. Иван, как бывалая мышь, натаскавшая в свою нору немало снеди на зиму, всю кладовку с осени завалил материалом для плотницких дел, и как только земля покрылась свежим снегом, занялся по-стариковски ремонтом инвентаря, починкой и заготовкой обуви для многочисленных детей. Валенок на всех не успевали катать, приходилось под зиму лапти сажать на деревянные колодки. Акилина с дочерьми -подростками села рукодельничать. Начиналась метель, ветер посвистывал над печной вьюшкой, подвывал в печной трубе. Скрипнула дверь, и в дом ввалился Николай, торопливо стряхнул с одежды налипший снег. Мать с любовью посмотрела на сына: какой статный и крепкий вырос! Совсем взрослый стал. Худо, что все в лесу пропадает, все сторожит лес помещика. Правда, теперь, говорят, народу он принадлежит, лес – то. Но хоть и народный, нельзя лес без присмотра оставлять. Опять поставили его лесником, доверили народное добро стеречь. Как бы в холостяках из-за этой работы не засиделся.

Отец кашлянул, потянулся за трубкой, набил ее табаком, закурил. Сын быстро разделся, сел к столу, мать стала накрывать ужин. Засуетились, забегали сестренки, помогая матери.

– 

Ну, что так припозднился? Ночь на дворе, а ты только с работы?– угрюмо спросил отец, не любивший поздних приходов сына, подозревая, что впустую проводит тот время, когда дома так много дел.– Опять девки убирались в хлеву, кормили – поили скот. Где тебя черти носят?

– 

А ты, отец, разве не слыхал, что сегодня мужиков созвали на собрание в сельский дом?

– 

Дак, мы и со двора не выходили и ничего не слыхали. Что еще за собрание?

Повадились советчики

попусту тревожить народ. Что ни день, то сходки, – и тут высказал свое недовольство отец.

Мать позвала за стол. Ужин был скромный, без мяса. Зима еще не вступила в свои права и не успела пригнать морозы, чтобы резать скот и морозить мясо про запас. Приходилось довольствоваться картошкой с овощами, капустой, молоком, иногда, если настреляет Николаша, зайчатиной или мясом лесной птицы.

– 

Ну, почему попусту? Нет, не попусту,-

решительно заявил Николай, садясь за стол против отца. – О серьезном, нужном говорили. Давно народ уже жалуется, что тесно стало жить в деревне, негде развернуться ни с посевами, ни с угодьями и сенокосными лугами. Как лето, так и война. Спорят до хрипоты, кому и где выделить покосы, а то и до драки доходят. Весной всяк норовит ухватить соседские пашни. А сколько молодых семей живут в тесноте с родителями и родственниками, сколько не могут найти вольное место, чтоб отделиться и поставить свое жилье?

– 

Так – то оно так,– согласился отец.– И тебя бы женить пора, да куда приведешь молодку в такую тесноту? Можно бы и домик поставить, да опять же, куда? Лепимся друг к другу, сараи и бани вон стали за двор выводить, к реке ближе. И каждую ночь бойся: вдруг какая нечисть нападет, приберет к рукам нажитое? А завистливые еще и поджечь могут. Ну, и что решили на вашем собрании?

– 

Решили начать искать место, подходящее для переселения. Пять – шесть семей уже созрели, а вот где – думают. Не ошибиться бы,– сказал Николай, продолжая работать ложкой.

– 

Что его искать, это место?– прервал сына отец.– У меня бы спросили. Давно уже я присмотрел его. Кто, кроме меня, лучше знает эти места? Сколько я исходил их вдоль и поперек! Знаю все овраги и родники. Знаю, где легче вырубить лес, где проложить дороги и тропинки. Только не хотел другим показывать, хотел сам на хутор отделиться, думал, освою новое место, без докучливых соседей и подальше от чужих глаз поживу, а пока думал да прикидывал, и годы ушли. И эта революция, когда не знаешь, кто будет хозяйничать на этих землях… Теперь на тебя вся надежда,– внимательно посмотрел на сына, хотел увидеть, как тот отнесется к сказанному отцом. Николай оживился, спросил:

– 

И где же этот райский уголок?

– 

Помнишь, я тебя еще мальцом несколько раз выводил из леса к оврагу с западной стороны, показывал, как тянется в овраге речка, а в ней рыбы полно, а по краям оврага ключи несметно выбиваются? Помнишь, спускались туда за родниковой водой? Какая она вкусная, холодная, аж зубы ломит, а какая чистая!

– 

Как не помнить? Мы с Федькой там нашли волчью тропу и по ней ходили на охоту за зайцами,– оживился Николай.– Но там же сплошной лес да кустарники. Где там ставить дома, а пашни где завести? Это сколько поту пролить надо, пока чего-то путного добьешься?

– 

Ну, без большого труда ничего не заработаешь. Пока кишки не вылезут, ничего не получится. Дома можно поставить прямо на холме близ спуска к реке. Туда никакие половодья не доберутся. Не

как в

Новотроевке: нижний конец каждую весну под воду уходит. Добрые-то хозяева заранее к половодью готовятся, поднимают все, что можно, повыше от реки, а ленивцы всегда на бога надеются: авось пронесет. Ан, нет. На бога надейся, сам не плошай. Сколько, бывало, со двора вода утаскивала все, что на пути попадется: бревна, телеги и сани у нерадивых хозяев, которые не успели прибрать свое добро в клети да сараи! А там, куда я глаз положил, на холме, никакая вода не опасна, вся вниз по оврагам уносится. И лес не так трудно будет корчевать, потому что на этом холме много липы, а крепкие дубы и березы меньше встречаются. Эх, был бы помоложе, так бы развернулся! Теперь тебе – дорога, начинай. Глаза боятся, руки делают.

На другой день Николай переговорил со своими сверстниками, рассказал о разговоре с отцом. Заинтересовавшись услышанным, решили не тянуть резину. Пока было светло, вскачь на лошадях добрались до нижних склонов, облазили все кругом. Хотя многим эти места были знакомы, теперь они особо притягивали взор, раскрывались по-новому.

– 

А почему бы и не тут начать строиться?– сказал Прокоп, сын Макара Ковалева, молодой мужик, быстро зажигающийся на новые предложения.– Простор какой! Богатств тут природных не счесть. Главное, рядом губернский тракт проходит, известная дорога, накатанная. Говорят, что по нему в прежние времена ссыльных под конвоем водили в далекую Сибирь.

– 

Она и сегодня не пустует,– подхватил мельник Михаил Осин.– По ней можно не только до волости, но и до уезда доехать, до самого Белебея.

– 

Самое главное, надо от властей выхлопотать разрешение, – вступил в разговор старший брат Николая Лаврентий. Он был женат, год назад стал отцом, а жена его Галя опять была на сносях. Пока молодая семья

ютилась в

маленьком домике, перестроенном из отцовского амбара, и мирилась с теснотой и непрочностью избенки. Но Лаврентия давно точила мысль о своем дворе.

– 

Я думаю, с бумагами нам поможет дядя Василий. Не зря ведь он в волости сидит, близко к начальству. Был разговор среди родни, что и он не прочь переселиться. Семья – то его растет не по дням, а по часам. Невестка наша опять полнеет, вот-вот родит, а в доме и так тесно,– сообщил Прокоп.

– 

Да, герой наш дядя Василий, везде успевает, – подхватил Леонид, брат Прокопа.

Вскоре документы от советской власти, благодаря хлопотам Василия Кузьмича на право рождения новой деревни, были получены, и с осени началось ее строительство. Зима же стала самым подходящим временем для вырубки густых лесов, для заготовки срубов под будущее жилье. Попадались не только липы и березы, но и кряжистые дубы. Их корни уходили далеко в глубь земли, переплетались меж собой, не поддавались корчевке. Тогда прибегали к силе огня, разводили огонь на пнях. Так понемножку побеждали природу. Первым перевез свой сруб Прокоп, Макара сын, за ним – Лаврентий Петров. Оба молодые, недавно женатые, у обоих были первенцы. Жить в тесных домах родителей, где и кроме них невпроворот, стало совсем невмоготу. Поодиночке, может, долго бы колотились мужики, да помогали родственники. Уже весной на пригорке появились два небольших домика – начало деревни. Прокоп успел поставить и хлев для скота и готовился к переезду. Только вот какое название придумать для будущей своей деревни, не могли прийти к согласию. Долгими зимними вечерами, когда, бывало, завьюжит, запуржит и работу приходилось останавливать, собирались будущие переселенцы в школе у учителя Степана Никифоровича почитать свежие газеты, поговорить о новостях, которые поступали скупо в далекие заснеженные деревни, и тут уж волю давали своим фантазиям, придумывая ладное название. Хотелось чего-то красивого, чистого, манящего своей неповторимостью. Сразу отвергнуты были названия по именам основателей деревень, таких, как «Петровка», «Григорьевка», «Ивановка»:

– 

Куда ни повернешь – все «Ивановки» да «Васильевки», – с пренебрежением сказал молодой парень Лука Осин. – Вот наши родители гораздо интереснее придумали, когда здесь поселились: «Новотроевка.» Рядом строится деревня с прекрасным названием «Три Ключа», с другими ни за что не спутаешь. Нам тоже что-то такое необычное, неповторимое бы придумать.

– 

Принято считать,– подключился к спорам Степан Никифорович,– что наименования местности, впрочем, как и имя человека, формируют определенный характер, влияют на дальнейшую судьбу людей. Еще замечено, что наименование деревни соответствует характеру людей, живущих в ней. Или наоборот? Вот, возьмите Ивановку: русский Иван не может без матюгов обойтись, вот и в соседней Ивановке мужики, да что скрывать, даже женщины на матюги очень способные. Петровка- та по части любви горазда. Говорят, что первым туда переселился какой-то Петров, и у него было несколько жен. Рождественка любит богатых и запасливых, к тому же крепко верующих, название будто им подтверждает, что они под богом ходят. В деревне Три Ключа скромные, терпеливые. Помыслы чистые, наверное, у них от тех ключей. Так что тут надо найти что-то особое, связанное с вашим будущим, с вашими надеждами. В народе говорят: «Как лодку назовешь, туда она и поплывет». И о времени новом, революционном, в котором живем, не забудьте.

Возникали яркие названия вроде «Березовки», «Липовки», «Грибовки», но и эти отогнали.

– 

А может, «Молодежная» ?– несмело предложил Иван Евгеньев, полноватый мужик с румянцем на загорелых щеках, с маленькой чернявой бородкой и веселыми серыми глазами – очень был похож на спелое яблоко, хотя и причин вроде бы не было у него радоваться: жена его , с которой он жил уже не менее пяти годков, родила всего одного сыночка, и то хиленького и слабенького, и больше детей не было.

– 

Нет, длинновато и как – то не цепляет слух, натянуто звучит. И старики могут обидеться,– отверг Степан Никифорович.– Согласен, что надо с молодостью связать, с будущим. А что, если «Юность»?

Все переглянулись, потом зашумели, заулыбались, дружно согласились, что и коротко, и приятно звучит, и по возрасту им подходящее, и еще никто не слыхал, что есть деревня с таким притягательным названием. Ну и молодец Степан Никифорович! Крепко у него голова работает!

Так появилась новая деревня с наименованием «Юность», первая в округе подхватившая новые революционные идеи, первая, где возникло новое сообщество в ведении совместного хозяйства – ТОЗ, на основе которого потом вырастет колхоз под этим же названием, объединив уже несколько деревень. А пока еще мечтатели о новой жизни хотя и не имели четких представлений о своем будущем, но горячо верили, что оно будет другим, не таким, что прожили их родители, а светлым, счастливым, сытным, надежным.

«Черный орел». Крестьянский бунт

Но мечты пока прошлось отодвинуть в сторону, потому что на село надвинулись новые непредвиденные беды и разочарования. На созванном спешно сходе сельской общины председатель Григорий Гаврилов зачитал новое распоряжение советской власти: в стране объявляется продразверстка. Крестьяне зашумели, заволновались, пытались строить догадки, что это такое и что она им принесет. Волнение их прервал вышедший к столу Степан Никифорович, член правления:

– 

Товарищи!-

так он обратился к сходу, чем вызвал недовольные окрики из кучи богатеев: – Нашел товарищей!

– 

Гусь свинье не товарищ!

– 

Наживи богатства, тогда будешь товарищем!

– 

Но оратор не испугался, уверенно и резко ответил:

– 

Да, товарищи! Так отныне будем обращаться друг к другу и тех, кто нами пренебрегает, тоже научим так нас называть. Политика продразверстки как раз рассчитана на уравнение крестьян, чтобы не было угнетателей и угнетаемых. А объявлена она потому, что страна наша после страшной губительной войны лежит в разрухе. Армию – нашу защитницу

– нечем

кормить. В одной газете я прочитал: «Кто не кормит свою армию, будет кормить чужую». Очень верно и справедливо сказано. Рабочие и их семьи тоже голодают. По всей стране разбрелись нищие и голодные. Поэтому правительство объявило особое положение в стране: добровольный принцип сдачи хлеба от крестьян отменяется и

вводится обязательный

, отдельно на каждое хозяйство. Объявлена норма потребления хлеба на каждого члена семьи: на работника – полтора пуда зерна на месяц, а на иждивенцев – пуд с четвертью.

В толпе зашумели, замахали руками. Особенно разволновались те, у кого зерна всегда было заготовлено про запас на многие годы вперед, а тут, оказывается, за них решили, сколько им съесть можно, сколько нельзя. Как это: нельзя продавать его? И даже обмен продуктами теперь карается?

– 

Это же выходит чистый грабеж!– заорал лавочник Ермолай.– Мужик будет горбатиться год за двадцать пудов зерна? А скот на что содержать? Лошадей чем кормить? На что остальные товары приобретать?

– 

Как плуги купить, гвозди, топоры? Нам и чай теперь придется не пить, и соль не сыпать в еду?– волновался Савелий, растерянно разводя руками.

– 

Поймите, это не навсегда, временно, пока не защитим страну и не заживем по-людски,– продолжал убеждать Степан Никифорович.– А на скот тоже предписан план: на рабочую лошадь восемь фунтов овса в день, на крупный рогатый скот, на свиней – по четыре фунта зерна.

– 

Дожили до хорошей жизни. Вот вам все по справедливости, – съязвил Иван Петров.– Да я лучше брошу сеять на своем поле, чем бесплатно буду горб гнуть на чужого дядю. Ишь, какие хозяева объявились!

– 

Не страдайте, мужики, будем самогон гнать и лежать на печи, попивать его,– пытался развеселить соседей Ефим, все еще гнувший спину на лавочника.– Чем не житуха? И скот не будем разводить. Зачем нам, коли и так отберут?

– 

Да что у тебя отбирать? Посмотрим, как будешь веселиться на голодный желудок и под плач детей своих,– ответил его сосед Ларион. – А я ни за что добровольно не пойду бесплатно сдавать хлеб. Это что ж выходит? Значит, чтоб кто-то был сыт, а сами мы по нормам хлеб ели? А нормы кто подсчитал? Мы же все разные. Вот, к примеру, Ефим,

– продолжал

, показывая рукой на щуплого веселого мужичка, – он мал росточком да щуплый, а я и ростом повыше и телом справнее, значит, моя норма должна быть побольше. У Ефима свиньи еле до зимы доживают, а у меня они всегда справные. А теперь, значит, все поровну? Это как можно? Даже при царе до того не додумались, чтобы подчистую грабить мужика. Не сдадим добровольно хлеб, как хотите, – решительно объявил свое несогласие Платон под шумок толпы.

– 

А тебя никто и не будет спрашивать,– осадил его Степан Никифорович. – Забыл, что теперь

народ хозяин

земли? Сами будем распоряжаться. Вот для этого надо создавать комитеты бедноты, короче, комбеды, из своих общинников, они будут составлять списки, кому что и сколько оставлять. А если кто будет зерно припрятывать, тот под суд пойдет, значит, под конфискацию и имущество его. Надеюсь, сознательные соседи будут подсказывать комбедам, кто сколько чего вырастил. А члены сельсовета всех возьмут на карандаш. Если докажут факт укрывательства, то им перепадет половина спрятанного.

– 

Выходит, доносить

друг на друга надо?– спросил Ларион. – Ну и ну! А как после этого в глаза смотреть друг другу? Совесть куда спрятать?

– 

Совесть тут ни при чем. Сознательностью это называется. Если не проявим этой сознательности и не будем бороться с укрывателями излишек, то никогда не станем хозяевами,– ответил уверенно Степана Никифорович.– А теперь давайте выбирать комбед. Он и будет заниматься всеми вопросами продразверстки.

Многие мужики были подавлены таким поворотом жизни, но в открытую протестовать боялись. И начались по деревням бесчинства и грабежи. Созданные комбедами продотряды врывались в дома крепких хозяев и по грабительским спискам употребления нормы питания иногда забирали все подчистую, даже семенной фонд. Если находились те, кто припрятывал хлеб или оставлял излишки, их отдавали под суд, а суды почти всегда такого хозяина, объявив кулаком и вредителем, отправляли в тюрьмы или на каторгу. Были случаи расстрелов.

Из-за такой недальновидной политики партии по отъему продовольствия стали твориться вокруг неслыханные дела. В феврале 1920-го года в Башкирии вспыхнуло восстание кулачества. К ним примкнули и недовольные продразверсткой крестьяне, в основном кулаки и середняки. На стихийных сходках недовольные, выражая протест, громко кричали, что опять мужика грабят, все это проделки коммунистов, и надо их бить, калечить, убивать, а власть обратно взять в свои руки. В Новотроевку весть о начавшемся бунте привез крестьянин Софрон Алексеев, тайно возивший картофель на продажу в село Маты. Тайно потому, что его имя стояло в списке зажиточных крестьян, у которых могут быть излишки зерна. В любой момент могли к нему прийти и отнять то, что вырастил в своем хозяйстве, на своем поле. Софрон был противником новой власти и скрытно стал распространять среди таких же, как сам, тексты прокламаций. Получил он прокламацию от друга, у которого побывал в гостях. Тот вполголоса, чтоб не слышали сказанного чужие уши, познакомил Софрона с прокламацией – летучкой, написанной от руки на листе бумаги, где содержались громкие призывы: «Долой коммунистов! Всем, кто пострадал от них: задержать и арестовать коммунистов – проводников и руководителей и вооружить крестьян против коммунистов!» В тот же день Софрон, вернувшись домой, стал распускать среди своих надежных друзей и знакомых слухи о возможном бунте. По ночам эти люди от руки переписывали листы – летучки и приклеивали липким тестом к заборам и воротам. Кто-то проходил мимо, а кто-то их внимательно читал. Недовольных продразверсткой было в деревне немало. Скоро уже в открытую стали говорить о приближении бунтовщиков.

– 

Ну, теперь краснопузым крышка!-

кричал у водопоя Митька Трифонов, сын богатея, у которого советчики, прикрываясь продразверсткой, вывезли целый воз зерна.– Вот, прочитай, что тут написано, – и протягивал сорванный лист проходящим мужикам.– Сущая правда в этих листках.

Кто-то старался уйти подальше от греха и говорил:

– 

Я бы советовал от таких бумажек подальше держаться. Неровен час, большевики на суд потянут.

– 

Что, поджилки трясутся?– спрашивал Митька с издевкой.– Конец теперь твоим большевикам. Помню, ты лихо голосовал, когда на сходе списки с нашими именами на грабеж утверждали, отбирали у нас нажитое. А они, ваши комбедовцы, не парятся с нормами, больше у тех, кто им дорогу перебежал, все подчистую забирают, даже на семена не оставляют. И вы до сих пор их поддерживаете.

– 

Не я, а комбеды списки составляли. Но все же скажу: тебя правильно включили под конфискацию. Не сам наживал, а батраки на тебя горбились. Уйди с моей дороги, пиявка!

– 

Погоди, умоешься еще кровью,– шипел вслед Митька.– Недолго вам командовать. В своей крови захлебнетесь за наши слезы.

Местный богатей Анисим Тузин, глядя в окно прищуренными от ненависти глазами, под которыми выделялись темные подглазницы – признак долгих дум и недосыпания по ночам – как то там, то тут вспыхивали ожесточенные споры, посмеивался, крутя ус:

– 

Забегали, голубчики! Не то еще будет.

– 

Через пару дней в его доме собрались богатеи и их прислужники. Всем им не давало покоя отнятое Советами имущество в пользу бедных. Анисим горячо призывал их примкнуть к банде:

– 

Вы сидите по домам и ждете справедливости? Или ждете, пока яблоко само упадет вам в рот? Как бы не так! Сколько ни терпи нищих, наша кровь не смешается с их кровью. Они и большевики – наши кровные враги. Неужто дадим тем, у кого прежде не было ни власти, ни богатства, властвовать над нами? На – кося, выкуси!– выкрикнул он яростно, резко выставив кулак с огромным кукишем.– На бой пойдем с ними!

С ним заодно был и лавочник, наживший немалое богатство на монопольной торговле, раздобревший на народных копейках:

– 

Голытьба пришла к власти. Она присваивает наше имущество без всякой совести. Скоро нас со всеми потрохами сожрут эти красные большевики. Пора браться за оружие!

Наслушавшись злобных призывов, наиболее недовольные Советами мужики, вооружившись кто винтовкой, кто берданкой, кто вилами и дубинами, верхом на лошадях, а некоторые и пешком поспешили навстречу быстро приближавшейся банде. Восставшие разгромили Акбарисовский волостной комитет. Захватили оружие комитета – несколько винтовок и патроны к ним. При этом прижимистые мужики забирали все, что попадалось под руку. Но комитетчиков не нашли: их перед этим успели предупредить по телеграфу, и они успели скрыться. Василий Кузьмич, как казначей волисполкома, отвечал за общественные деньги. В первые же минуты опасности он принял решение спасти казну и печать. Выскочил во двор, отвязал коня, погрузил мешок с деньгами на круп коня и помчался во весь дух в Новотроевку. Незаметно прокравшись по оврагу к своему сараю, зарыл под прошлогоднее сено мешок с деньгами и печатью, только тогда вошел в дом. В районной телефонограмме сообщалось, что кулаки направляются в сторону Чекмагуша, значит, понял он, их не обойдут, скоро будут здесь. Быстро написал на листке бумаги имена активистов и, подозвав к себе старшего сына Савелия, шепотом попросил его созвать их срочно в сельсовет, но чтобы никто посторонний об этом не узнал. Подросток рад был услужить отцу, мигом исчез. Минут через двадцать в здании сельсовета спешно собрался актив села из ячейки большевиков и сельского Совета. Пришел и Степан Никифорович, который в школе уже не работал, недавно перевелся в волисполком, где его избрали членом волостного комитета, но семья его еще оставалась здесь. Когда Василий Кузьмич обрисовал обстановку, все заволновались, зашумели. Кто-то предложил организовать отпор, кто-то советовал спрятаться. Однако Степан Никифорович , который знал больше и видел дальше, чем любой из них, остановил их и сказал:

– 

Нам, товарищи, надо на время уходить из села. Нас мало, и вступить с бандитами в бой означает гибель. Бандиты беспощадны. Группировка состоит в основном из кулаков и бывших эсеров. Они крайне агрессивны, будут мстить за потерянную власть, за отобранное богатство и ни перед чем не остановятся. Но мне известно также, что следом за ними идет Красная армия, и недолго бандитам зверствовать. Повторяю: мы им сопротивление не можем оказать, слишком мало нас. Семьи наши здесь, мы в первую очередь их под удар подставим. Придется отсидеться в укромных местах, в дальних деревнях у родственников. И семьи уводите, иначе всех поубивают.

– 

Эх, пожалели этих кровопийцев в свое время, не пустили в расход! Свои, мол, детей, жалко, баб их. Не в расход если, хотя бы выслать их к чертовой матери надо было! Непременно надо было им хвосты обрубить,– горячился Сидор, член сельского совета.

– 

А может, обойдется? Не будет нас тут, они же непременно пожгут наши дома. Не хочу убегать из насиженного гнезда,-

с сомненьем проговорил Петр Григорьев, отслуживший в Красной армии мужик.– Еле хозяйство наладил, а теперь детей по миру пустить?

– 

А дадут тебе хозяйничать, как хочется?– спросил с издевкой Сидор.

– 

Как не дадут? Я в деревне никого не трогал, не тронут и меня. Что с того, что в Красной армии состоял? И в Совете я большую роль не играю, всего навсего рассыльный я, куда пошлют, туда и иду.

– 

Да таких, как ты, в первую очередь пристрелят. Скажут, состоит на побегушках у советской власти, – возразил ему Степан Никифорович.– Спасай свою семью, увози куда-нибудь.

– 

А мне как быть? Куда спрятать детей? Я в волости всем известен как казначей на службе большевиков, вряд

ли меня

они пощадят,– заволновался Василий Кузьмич. Уж он – то хорошо понимал, какую бойню может устроить в ярости вооруженный враг.

– 

Запрягай лошадь и увози скорее семью куда подальше,-

поспешил дать ему совет кум Григорий

Кураков. – Я тоже велел жене собраться, вместе выедем. Спрячемся у моего тестя в деревне Ивантеевке. Мы с тобой там не раз бывали. В глубоком овраге деревня стоит за лесом, туда вряд ли доберутся. Здесь же тебя первым расстреляют. Кто-нибудь из кулаков обязательно сдаст как служащего волости.

– 

Нет, я думаю, тебя они не тронут,– вмешался в разговор Степан Никифорович.– Ты глава большой семьи, у тебя четверо сыновей, ты воевал в Первую мировую, защищал царскую Россию, от Антанты пострадал, в плену мучился. В партию вступил ты недавно, о твоем членстве в ней вряд ли кому известно. В Красной армии ты не служил. Думаю, тебя не тронут, только на рожон не лезь. А если спрячешься, сразу объявят врагом. А что это значит? Это значит, что дом твой сожгут, травлю родных устроят, а их у тебя не пересчитать. Затаись. Думаю, пронесет. Заодно тебе партийное задание: присмотрись, как поведут себя местные мужики, нет ли среди них предателей и пособников наших врагов. Наша власть скоро вернется, и тогда будем знать, кто с нами, а кто против.

К вечеру банда под грозным названием «Черный орел» появилась в Новотроевке. Оголтелые контрреволюционеры, кулацкие элементы начали творить суд над теми, кто был связан с красными или сочувствовал им. Кулацкий штаб засел в самом богатом доме – в доме кулака Тузина Анисима, а хозяин, у которого были большие обиды на советскую власть, конфисковавшую большую часть его имущества в пользу бедняков, продиктовал список большевиков и сочувствующих им элементов. К его дому пригнали народ и стали вытаскивать из толпы неблагонадежных мужиков, включенных в список. Вот пронзительно закричал, задергался в руках бандитов Петр Григорьев, бывший красноармеец, который думал, что его не за что убивать. Жену его, с воем упавшую на убитого мужа, было приказано выпороть плетью. Убили ни за что мужика Кондрата Емельянова, который, спасаясь от разъяренных кулаков, забрался в сарае на сеновал, притаился, думал, не найдут. Сгубило его любопытство. Когда поднялся шум, прильнул к небольшому окошечку и оттуда наблюдал, как выволакивали из домов людей и в ярости хлестали плетьми, били их прикладами, как потом лежали те пластом на земле, истекая кровью, и некому было их растаскивать по домам, потому что все попрятались, кто где мог. И тут, когда уже почистили деревню, один из кулаков заметил, что кто-то шевелится за окном сарая и выстрелом в упор сразил Кондрата, который там хотел отсидеться.

Еще в начале расправы Тузин главным врагом назвал Степана Никифоровича. Он сообщил засевшим в его доме главарям, что это старый большевик, организатор и главный агитатор советской власти, комитетчик, что именно он организовал раскулачивание богатеев. Офицер, возглавлявший штаб, дал распоряжение найти этого агитатора и привести в штаб:

– 

Доставьте ко мне этого активиста, посмотрим, как под плеткой заговорит. Заставим шантрапу плясать под нашу дудку.

В доме кулака находился его батрак Илья, которого в услужение кулаку привела крайняя бедность. Услышав угрозы офицера, Илья незаметно выскользнул из дома хозяина и помчался предупредить учителя. Торопливо постучал в окно, кинулся к вышедшему хозяину и посоветовал ему быстрее убраться из села: мол, скоро придут за ним.

– 

Эх, не успею!– растерялся Степан Никифорович.– Задержался немного. Хотел партийные документы понадежнее спрятать. Ладно, хоть семью отправил с Трофимом.

– 

Авось успеешь, только поторопись. Попробуй достучаться до своего соседа Михаила, попроси, чтоб быстрее вывез на лошади. Он не откажет, поможет выбраться из села,– заверил Илья. – Да не улицей беги, а задами, а то нарвешься на бандитов.

Минут через десять Михаил сидел на телеге с сеном, а под сеном был спрятан Степан Никифорович. Под покровом ночи путники тихо выбрались оврагами из села, к утру Степан Никифорович был спрятан в глухом лесу в сторожке лесника.

В деревне началась расправа с неугодными для бандитов людьми. Уже с темнотой нагрянули бандиты к Георгию Кузьмичу, включенному Тузиным в список как бывший солдат царской армии, но сомнительный, непонятный. Старший группы, у которого от продолжительных винных разгулов нос был клюквой, грозно спросил:

– 

Ты Георгий Ковалев?

– 

Так точно, я,– четко по-военному ответил хозяин дома.

– 

Говорят, ты в волости служишь?

– 

Служу, как иначе семью содержать? После плена я…Недавно вот вернулся, так сказать, после службы на алтарь отечества. Здоровье не позволяет хозяйством заниматься. Вот, в казначеи пошел.

Рассмотрев красивое строгое лицо мужчины, прямую осанку, выразительные глаза, главарь остановил взгляд на его хорошо подстриженных усах, аккуратной и справной военной форме. На успевшей полинять гимнастерке красовался Георгиевский крест первой степени. Заметил он и его сыновей, сгрудившихся вокруг матери. Они тоже были чисто и справно одеты и смотрели на незваных гостей без страха, с любопытством. Все это остановило бандитов от грубостей, которые они позволяли с другими. Но когда Георгий Кузьмич протянул им свои документы о службе царю и о том, что действительно был в плену в Германии, они поняли, что тут вроде не к чему придраться. Постояв с минуту, ушли, но в сенях воровато прихватили посудину с вечерним надоем молока.

В тот же вечер двое местных мужичков, Еремей и Никита, сыновья богатея – барышника Варлама Макарова, разбогатевшего на продаже мяса бычков и коров, которых он закупал у населения и затем продавал втридорога в больших городах, завалились, сорвав дверь с крючков, в дом Ивана Петрова. Искали Николая, угрожали винтовками.

– 

Подавай, – кричат,-

своего красноармейца, иначе дом раскатаем по бревнышку! Перепугали насмерть женщин и детей, но парня не нашли, ушли, бросив уничтожающим взглядом угрозу:

– 

Мы его обязательно найдем и пришибем! Пусть только явится!

– 

Как же так? Ведь это неслыханное дело – по своим пулять! Самосуд устраивать,– возмущался отец.– Вот гады!

– 

Не век им лютовать, найдется и на них управа,-

пытался успокоить родителей Федор, лежавший больной в постели. Он уже полгода, как вернулся домой с военной службы, списанный по болезни, не вставал с постели и

доживал , видать, последние дни.

– 

Молись, жена, благодари бога, что Коли дома не оказалось, иначе беды б не миновать, – сокрушался Иван.

Николай в 19-ом году был мобилизован в Красную армию, воевал где-то на юге с бандами белых. За верную службу через год получил двухмесячный отпуск и находился на побывке у родителей. Зря времени не терял: поставил за это время сруб для дома, мечтая по возвращении перевезти в новую деревню. В этот черный день, не зная, что происходит в деревне, он возился на заимке в сторожке, спрятавшейся среди дубов и кустарников, подбирал горбыли для сеней и матицу на потолок. Поздно вечером явился домой и нашел семью, насмерть напуганную происшедшими событиями. Отец коротко рассказал, что творится в селе, как искали его братья Макаровы, а за что хотели убить его, он и сам не понял. Николай же сразу сообразил, за что Макаровы ему мстили. Уж они в покое его не оставят, непременно опять заявятся. Наскоро собрав в узелок провизию, он ночью тайными тропинками ушел в дальнюю деревню к своим родственникам, где и отсиделся в это темное время. Он не раз прокручивал в голове тот случай, который вызвал такую ненависть к нему братьев Макаровых.

Было это года два назад. Тогда он, как и сегодня, сторожил лес. Уже с утра знакомыми лесными тропами, проделанными на лыжах им же самим, а иногда и непрошенными гостями, которые разбойничали незаметно от его глаз, пробирался по лесу, проверяя, целы ли его владения. Весна подходила не спеша. Глубокий и твердый снег стоял да самого апреля, еще более застывал к утру и держал на себе даже крупного человека. Нетронутый человеком снег весь был в следах зайцев, волков, лис, рябчиков и глухарей. В некоторых местах тянулись глубокие следы лося и мелкие кабанов. Деревья , ожидая неминуемой весны, стояли темные и пасмурные, лишь изредка среди них зеленели ветки хвойных пород. Николай, привыкший по несколько раз за день обходить лес, и на этот раз скользил на лыжах по тропке к оврагу, задумавшись о том, что не так и проста уж эта работа, как считали на селе, завидуя его хлебной должности. Как жутки, черны бывают ночи, когда пойдут осенние дожди, когда льют они по ночам без перерыва. Случись что, кричи не кричи – ни до кого не докричишься. Выйти страшно из сторожки. А дни чем лучше? А зимой? Волчьи разбои среди ночи, когда и собаку верную не вытолкаешь за дверь, жмется к ногам и жалобно скулит. Смотришь в подслеповатое окошко и видишь: подобрались голодные волки к дому. Окружили, сидят и ждут своего часа, только голодные зеленые глаза горят, как светляки. Схватишь одностволку, пальнешь через щель из сеней – разбегаются. Лихие люди тоже пользуются такими ночами, не поспишь. Так, думая о своем, катил лесник лыжи по волчьим и заячьим оврагам, по сугробам и ухабам. И вдруг чуткий его слух уловил глухой звук топора. Остановился, прислушался: так и есть, опять кто-то орудует в лесу, пользуясь ранним утром и крепким настом на снегу. Сняв с плеча огнестрельную винтовку, которую в лесу всегда носил с собой, повернул к косогору, от которого спуск шел к оврагу, и поспешил на стук топора. Подъехав ближе к склону, увидел, как два мужика орудовали топорами над сваленным дубом, торопливо обрубали ветки. Рядом лежала горка приготовленных к вывозу бревен. В порубщиках Николай узнал братьев Макаровых – Никиту и Еремея, слывших в селе озорными и бесстрашными бойцами. Отец их, Варлам Федотыч, был крепкий мужик, который всю жизнь стремился разбогатеть. Каждую весну помногу закупал у крестьян телят, летом растил их на вольных травах под присмотром наемных пастухов, а осенью гнал в Оренбуржье и сбывал по хорошим ценам. На этом изрядно обогатился, даже открыл свою лавку по торговле мануфактурным товаром, которая тоже приносила немалую выгоду. Но, несмотря на это, оставался скуп и мелочен, крепко держал в руках копейку. И сыновей вырастил по своему подобию, приучая пользоваться любыми средствами, лишь бы не упустить свою выгоду. Вот и сейчас они разбойничали в лесу, надеясь, что в такую рань лесник, поди, дрыхнет, вряд ли заявится сюда.

– 

Стой, ироды!– закричал Николай, направив на них винтовку.– Вы что делаете? Или у вас

есть разрешение

от лесхоза?– и заскользил к ним на широких лыжах.

– 

А что, лес твой? Он теперь народу принадлежит, какое тебе разрешение? Чего ты всполошился?– угрюмо встретил его Никита, приземистый и сильный мужик.

– 

Ну и что, что народный? У народа своя власть имеется, или забыли? Вы же знаете, что разрешение надо выкупить, прежде чем валить деревья. Я за каждую порубку отвечаю, вы меня подставляете. Неужто у вашего отца богатства мало, или вы в страшной нужде живете, чтоб вас на воровство посылать?

– 

Ты отца нашего не трогай, не тебе он ровня. У своего отца во дворе посмотри, сколько навалено строевого леса. Что, все купили, скажешь?

– 

Заработано, не воровством добыто. На каждое деревцо справочка есть. А вы – грабители, и за самоуправство ответите. Уходите, не то стрелять буду!– крикнул Николай, угрожая винтовкой.

Если бы не ружье, воры непременно бы свалили лесника с ног и с удовольствием разделали бы его так, что родная мать бы не узнала. Но тут пришлось подчиниться. Скрипнув от злости зубами, старший бросил:

– 

Пошли, Еремей, отсюда, не наш час. Ты, вражина, еще попадешься на нашем пути, попомни.

Подобрав топоры и пилу, воры скатились в овраг, где на дороге их поджидала, хрумкая сено, лошадь с санями. После этого и затаили братья, не терпевшие до сего времени никакого отпора от других, зло на Николая и теперь, пользуясь смутными временами, решили отомстить за прежнюю обиду. Хорошо, что не застали его дома, а то лежать бы ему в доме родителей с проломленным черепом. Слава богу, не пофартило сегодня этим разбойникам.

Но на этом испытания для Петровых не закончились. После братьев Макаровых заявились еще одни бандиты, возглавляемые бывшим унтером царской армии, которые по наводке Тузина провели в доме обыск, искали их сына красноармейца Николая, перевернули все, но не нашли его. Разозлившись, что зря потерял время, унтер ударом кулака в кровь разбил лицо Ивана, пригрозил убийством, но в последнюю минуту передумал, пнул только несколько раз сапогом лежавшего на полу старика.

Через месяц бунт кулачества был подавлен преследующими его по пятам отрядами красноармейцев. За короткое время власти над беззащитными людьми бунтовщики в нескольких селах и деревнях в ярости растерзали ненавистных им большевиков и представителей власти. Теперь стало понятно, кто за Советы, а кто враг им. Только с прибытием отрядов Красной армии удалось остановить бунт. Шли разгромы и аресты зажиточных людей. Выяснилось, что в Новотроевке примкнули к бунтовщикам двадцать два недовольных советской властью человека, кто по ненависти к ней, кто по своей глупости и недальновидности, легко попавшиеся на обещания бандитов получить даром имущество убитых и уничтоженных служителей новой власти и на этом мигом разбогатеть. После разгрома кулаческого бунта все его участники получили по заслугам: кто был отправлен в тюрьмы, кто сослан на каторгу в Сибирь. У многих имущество было конфисковано, а сами хозяева высланы из села. В ходе разбирательств появлялись новые факты укрытия продовольствия от продразверстки. Несколько кулаков сами признались, что пытались спрятать хлеб, картошку, мясо от зорких взглядов сборщиков. Рассказывали, как по ночам в лесу или в дальних огородах выкапывали ямы в форме кувшина: внизу пошире, а к горлу уже, в спешке ссыпали туда даже сырое зерно. Под зуботычины мельник Севостьян показал, где он закопал хлеб. Когда члены комиссии по выявлению вредительства откинули горлышко погребка, оттуда шибанул в нос спиртной дух так, что все отшатнулись. Все спрятанное пропало, сгнило, а что не сгнило, забродило, хоть динамик для электричества подключай – заработает на все обороты. Под подозрение попал середняк Кураков Григорий, родственник Василия Кузьмича. Под горячую руку его по доносу обиженного им когда-то сторожа церкви Димитрия Афиногенова тоже обвинили в укрытии ста пятидесяти пудов зерна, но доказать не смогли и обвинение сняли. Трофима Тузина, в доме которого заседал штаб бандитов, посадили в тюрьму на десять лет, к тому же и имущество конфисковали. Обвиненного же в зверстве над жителями села кулака Сергеева судили и сослали на вечную каторгу, а семью его выселили из добротного дома в черную баню, в которой жена его Ефимия пропадала с детьми. Укрывавшиеся в эти судные дни в потайных местах члены партии и Советов вернулись в свои дома к своим обязанностям.

Уже на следующий день прибытия Степан Никифорович, собрав сход жителей села, под всхлипы и слезы жалостливых баб помянул убитых односельчан Петра Григорьева и Кондрата Емельянова, обещал от имени Советов оказать помощь их осиротевшим семьям. Потом рассказал о страшных бесчинствах банды над людьми, о том, как кулаки в ярости издевались над комитетчиками и потом предавали их мучительной смерти.

– 

Слов не подобрать, как издевались над ними наши враги, – рассказывал

скорбно Степан

Никифорович.– Зверски убили всех членов Кичкиняшевского волисполкома. Особенно издевались над семьей Звездина Алексея, волостного военкома. Самого его долго били и кололи штыками и вилами, разбили голову так, что он лежал без сознания. Когда пришел в себя, пытался успокоить толпу, но его выволокли во двор, раздели догола и там продолжили избиение, кололи вилами, после чего он скончался и был оставлен коченеть на снегу. Замучили его братьев Василия и Александра. Василий был работником чрезвычайной комиссии. И над ним вдоволь поиздевались и выбросили умирать на снегу. Подверглись издевательствам и мучениям брат Петр – комсомолец и его жена Александра – бывшая батрачка. Искали их мать, кричали, что эту волчицу, воспитавшую своих щенков коммунистами, надо убить в первую очередь. Матери и сестре удалось скрыться: они, пользуясь случаем, переоделись в марийскую одежду и ночью незаметно

выскользнули из

дома. Скитались в окрестных лесах, прятались под соломой и в чужих дворах. Зверски был убит помощник волостного руководителя Воробьев. И после убийства его озверевшая толпа не переставала издеваться над его трупом: палили соломой и отрезали части тела. Все их дома были разграблены. Брали все, что могли. Даже летние колеса от телег забирали, хотя и зима стоит. Трупы убитых лежали на снегу. Бандиты не разрешали их хоронить. Родственникам только на седьмой день дали разрешение на похороны, только не на кладбище, а в овраге. Издевались не только над руководителями, издевались и над теми, кто служил нашей власти: над учителями, библиотекарями, советскими служащими. Вот такие бесчинства творила эта черная банда. А ведь не только банда повинна в смерти лучших людей нашего района. Под действием агитации кулаков к ним примкнуло

большинство неграмотного

населения, среди них тоже шло брожение. Всех, кто пытался защитить арестованных, причисляли к коммунистам и арестовывали, избивали, голыми, без одежды выбрасывали на снег и никому не разрешали помогать им. Знаем, есть и среди вас те, кто был среди них. Ну, да ладно, суды разберутся. Никто не уйдет от наказания. Только мы не будем их варварскими способами наказывать, а силой закона. Трудно понять простому человеку, откуда эта жестокость.

– 

Мы еще застали время, – говорил он,– когда жили по совести. Убийства, казалось, встречаются только в книгах. Смерть человека от рук человека было из ряда вон выходящим явлением. И вдруг кровь, безумие, вопли, одичание, смертоубийство… Почему наши мужики поверили чужим людям, которые изо всех сил цепляются за свое право властвовать? Что-то пошло не так. Не нашли мы, что ли, тех слов, которые бы помогли вам, простым людям, поверить властям? Власть не против вас, хочет помочь

вам из

нужды выбраться, стать полноправными хозяевами своей земли. Сколько людей погибло тех, кто защищал вас… Я думаю, власть найдет силы признать и свои ошибки, которые привели к бунту, и новые решения найти, чтоб это не повторилось.

Казалось, грозы остались позади, но 21-ый год принес уже небывалые природные испытания – пришла засуха. За лето с неба не упала ни одна капля живой влаги, во всей природе пахло тленом и прахом, даже цветы производили запах металла. Мутная жара сухого лета душила и мучила. Земля пересохла, в ней образовались глубокие трещины, которые казались ребрами павшего животного, а на самом деле стали могилами для гибнущего народа. По пыльным дорогам потоками шли голодающие в поисках хоть какой-нибудь еды. Шли, падали и умирали под ногами очередных несчастных.

Мельница Осиных стояла на пригорке недалеко от дороги. Летом семья переселялась в землянку, вырытую рядом с мельницей. Здесь было прохладно, тихо. Природа щедро одаривала своими богатствами: ягодами, грибами, рыбой в речке, разными травами от болезней. Агафья тут отводила свою душу. Она любила природу, ходила в ближние леса на сборы ягод и орехов, срывала с гибких деревьев шишки хмеля, заготавливала березовые и дубовые веники для бани, мягкие липовые для ягнят. Веники из широколиственных веток деревьев считались зимой самой лучшей подкормкой для молодых ягнят. Обычно с собой в лес брала дочерей и учила их, как пользоваться щедрыми богатствами природы. Также учила их человеческой доброте. С участием наблюдала, как покорно брели голодающие в поисках спасения, и каждый день отправляла детей вынести им какую – нибудь еду. Иногда она видела, как некоторые попрошайки находили приют у жалостливых людей, особенно у вдов, страдающих от нехватки мужских рук, и радовалась этому: хоть живы останутся.

Зигзаги судьбы

Дремучий лес еще недавно покрывал всю возвышенность, но год от году деревья вырубали, корчевали, жгли, по метру отвоевывая землю под пашни, оставляя, как защиту от ветров и морозов, узкие полосы леса. А там уж и первые избы появились. Как было уже сказано ранее, всех расторопней оказался Прокоп Ковалев. Да и как не торопиться? Семья его родителей была многочисленна и жила в большой избе, которую поставил отец перед своей женитьбой. Жили не бедно, лошадей держали до пяти – шести голов, и коров немало, свиней там, овечек. Макар, отец Прокопа, всю жизнь кузнечил, его добротные изделия из железа знала вся округа. Вместе с женой Юлией, взятой из деревни Онисимова Поляна, нажили семерых детей. В избе всегда было шумно, то и дело между ребятней вспыхивали ссоры, жалобы. Прокопа, старшего сына, к кузнечному делу не тянуло, он больше тянулся к земле, не менее любил заниматься охотой. И женился он, когда пришло время, но не по сговору родителей, а по любви. Встретив однажды на молодежной вечеринке в Петровке, куда зазвал его друг, миловидную бойкую и говорливую девчонку со светлыми волосами, Прокоп сразу в нее влюбился и напрочь отверг ту, которая была сговорена родителями. Отец с матерью, как ни старались, не смогли переубедить сына. Так и привел в дом без родительского благословения и с нищенским приданым свою юную жену Улюшку. Привлекательной она была женщиной, но и, что греха таить, легковатой и расточительной. Свекровь часто ворчала на нее, корила молодушку за то, что пришла в дом с бедным приданым, ругала за неумение экономить добро: молока не в меру плеснет теленку, не бережет дров для печки, много кладет масла в пироги, пшена в похлебку, не зольным настоем, а мылом стирает белье – и за другие проступки. Особенно не по душе ей было, что приданое у невестки малое: не рукодельничала, не готовилась к замужней жизни, не принесла в дом мужа живности, кроме подаренных на свадьбе родителями двух поросят да десятка кур. Ульяна беззлобно огрызалась, а по ночам втихомолку жаловалась мужу. Родители ее жили небогато, но не были скаредниками, а тут Ульяна попала в семью, где все держали под замком. Ключ же от ларей с продуктами носила на груди свекровь и сама расчетливо распределяла, сколько пшена выдать на ужин, сколько картошки бросить в суп, сколько добавить в хлеб лебеды ради экономии муки. В этом доме берегли каждую копейку, знали ей цену. Свекру верткая и веселая невестка нравилась, он ее старался обычно уводить из-под гнева жены и говорил, посмеиваясь:

– 

Радуйся, Юля, что бесплатно досталась. Дешевле жены ничего нету. При нашей бедности и она добро. Спасибо, хоть рождается и вырастает сама, нарочно ее не сделаешь. Хоть и приданого у нашей Улюшки с кулачок, зато детей рожает без срыва графика.

Прокоп отмалчивался, но старался как можно скорее уйти из родительского дома. К осени на его усадьбе в новой деревне Юность стоял уже не только дом, но и баня, и даже хлев для скота. Вскоре за ним переехал в свой дом Лаврентий Петров, за ним Гаврилов Афанасий и Михаил Осин. Николай же Петров, который когда-то открыл это место и показал потом сверстникам, не поспел за ними: его мобилизовали на службу в Красную армию. Как раз во время кулацкого восстания он находился дома в отпуске и тоже еле успел скрыться от бандитов. Но через год, вернувшись со службы, перевез из леса уже давно заготовленный при его сторожке сруб и присоединился к первым переселенцам. В его отсутствии за лесом присматривал отец.

В самый разгар сборов к переселению на Новотроевку навалилось неотвратимое бедствие. Рыдания и поминутный плач раздавались из многих домов. Сначала весной оспа скосила с десяток ребятишек, а за нею вслед накинулся тиф, и, уже не разбирая, где взрослый, а где ребенок, унес в могилу десятка два людей. Почернели лица людей, осиротели дети. Некоторые поспешно покинули село. В доме Василия Кузьмича уже собирались к переезду в новую деревню. Сыновья Савелий и Георгий складывали хозяйственный инвентарь и домашнюю утварь в ящики. Дарья с заметно пополневшим животом – была опять на сносях – перетряхивала одежду, тряпки, перебирала посуду. Хозяин разбирал на бревна сарай, баню: пригодятся на новом месте. Когда Дарья позвала его на ужин, он, бросив работу, посидел некоторое время на крыльце, потом зашел в дом, но от еды отказался, сказал, что ему что-то нездоровится, и лег в постель. Не думала Дарья, что больше муж не поднимется с последнего ложа. Она привыкла к частым недомоганиям мужа и смирилась со своей ролью основной работницы в семье. Как вернулся он с плена, так и не окреп до конца. Крестьянским трудом занимался вполсилы, быстро уставал. Чуть что – открывался нудный кашель: сказывались газовые атаки фрицев и фронтовые ранения. Дарья по частым и долгим расставаниям с мужем приспособилась к самостоятельному хозяйствованию, работала и за себя, и за мужа, вытягивалась на работе, как лошадь. Лишь по сезонным работам нанимала помощников, чтобы поле вспахать, урожай убрать, дров и сена заготовить. Да не всегда эти помощники приходились ко двору. Особенно тяжело было ладить с одним из них, с Тихоном Кудряшовым. Это был известный в округе бездомный бессемейный пропойца. Летом он не бедствовал: нет дома – под кустом переспит, работу же за сытную еду можно найти в любом крепком хозяйстве, особенно в страдную пору. Тяжелее приходилось ему зимой. Как только выпадет снег, Тихон униженно просился на зиму к кому-нибудь в работники. Сговорившись, в первое время работал на хозяина справно и с охотой, но через пару, другую недель запивал и исчезал из дому, пропадал в кабаках, где целый день губы мочил. Одно божье наказание, а не работник. На упреки хозяина он отвечал:

– 

На свои пьем, а работа от нас не уйдет. Еще почище терёзвого – то сработаем.

И правда, цены не было ему, когда он приходил в сознательное состояние и ворочал хозяйством так, как будто со своим хозяйством управлялся. Ни от какой работы не отказывался, тянул, как бык, и платы большой не требовал – был бы в тепле и сыт. Дарья, часто нанимавшая его по отсутствии мужских сильных рук, знала, что с ним не прогадает, поэтому терпеливо сносила выходки работника.

И сегодня она с грустью подумала, что трудно будет ей переезжать без мужской поддержки. Хорошо, что братья рядом живут, в случае чего, на них можно положиться. Да и Саве уже немало лет, во многом ей помогает, надежный помощник вырос. И Георгию уже двенадцать, со скотом возится, и покормит, и напоит, и уберется в сарае. Арсений еще ребенок, и то помощь от него: гусей и свиней пасет, иногда и недоглядит, сбегают от него подопечные. Самый маленький, Семушка, только недавно начал говорить, растет под присмотром отца, заласканный им, не то, что другие, которых отец видел наскоком от службы до службы, от войны до войны. А тут вот-вот наступят новые роды. Деревенская знахарка – повитуха сказала, что по всем приметам у нее будет двойня. Когда Василий узнал про это, заметно повеселел, обрадовался:

– 

Вот, мать, не заметишь, как подрастут у нас помощнички, лучше всех заживем!

Но неожиданно нагрянувший тиф не дал сбыться их мечте. Он стал косить сперва тех, кто послабее, а потом взялся и за других. Не обошел он и дом Василия, который, вернувшись с плена больным, немощным, еще не успел окрепнуть. Зараза его одним из первых одолела. Второй день Василий, задыхаясь, проговаривая с трудом каждое слово, лежал в постели и горел. Когда пришли обеспокоенные братья, по слабому знаку его руки Дарья с трудом подняла с постели, подложила под голову подушку. Братья и сыновья собрались вокруг. Василий что-то хотел сказать, но долго собирался силами.

– 

Не встать уж мне с постели, чую, жизнь уходит. Видно, наступила пора расставаться с вами.– И, видя, как напряглись от его слов, продолжил: – Друг друга держитесь, от родни не отделяйтесь. Никакой народ не может жить врозь. Люди питаются друг от друга не только хлебом, но и душой, чувствуя радость и боль другого. Когда живешь только для себя, душа сама себя разъедает, пропадешь в унынии. Держитесь родни, живите дружно,– и замолчал в бессилии. Дарья приблизила к нему лицо, прислушалась. Он прошептал:

– 

Трудно будет тебе без меня. Прости… Братьев проси, помогут. Похороните меня в новой деревне, где будете вы – моя семья, братья…

Больше не смог ничего сказать, хоть и силился. Заросшая сухим волосом грудь тяжело поднималась и опускалась. Голова бессильно упала на подушку. Матовый, покрытый холодом лоб стал разглаживаться, лицо стало синеть, дыхание становилось беспорядочным. Думали, что уже конец, но он отдышался и что-то прошептал – поняли по движению губ, слова не разобрать. Дыхание прекратилось. Напрасно ждали вздоха, но все кончилось.

Утром родственники собрались в доме покойника, чтоб поддержать семью и решить вопрос, где похоронить. Сват Харитон предложил не мудрить и не осложнять дело, а похоронить на сельском кладбище, где родители лежат, где земли еще много свободной. Дядя Яков, как всегда, решил вопрос справедливо:

– 

Земли, конечно, хватает. Но нельзя человека закопать где попало. Земли не жалко, и похороны достойно прожившего человека – не обуза, а великое, хотя и горестное событие. С подобающими почестями должны предать мы Василия той земле, где его род. А где его род?– Там, где будет его продолжение – в сыновьях. Сыновья его будут жить на новом месте, вот-вот переедут на новую землю. Вот там и надо положить Василия, чтобы душа его спокойна была.

– 

Воля покойного была такая же,-

вмешалась Дарья, сдерживая плач.– Перед смертью так наказал.

– 

Вот и ладно. А ты, невестушка, не терзай себя сильно, не давай воли горю, смирись с утерей. Муж для жены и после своей жизни еще долго жив будет. Вы, мои племяши,– сказал, посмотрев на притихших Никодима и Прокопа,– съездите туда и выберите место для родового кладбища. Пусть молодежь подготовит место погребения. Все мы когда-то там будем. Настанет время – каждого туда пригласят, ворота каждому вовремя откроют, с земли вовремя проводят,– закончил разговор старик, привыкший уже думать о недалекой своей кончине. Видать, и его жизнь подходит к концу. Хватит, нажился, пора и честь знать.

– 

Не зря старики говорят, что смерть одна не приходит,– включился в горестный разговор брат Дарьи, как бы прочитав мысли дяди Якова.– Года не прошло, как померла сваха наша, мать Василия. Не успели забыть это горе, как пришла новая беда.

– 

Да, пришла беда – отворяй ворота. Примета такая: если покойник в доме, ворота держат настежь открытыми,– подхватил разговор старший брат Гурий.– Чтоб, значит, все могли прийти и попрощаться с покойником. Эх-эх-эх,– пригорюнился старик,– не тебе бы лежать в гробу, брат, а мне, жить бы тебе и радоваться жизни, детьми своими любоваться, землю новую поднимать, дом новый ставить. А теперь вот лежишь в домине, которую не сам построил, а родня сколотила и в последний путь собирает.

Слушая такие жалостливые слова старика, мужчины смахивали слезы, женщины тихо плакали.

В том году по всей округе сильно свирепствовали голод и тиф. Тиф обычно приходит в голодный год. Продолжительная засуха начисто погубила неокрепшие ростки хлеба. Высушенная безжалостным солнцем земля стала твердой, как камень. Пожухлую траву слабо шевелил ветерок. Хлеб быстро дорожал. Богатые прятали хлеб со страха, не зная, что будет завтра, а ростовщики и перекупщики прятали его в ожидании, пока на него еще больше вырастут цены и наступят еще более тяжелые времена. Голод выгнал многих из дому на поиски пропитания. По дороге, что пролегла рядом с деревней, как и в прошлом году, непрерывным потоком шли голодающие, Христа ради выпрашивали кусок хлеба. Некоторые на ходу падали замертво и остывали. Полина Осина как-то стояла на крылечке и жалостливым взглядом провожала несчастных путников, потом сказала матери:

– 

Смотри, бабка с внуком шагают. Бабка совсем обессилела, еле ноги передвигает, вот-вот упадет. Давай вынесем им каши или хлеба, которые остались после обеда.

– 

Разве напасешься на всех? У самих запасы кончаются, дотянуть бы до нового урожая. И потом, знай: если сразу тех, кто долго голодал, накормишь досыта, они тут же и умрут от еды. Вот, вынеси картошечки, и хватит, – отрезала Агафья.

Когда Полина протянула мальчику две картофелины, он с жадностью набросился на еду, вмиг проглотил неочищенную картофелину, а вторую бабка припрятала в котомку про запас.

В сельсовете создали похоронную команду, которая подбирала мертвых и хоронила рядом с кладбищем.

На месте, где должна была обосноваться деревня Юность, стояло уже несколько домов, но на бумаге ее названия еще не было, хотя желающих переселиться прибавилось. Молодые строили себе новую страну для долгой будущей жизни, отказывались от всего, что не ладилось с их мечтой о счастье.

– 

Горе и печаль от нас не отстанут, но пусть горе будет не такое жалкое, какое было у нас,– говорила Агафья, сидя на телеге с добром, въезжая на косогор к месту своего нового дома.

– 

О каком горе ты говоришь, мать? Советская власть обещала нам новую жизнь, светлую, радостную. Мы будем жить по новым порядкам, – уверенно ответил Петр, управляя лошадью.

Незаметно подкралась очередная осень. Начались крепкие заморозки. Земля по утрам глухо гудела под ногами. Последняя трава топорщилась отдельными кустиками, замерзала и хрустела. Осень – это медленная агония умирающей природы. Бесконечные темные ночи, голые опустевшие поля и леса, темная вода в реке, осторожный шорох опавшей листвы, дождь, грязь, тоскливая песня осеннего ветра, гуляющего над остывшей землей… Но в то же время для деревенского жителя осень приносила немало радостей и увеселений. Осенью, когда управлялись с летними заботами, в деревнях друг за другом начинали играть свадьбы. А где свадьба, там и веселье под наигрыши гармони хорошего гармониста. Лучшим гармонистом в деревне слыл Софрон Ковалев, внук дяди Гурия. Ни один праздник, ни одна свадьба не обходились без него. Сам высокий и стройный, с приятным улыбчивым лицом, с ласковым взглядом, легко носил гибкое тело на стройных ногах и легко умел завораживать женщин, чем упрочил за собой славу человека, неустойчивого к женскому полу. Женили родители его рано на тихой и покорной девушке Антонине из деревни Дмитриевка, дочери друга семьи. Жена за пять лет их совместной жизни родила троих детей, была хорошей хозяйкой, работала и за себя и за вечно гулявшего по свадьбам мужа, не осуждала его за это, была с ним по-своему счастлива. После очередной отлучки из дома Софрон нехотя втягивался в работу и опять оживал, когда его звали на следующую свадьбу. Так беспутно и бестолково проживал он свою жизнь, но зато и играл на своей гармони лихо: не было так, чтобы его наигрыши не находили созвучия с человеческим чувством в сердцах. И сам при этом получал полное удовольствие, и слушателей привлекал своей одухотворенностью и искусством игры.

Однажды на одной из свадеб в Григорьевке его внимание привлекла красивая статная девушка, лихо веселившаяся на свадьбе своей подруги. Казалось, ничто не могло омрачать ее душу. Глаза играли озорно и многообещающе. Пропев частушку, притопнув ногой в новых ботинках, девушка остановилась перед гармонистом, молодая, красивая, свежая, зазывно и в то же время смиренно глядя ему в глаза. Софрон, хоть и не был пьян, тут же почувствовал, что сердце его дрогнуло, душа распахнулась, потянулась к красавице. Дальше он, проигрывая знакомые мелодии, не спускал с нее взгляда, следил за тем, как она шумно отплясывала и кокетничала не только с гармонистом, но и с другими танцорами, которые вились вокруг нее. Многие женщины смотрели на нее с неприязнью, завидуя ее успеху, а она бросала на них победный взгляд без всякого сочувствия к их переживаниям. Из-под ее красного платья выглядывали пестрые чулки с подвязками, видно, не самовязанные, а фабричные, модные. Софрону в ней казалось все мило: светлое красивое лицо, кокетливо повязанный платок, карие плутоватые глаза. Вот она, проплывая в танце мимо гармониста, медленно повела кончиком языка по румяным губам, незаметно для других подмигнула ему, не мешая разглядывать себя. Нарочно, чтобы он заметил ее достоинства, легонько качнула бедрами, выставила вперед обтянутую плотным ситцем грудь, потом стыдливо откачнулась в сторону, на ходу как бы нечаянно расстегнула верхнюю пуговичку платья. Софрон, опытный в сердечных делах мужчина, давно понял, что девушка намеренно распаляет его воображение, соскочил со своего места и стал, играя на гармони, кружить вокруг нее, а она опустила вниз глаза: ой, как стыдно, как неловко получилось!

Как только танцы и пляски закончились и гости расселись за столом, Василиса – так звали девушку – выскочила за дверь, а Софрон, не расставаясь ни на миг со своей гармонью, юркнул за ней, только мелькнули в дверях его начищенные хромовые сапоги.

Через три дня утром Антонина услышала, как в сени вошел ее муж, стряхнул веником с сапог ранний снег, потоптался и вошел в избу, бросил на ходу:

– 

Там тебя соседка для чего-то к себе зовет.

Антонина удивилась:

– 

Чего ей в такую рань понадобилось? Ай что случилось? Ладно, побегу. Завтрак на загнетке, поешь.

Выходя во двор, она и не заметила, что за углом дома прячется женщина. Как только за ней закрылись ворота, Софрон, следивший из окна за женой, выскочил во двор, завел раскрасневшуюся Василису – а это она пряталась от взора хозяйки дома – в избу и накинул на дверь крючок. Василису ничуть не смутило, что на печи спять двое ребятишек, а в люльке качается грудной ребенок. Она по-хозяйски обвела взглядом убранство избы, осталась довольна. Не богато, но и не бедно. Софрон же обволакивал ее ласковым взглядом. Увидев, что жена возвращается домой, он сунул сверток с заплакавшим ребенком Василисе, а сам подошел к двери. На стук жены он, не открывая дверь, сурово бросил:

– 

Перестань ломиться в дверь! Уходи, Антонина, ты теперь не хозяйка здесь. И дети теперь не твои. Возвращайся к родителям. Неприятна ты мне, разлюбил я тебя.

Антонина кинулась к окну, закричала:

– 

Ты что, с ума сошел от своей пьянки? Отопри сейчас же дверь, мне ребенка надо покормить.

Но тут увидела, как какая-то молодая женщина стоит у окна, держит ее младенца и подкидывает на руках, дразня мать:

– 

На – кося, выкуси! Теперь это мой ребенок, и я тут хозяйка.

Сколько ни грозилась, сколько ни плакала законная жена, правды не добилась. Никто в деревне не заступился за нее, все считали, что нечего влезать в чужую семью, и растерянная и подавленная женщина вынуждена была вернуться в дом родителей. Уходя, напоследок послала мужу и разлучнице самые крепкие проклятия, которые только могли прийти в голову несчастной. Она стояла против дома, в котором она отдала свою первую любовь законному мужу, родила и растила своих ненаглядных детей, строила планы на их будущее, а тут все это отнято самым наглым образом. Тяжело расставаясь с прошлым и настоящим, из которого ее так безжалостно выбросили, в исступлении кричала, окруженная молчаливой толпой сочувствующих ей соседей:

– 

Проклинаю вас за мой стыд и унижение, за отнятых у меня детей! Будьте вы прокляты на семь поколений вперед! Пусть мои проклятия падут вашим детям и их потомкам на головы! Пусть усохнут ваши руки и ноги, ослепнут ваши бесстыжие глаза! Пусть впереди ждут вас только несчастья и беды! Пусть и на том свете не будет вам покоя. Горите ярким пламенем в огне ада!

Но никто не откликнулся из дома с закрытой на крючок дверью. Никто из родни и соседей не заступился за отринутую жену и не осудил открыто бессовестного мужа и его наглую любовницу. Лишь женщины перешептывались между собой и жалели Антонину, а некоторые мужики даже завидовали Софрону и ухмылялись, глядя, как, покачивая бедрами, без тени смущения поднимается Василиса от родника с полными ведрами воды и улыбается всякому встречному мужику, а на баб смотрит с чувством превосходства.

Но ничто не проходит даром. Многие проклятия униженной и растоптанной женщины сбылись. Забегая вперед, можно сказать, что не стали счастливыми Софрон и Василиса. Хотя и зажила Василиса полноправной хозяйкой в доме мужа, но к детям не почувствовала тяги, не проявила любви и заботы. Софрон попервоначалу, слепой от нахлынувших внезапно чувств к шестнадцатилетней девушке, все ей прощал, тонул в ее умелых ласках. Родители Софрона пытались образумить сына, но он и их вытолкал за дверь, только разрешил забрать к себе старшего внука, которому уже минуло четыре года. А младшие, шестимесячный Саша и двухлетний Юрик, вскоре умерли. Поговаривали в деревне, что их сгубила Василиса, что пока не было мужа – а он по-прежнему, прихватив гармонь, надолго исчезал – она холодной зимой ушла к соседке рукодельничать и оставила дверь настежь открытой. Дети сильно простыли и, недолго проболев, скончались друг за другом. Нелепая смерть, как бы наказывая за грехи беспутного родителя, настигла и старшего сына Софрона Захара, хотя он рос безбедно у дедушки и бабушки, которые в нем души не чаяли. Однажды, придя с огорода в дом, бабушка, удивившись тишине, насторожилась, позвала внука, которого оставила играть на деревянной лавке за печкой. Не дождавшись его ответа, заглянула за печь и с ужасом отпрянула: внук не подавал признаков жизни. Захар застрял вниз головой в проеме между досок и задохнулся. Вытащив трясущимися руками ребенка, бабушка убедилась, что тот мертв. Как он туда попал, почему застрял, не смогли объяснить. Горько оплакав внука, похоронили и скоро о нем забыли, увлеклись другими заботами и делами. Василису же совесть нисколько не мучила. Она жила как ни в чем не бывало, рожала мужу каждый год по ребенку, пристрастилась к ворожбе, принимала женщин, которые не хотели детей, и избавляла их от плода, гнала самогонку, продавала ее, в отсутствии мужа без разбору предавалась плотским утехам. Софрон, наигравшись в любовь, к ней со временем остыл, стал смотреть на нее пустыми глазами, потом вовсе ее бросил с девятью детьми и, связавшись с другой женщиной, исчез из их жизни. Дети стали подрастать, их надо было кормить, поить, и Василиса приучила их к воровству. Днем пройдется по деревне, высмотрит, у кого что плохо лежит, а когда деревня засыпает, отправляет старших сыновей на воровство, указав, где что можно стянуть. А если кто-то из них из страха или стыда отказывается, она их ругает и бьет, грозится выгнать из дома.

Деревня Юность разрасталась и притягивала к себе своей новизной тех людей, которые хотели начать жить по-другому. Подрастали сыновья, и, чтобы обновить кровь, им старались подыскивать невест из других сел. Не в каждой семье могли отделить молодую семью в новый дом. Чаще всего жили большими семьями, в тесноте и сутолоке.Так получилось и в семье Осиных. Хотя они и поставили дом в деревне, но не новый – собрали его из старых бревен разобранного прежнего дома. Пока дети подрастали, можно было довольствоваться и таким жильем. Но вот уже сыновья вошли в тот возраст, когда им захотелось создать свои семьи. Сначала, как и заведено было, привел в дом свою жену старший сын Лука. А тут не за горами и прибавление в молодой семье. И точно, на Троицу невестка Груня родила мальчика. Лука, начитавшись газет, в которых утверждалось, что главным революционером был Карл Маркс, назвал своего первенца Марксом. Вечерами молодой отец, стесняясь своих чувств – не мужское, мол, дело – неприметно сажал сыночка на колени, легонько подбрасывал. Младший, Петр, пристрастившись к чтению, обычно уходил за ситцевую перегородку и читал свежие газеты. Он старательно избегал разговоров о семье старшего брата, казалось, завидовал его отцовскому счастью, держал себя с братом отчужденно, уклонялся от разговоров с ним, хотя раньше не было для него, наверное, человека ближе, чем его старший брат. В семье знали о причинах такого резкого отчуждения, но помалкивали, стараясь не бередить душевные раны Петра. Страдала и мать от чувства своей вины перед младшим сыном, оттого что так грубо и безжалостно растоптали в нем задатки рано проснувшейся любви. Она понимала, что еще не перебродили чувства младшего сына от первой своей любви, связанной с женой Луки Груней.

Да, так случилось, что Петр, увидев как-то Груню на лужайке, куда она вынесла в лукошке выводок гусят на нежную траву и где стерегла их от прожорливых птиц, внимательно следивших за вожделенной пищей и ожидавших нужного момента, подошел к ней, заговорил, втянул в разговор ни о том ни о сем, но почему-то никак этот пустой разговор не выходил из его головы. То и дело перед глазами парня возникала стройная и хрупкая, как тоненькая лоза, фигура девушки, ее миловидное личико с мелкими редкими конопушками, которые вовсе не портили ее нежную кожу лица, а придавали какую-то детскую наивность и любопытство. Сохранил он в памяти ее белесые шелковистые волосы, собранные в толстую косу с розовой лентой, тонкие брови, выгнутые мостиком, а пуще всего ясные лучистые голубые глаза, которые она в смущении пыталась спрятать от внимательного взгляда юноши. Запомнил и ее шерстяную красную юбку, и белую холщовую рубашку с широким вырезом вокруг шеи, украшенную красными узорами, и новые желтые лапоточки на загорелых ногах – все это показалось необыкновенно милым и приятным. С улыбкой вспоминал, как тогда вдруг разразился ливень с оглушительными громовыми ударами и быстрыми огненными молниями, как появилась мгновенно черная туча и закрыла солнце, налетел ветер, который мигом повалил еще не окрепшие хлеба и мелкую мокрую траву. Тогда девушка растерялась, кинулась не укрытие искать, а спасать маленьких гусят, которые из милых пушистых комочков превратились вдруг в мокрые несчастные существа. Пока она ловко и расторопно собирала гусят в лукошко, дождь полил еще сильнее. Петр, видя, как у девушки намокла одежда, как под мокрой рубашкой бугорком выступили не окрепшие еще груди, стыдливо отвел глаза, вспыхнул от накатившейся нежной волны в груди, торопливо скинул с себя верхнюю одежду и притянул ее к себе, прижал к груди, крепко охватив ее талию правой рукой, укрыв и ее и пищащих гусят в корзине. Сердце его колотилось, захотелось поцеловать ее нежную шею, прижать ее еще крепче к себе. Притихла и девушка, почувствовав волнение парня, сердце ее тоже забилось не по-детски, но опомнилась первой. Она смущенно оттолкнула его от себя и выскочила из объятия. На щеках запылал румянец, на ярких губах таилась улыбка.

– 

Что ты делаешь? Пусти! Не дай бог, кто увидит!– бросила она.– Хотя спасибо, что спас от потопа. А сам зато весь мокрый, простынешь еще.

– 

Не так уж я слаб, чтоб возле такой красавицы замерзнуть,– пошутил Петр. Но, видя, как вспыхнул жесткий огонек в глазах девушки, он перевел разговор на другое:-

Как звать тебя, пастушка? Что-то раньше тебя я не замечал.

– 

Груня я. А я тебя знаю. Ты Анны Осиной брат, мы с ней в школе вместе учились, а зимой, пока вы не на мельнице, а в деревне живете, встречаемся на играх или посиделках. Она все время тобой хвастается, без конца твердит, какой ты умник, как ты любишь читать, много знаешь,– сообщила с улыбкой Груня.

– 

Анна у нас такая, всех в семье считает самыми – самыми… Ну что, дождь как прилетел, так и улетел. Давай, помогу гусят домой донести, вряд ли по мокрой траве добегут,– предложил Петр.

Он быстро подхватил лукошко с гусятами, в котором Груня вынесла их на лужайку, и пошли они домой, разговаривая о первом, что приходило на ум. За ними с тревожным криком неслась гусыня, окликая деток, которые вдруг на ее глазах исчезли, но их писк доносился где-то рядом, и она уверенно бежала следом, то отставая, то забегая в одну или другую сторону от лукошка, и поминутно звала своих деток. Вскоре небо очистилось от грозных туч, засияло ярко весеннее солнце, остро запахло ранними, недавно распустившимися березовыми листочками. На душе у Петра было тепло и радостно. После этого неожиданного знакомства юноша стал неотрывно думать о девушке и искал встреч с ней. Груня оказалась живой, остроумной, жадной до всяких книжных историй. А Петр знал много того, о чем она не могла поговорить с другими парнями. Они стали тайком от взрослых встречаться то у ворот родителей Груни, то на играх, то у родника у оврага. Часто, сидя вечерами на скамье у ворот девушки, Петр рассказывал ей об увлекательных путешествиях, об открытиях, о которых он читал в книгах, делился с ней своими мечтами о том, как он хотел бы изъездить весь мир, открыть новые земли и города, познакомиться с известными людьми. Груня внимательно слушала его и с каждым разом все больше удивлялась его необычным интересам. Другие парни норовили при первой же встрече вскружить голову наивной девчонке, добиться быстрого поцелуя или горячих объятий и потом хвастаться победами, ничуть не задумываясь о последствиях. Ведь позор всегда ложился на голову девушки, не сумевшей сохранить свою честь. И при разговоре их общение часто не выходило за рамки знакомого житья – бытья. Это было неинтересно и навевало скуку. Петр же знал очень многое из того, что она не знала и не понимала. Что это за аэростаты, которые летают по небу? Что такое анимация, когда могут картинки оживать и бегать по стене? Что это за страна Америка, где все живут богато? И кто это такие – негры? Петр объяснял, что это люди с черной кожей. Груня удивлялась. Разве такое бог может допустить, чтобы люди были черные? Вон, девчата с деревни – все летом стараются уберечься от солнца, чтоб оно не украсило лицо темной краской; когда работают в поле, укутывают лицо платком, оставляя только щели для глаз, чтобы потом можно было похвастаться белой кожей, как у барынь. И потом, разве читать так уж важно для девушки? От нее что требуется? Чтобы хорошей хозяйкой была, заботливо детей растила, родителей почитала, мужу подчинялась. Петр только посмеивался над ее недоверием и убеждал, что времена настали другие, что только знание, чтение, работа над своим культурным уровнем откроют дорогу к новой жизни, только тогда женщина станет равноправной с мужчиной, только тогда сможет за себя постоять.

– 

А ты знаешь, что есть книга о сильной женщине из чувашского народа, которая не захотела мириться со своей жалкой судьбой: называется «Нарспи», написал ее чувашский поэт Константин Иванов. Он жил в чувашском селе Слакбаш,– говорил он.

– 

Знаю, мы слышали о нем от учительницы Евгении Васильевны. Она говорила, что приходится родственницей Константину Иванову. А о книге ничего не рассказывала.

– 

Тогда еще мало кто знал об этом талантливом поэте. И жил – то он очень мало, всего – то неполных 25 лет, умер от чахотки. Он считал, что чуваши должны освободиться от старых обычаев и правил, жить вольно и свободно. И женщина должна быть свободной. Нарспи, девушка

из книги

Иванова, так и поступила, избавилась от ненавистного мужа – старика, которому продали ее ради его богатства.

– 

Как это она смогла, как освободилась? Расскажи.

– 

Я тебе лучше принесу эту книгу, сама прочитай, узнаешь. Отец наш, когда ездил по делам в Белебей, купил в книжной лавке.

Да, хорошо было им вместе. Юноша не торопил ее, не требовал ее любви, ждал, что она сама к этому придет. Даже целоваться не пытался без ее согласия, хотя, может, она и хотела этого, но скромность девичья удерживала. Если и были поцелуи, то короткие и обжигающие, но целомудренные. И вдруг все это оборвалось. Оказалось, и Лука давно положил на девушку глаз, но еще не искал с ней встреч, думая, что девчушке надо созреть. Как-то, когда Анна разоткровенничалась с ним, она выложила брату, что Петр украдкой встречается с Груней, и у них горячая любовь, подруга сама в этом ей открылась. Лука вспыхнул, вызвал Петра на серьезный разговор, где предупредил его, чтобы тот и близко к девушке не подходил, потому что это его девушка и он завтра же зашлет в дом ее родителей сватов. Петр не смог встать на пути старшего брата, покорился. Не было принято, чтоб младший встал поперек дороги старшего. А у девушки тем более никто не спрашивал согласия. Хотя Петр убеждал ее, что женщину сегодня в правах уравняли с мужчиной, она не представляла себя на месте смелой Нарспи, не осмелилась пойти против воли старших. Слишком еще сильны были обычаи старины. Да и сам Петр не захотел домашнего скандала, не смог не подчиниться воле родителей. Так вошла Груня в дом Осиных, любя Петра, но вынужденная стать преданной женой Луки, кому бог благословил ее быть спутницей по гроб жизни. Петр с тех пор избегал оставаться в доме наедине с братом или с невесткой, часто уходил под разными предлогами из дому или отсиживался в своем уголке за занавеской. Но избежать столкновений, особенно зимой, когда вся семья собиралась в тесной избе, не всегда удавалось, и в доме всегда стояла атмосфера настороженности. Чувствовалось, что разлученные вот-вот не выдержат этого напряжения от близости друг к другу и кинутся в объятия, что могут сойти с ума от невозможности любить друг друга. Но тут и времени много не прошло, как и сам Петр женился, как будто этим спасался от своих страданий и подозрительных глаз старшего брата. Женой его стала красивая и бойкая девушка по имени Елена из Имчака, дочь хороших знакомых Осиных. Ей, конечно же, быстро стала известна история любви ее мужа и жены Луки. Но старалась виду не подавать, ровно и спокойно общалась с Груней, как ни в чем не бывало, рассказывала ей о близких отношениях со своим мужем, пытаясь этим вызвать ее ревность и оттолкнуть от Петра. Груня в такие минуты опускала глаза вниз и сникала. Со временем чувства, казалось, стерлись, все шло ровно. Только иногда, видя, как при совместных работах, будь то на сенокосе или на полевых работах, на уборке картофельного урожая или на обмолоте зерна в овине, Петр и Груня тянутся друг к другу, стараются очутиться рядом и, забыв о присутствующих, о чем-то тихо говорят и страдают, Елена толкала Луку в бок и с досадой говорила:

– 

Вот, видишь, опять вместе. Как ты это терпишь? Ведь какой позор! Люди над нами смеются. Вся деревня говорит с издевкой о нашей семье.

– 

Елена, конечно

ж, ревновала

, иногда, не сдержавшись, вспыхивала и грозилась уйти из дома. Она была уверена, что влюбленные могут воспользоваться любой возможностью, чтоб прильнуть друг к другу, и точила Петра своими подозрениями:

– 

Я же вижу, как ты пялишься на нее, как дурак, следишь за каждым ее

шагом, ревнивым

взглядом провожаешь ее в спальню и потом лежишь и слушаешь, как скрипит их постель. А я что, сноп бессловесный, чтобы не замечать это? Ненавижу тебя, иногда готова прямо при всех вцепиться в твои рыжие волосы. Как это выдержать? Почему ты согласился на свою женитьбу на мне? И я бы горя не знала, вышла бы за нормального мужика. А теперь что делать?

Если бы Петр знал, как ответить на это своей униженной жене… Но он не знал, что сказать, отмалчивался и уходил во двор.

Лука тоже молчал. Ни к чему скандалы в родительском доме. К тому же он был уверен в покорности и верности жены, с которой венчался в церкви, верил, что она не пойдет на измену. Хотя чем черт не шутит? Лучше от греха держаться подальше. Поэтому решил быстрее поставить дом и отделиться от семьи. И действительно, через год молодые перешли в свой дом, у них стали рождаться друг за другом дети, и любовь и ненависть пошли на спад.

Часть 2. Новые времена – новая жизнь

Жизнь зовет вперед

К 22-ому году Советы объявили новую экономическую политику – НЭП. Для народа блеснула короткая полоса надежды и покоя. Были сняты запреты с частного предпринимательства. Продналог оставили в два раза меньше, чем при ненавистной продразверстке. Крестьянам разрешили свободную торговлю излишками продуктов. Народ принял отмену запретов с большим воодушевлением. Теперь можно свободно распоряжаться своим выращенным урожаем или скотом. Крепких крестьян порадовало разрешение на наем работников, только не эксплуатируй их сильно и сам работай наравне с ними и честно плати по договору, составленному на бумаге с гербовой печатью. Большой радостью стала денежная реформа – отмена ничего не стоящих бумажных денег и введение золотого червонца и серебряного рубля.

В доме Осиных давно назрела необходимость прикупить кое-какие товары. Агафья с тревогой смотрела на своих дочек, вылезших из тесной и короткой одежды, на изношенную обувь. Одежду она шила обычно из домотканных материалов сама: для работы – холщовую, из ниток выделанной конопли или из овечьей шерсти. Для взрослых дочерей шила праздничные льняные платья. Для этих работ муж сделал удобный ткацкий станок. Но разве на большую семью напасешься? Сколько ночей не спать, чтобы все это изготовить своими руками? И отец, сколько ни старался, не успевал плести лапти, катать валенки, подбивать купленные башмаки. А кафтаны, шубы и шубейки, платки и шапки и другое? И соли надо прикупить, и гвоздей, и керосину и много чего. Всем, что не растет на земле и не производится в личном хозяйстве, тоже надо запастись. Михаил всегда любил хорошую одежду и жену приучил к этому. Дети их никогда не ходили в рвани, не носили , подолгу не меняя, грязную одежду, как делали некоторые крестьяне, считая, что с каждой стиркой одежда все больше изнашивается, поэтому со стиркой не спешили. Испачкается одежда – выворачивай наружу и опять носи какое-то время. Агафья это отвергала. Нет, надо обновки прикупить. Подумав, Осины решили съездить на рынок в Старый Юмаш, продать пару мешков муки, смолотой на мельнице, деревянную утварь, сделанную руками Михаила: ложки, кружки, лохани, лопаты под хлеб и другое. Агафья прихватила насушенные лечебные травы, шерстяные носки и варежки, связанные долгими зимними вечерами, холстину. Дядя Лаврентий передал корчажки с медом и дюжину овечьих шкур, попросил обменять на железные вилы и лопаты, керосин и соль, а для жены купить ситчика к празднику. За пазухой Агафья еще припрятала мешочек с небольшим запасом денежек. Между родителями пристроилась дочь Полина, которая выплакала у них эту поездку в неведомый край. Она тоже ехала на базар не с пустыми руками: в холщовом мешке везла сушеные грибы и ягоды. Не зря мать летом говорила:

– 

Смотри, сколько ягод, грибов рядом с нами растет. И в лес не надо ходить. Выйдешь на поляну возле мельницы – тут тебе и ягоды, и грибы. Хоть сиди в траве, хоть катайся по ней – везде ягоду найдешь. После теплого дождя вон тянутся рядами луговые опята. Собирай, не ленись. Высушишь под солнцем – и в мешок, про запас.

– 

Да куда их столько?– удивилась Полина.– Все полки в кладовке мешочками завалены.

– 

Запас никому еще не мешал,– ответила мать.– Вот поедем осенью на базар и обменяем в монопольной лавке на нужный товар.

Чтобы успеть к бойкой торговле, выехали рано, когда чуть свет в окошке забрезжил. Дочка, убаюканная мерным бегом лошадки, скоро задремала, прильнув к теплому боку матери. Через пару часов, заехав на торговую площадь, Михаил не сдержался от возмущения:

– 

Ну и дела! Давно ли со страхом выходили на рынок: ненавистные агенты то и дело, глядишь, отберут товар под видом излишков, говорили: продразверстка, корми страну. А тут, гляди – ка, кишмя кишит народная торговля! Когда успели накопить товар?

Полина, вдруг проснувшись от шумных голосов, резко села и с любопытством завертела головой. В первый раз она увидела, как шла богатая торговля товарами села. В углу высились сырые или высушенные овечьи шкуры, висели дорожки и коврики, вытканные долгими зимними вечерами ловкими руками женщин под вой свирепых ветров. Целый ряд был занят травами, березовыми и дубовыми вениками, семенами разных трав и растений, а другой ряд – деревянной посудой. Далее сидели старики, разложив на земле кузнечные изделия. Старьевщики предлагали свой поношенный товар. Бабы зазывали покупателя, предлагая свои пироги, хлеб, овечий и козий сыр, сметану, молоко, овощи и ягоды. Продав свой товар, женщина спешила в магазины прикупить одежку или игрушки для ребятишек, а старики – согревающую кровь чекушку. На каждом шагу стояли такие лавки и магазеи, где можно обменять свой товар на фабричный. Торговля шла, в общем, без большой прибыли или убытка, только редкая копейка пряталась в загашник. Торговля к тому же была и развлечением для засидевшихся по домам людей. В многолюдстве и спорах забывались беды и треволнения, велись разговоры о новой политике или о насущных крестьянских заботах.

Выгрузив с телеги свой небогатый товар, Михаил поспешил поставить лошадь на отдых. Обычно он останавливался у знакомых татар, с которыми подружился еще в молодости. Хозяина звали Ахмет, хозяйку – Марьям. На этот раз Ахмета не застал, тот был на рыбалке. Марьям встретила Осиных приветливо, показала место для привязи лошади, пригласила на чай после торговли. Во всех дворах вокруг базара уже стояли у телег выпряженные лошади и, отдыхая от трудов, подбирали остатки сена. Хозяйки в ближних домах, как и приветливая Марьям, хлопотали возле кипящих самоваров, ожидая постояльцев и прибыли от угощений и новых разговоров. Торговля шла два – три дня. Для Михаила с Агафьей она прошла весьма удачно. Агафья явно умела зазывать народ. Муку, мед и овечьи шкуры Михаил обменял в магазее напротив рынка на гвозди и соль. Керосин и другую мелочь выменял в лавке на муку, еще и три штуки серебряных рублей выиграл. Остальное разобрали, окликаясь на зазывные приглашения Агафьи. Полина тоже получила свой серебряный рубль от одной важной особы, которая, видать, легко тратила деньги, заработанные мужем – чиновником на государственной службе. Освоившись в базарной суете, Полина отпросилась погулять по площади и, довольная, что никого теперь не боится, пошла по рядам смотреть, кто чем торгует. Смело прошла мимо торговцев у лотков, предлагавших самодельные деревянные игрушки и большие белые пряники в виде лошадок, петухов и рыб, но, хотя товар этот и манил ее, она, проглотив наполнившие рот слюни, прошла дальше. Ее особенно тянуло посмотреть на детские игрушки, стоявшие на полках в игрушечном ларьке. Сразу же заметила и с восхищением разглядела большую куклу, одетую в изящное алое платье с пышными желтыми оборками, с высокой барской прической и голубой шляпой на льняных кудрявых волосах, с глазами небесного цвета, широко и открыто смотрящими на мир. Ах, как хотела бы она поиграть с ней! До сих пор она играла только с тряпичными или соломенными куклами, которых ее мама могла сама слепить ловко и быстро. Торговец тоже обратил внимание на замершую перед куклой девочку, оторвался от своих дел, подошел к ней и спросил по-русски:

– 

Нравится тебе эта красавица? Можешь с мамой прийти, купить ее, недорого продам.

Полина еще не все понимала по-русски, хотя иногда ей приходилось играть с детьми из русской Ивановки, которые приходили с родителями в Новотроевку в магазин за покупками. Часто их родители заходили на чай к ее гостеприимным родителям, вели беседы, советовались, обменивались новостями, договаривались об обмолоте муки, о ценах на это. Слух и память у девочки были остры, и она многое уже понимала из русской речи. И теперь она поняла, что торговец предлагает свой товар, которым так откровенно заинтересовалась. Нет, к маме она не пойдет, у нее есть свои деньги, мама разрешила тратить их, как дочке вздумается. Наверное, на куклу их хватит. С этими мыслями решительно запустила руку в карман платья, куда положила свой рубль. Но что это? Пусто… Пошарив в кармане, она поняла, что рубль пропал, с недоумением посмотрела на хозяина куклы и медленно пошла к маме, на пути смахивая с глаз набежавшие слезы. Куда же делся рубль? Тут она вдруг вспомнила, что какой-то чумазый парнишка все вертелся вокруг нее, пока она шла по базарным рядам. Не один раз она видела его позади себя. Один раз он в густой толпе даже налетел на нее и как будто в испуге отскочил в сторону, а сам глянул на нее насмешливыми глазами. Тогда она запоздало вспомнила предупреждение отца, который сказал, что здесь рот нельзя разевать, надо быть всегда начеку: очень много нечистых на руку попрошаек, малолетних беспризорников развелось, которые любого могут обворовать и обмануть. Этот мальчишка и был, наверно, один из них. Ах, как жаль заработанного первый раз в жизни настоящего рубля, на который она могла купить куклу – красавицу! Надо поискать его, может, еще где-то тут ходит. Ох, как она вцепится в него, обязательно вырвет свой рубль. Пусть знает, что не на того напал. Никогда Полина не сдавалась, когда ее обижали, яростно боролась за правду. Быстро обошла все ряды, заглянула в открытые двери магазинов – нету, обидчик как сквозь землю провалился. Девочка понуро поплелась назад, подошла к матери, пожаловалась на свое горе.

– 

Эх ты, разиня! Найдешь вора, как же! Ходит и поджидает тебя. Лучше бы мне отдала на сохранение, нет же, поспешила быстрее истратить. Ну, вот тебе и наука, будешь впредь внимательнее,– отругала ее мама, и Полина, хмурая, с тяжелым сердцем сидела около своих узлов, пока не закончилась торговля. Перед глазами ее все возникала невиданно красивая кукла, с которой ей никогда теперь не поиграть.

Продав свой товар, Осины домой поехали поздно вечером. Перед этим они плотно поужинали у своих друзей. Ахмет с рыбалки пришел с большим уловом, и жена успела сварить ухи и испечь рыбный пирог. Полине особенно понравились поданные к чаю май -алмасы – мелкие яблоки, залитые топленым маслом. Блюдо источало приятный запах и манило своим золотистым цветом. Ее родители тоже не остались в долгу перед хлопотливыми хозяевами – оставили им корчажку меда. Тепло простившись с друзьями, поздно вечером они выехали в обратную дорогу. Когда проезжали по площади, Агафья, увидев темные заколоченные окна церкви, удивилась:

– 

Батюшки! Что это церковь так рано закрыли? Сегодня же базарный день, церковь всегда бывала открыта в такие дни допоздна.

На что Михаил с сожалением ответил:

– 

Времена такие пошли, что ни день, то беда. Власти наши решили наладить свои дела за счет церквей: говорят, что забирают все ценное, что нажито церквями, в пользу государства, попов изгоняют из церквей. Говорят, что попы дурят нас, простых людей, что и бога вовсе нет, что все это выдумки богачей, чтобы народ в узде держать. Кто их знает, может, и так. Вот ты, сколько ни просишь у бога милостей, много ли выпросила? И богаче жить не стали, и беды нас ожидают на каждом шагу.

– 

Это все за наши грехи, – пробовала оправдать бога Агафья, на что муж нашел свой ответ:

– 

Грехи у всех у нас есть. Но божьи наказания почему-то больше падают на бедняцкие головы, а у богатых грехов как будто и нет.

В молодой деревне Юность, наслышавшись о новой форме крестьянствования, объявленной Советами, решили создать ТОЗ – товарищество по совместному земледелию. Что это такое – разъяснил Григорий Васильевич Гаврилов, председатель сельского Совета. Он недавно вернулся со съезда Советов, полный новых идей и задач. Привез с собой разъяснительную литературу, газеты и брошюрки, которые разложил на полочке в сельсовете, на стену прибил красочный плакат с рисунком: «Против воя кулаков – дружным коллективным фронтом на посев». Собрав на сход немногочисленных пока жителей деревни, расположил их к разговору.

– 

Ну, что, мужики, дела как идут? Весна вроде бы подходит. Старый хлеб доедаем? Как с посевами нового урожая?

– 

Сам будто не знаешь, – недовольно буркнул кузнец Макар. – Осилили понемножку земли под посев, огородишки для жен на первое время небольшие развели вокруг домов. На паре лошадей много не напашешь. Земля из-под леса вся в пнях да корнях, нелегко ее сразу в пашню обратить. Чтобы хлеб на ней вырастить, надо раз пять ее пропахать, и то сплошные кочки да корни. Я уже два плуга испортил, успевай только клепать да точить.

– 

Из десяти дворов у двух хозяев совсем нет тягловой силы. Как они управятся со вспашкой?– вступил в разговор Прокоп, еще пару лет назад осевший в начале деревни.

– 

Как справиться с налогами да с поставками зерна государству – эта мысль еще спать не дает,– вздохнул тяжело Иван Евгеньев.

– 

Подождите себя оплакивать, – влился в разговор председатель.-

Я вот что скажу: на съезде Советов, где я вчера был, много интересного услышал. Наша власть предлагает, нам, крестьянам, по-новому взяться за землю.

– 

Это как, по-новому? Опять мужика будут дурить,– с недовольством подхватил разговор Прокоп. – Как и раньше: один с сошкой, семеро с ложкой? Не успеешь урожай собрать, и уже на налоги половину забрали и на другую глаз положили?

– 

Ты не шуми, а послушай. Теперь по-иному к земледельцу будут подходить: никаких тебе приказов, сажай и сей что хочешь и сколько хочешь, скот разводи тот, что тебе самому по душе. Тоже сколько желаешь и можешь. Ну, заказ государства, конечно, на продукцию остается, но излишки забирать не будут, не так, как в продразверстку, а заранее договор составят, что да почем сдать. И прятать их не надо. С излишком, это вы сами знаете, что хочешь, то и делай, хоть продавай, хоть на другие продукты меняй – твое дело, -

объяснял Григорий

Васильевич.– А самое главное, вот что мне пришлось по душе: предлагают маломощным крестьянам объединяться в кооперативы для совместной работы на земле, в так называемые ТОЗы, то есть товарищества. Согласитесь, что вот таким, как мы – и земля есть, и вроде бы инвентаря достаточно, а в одиночку не хватает сил справиться – очень подходит это дело. Как думаете, мужики, это же лучше, чем по отдельности загибаться?

– 

А что, неплохо бы и вместе? Об этом мы и сами подумывали, да как-то не все согласны,– вмешался Михаил.– Вон Ковалевы, что им ? Их тут много, легко им вместе справляться.

– 

Ты за Ковалевых не решай, у нас у каждого своя голова на плечах. Как сход решит, так и мы будем, – решительно ответил Прокоп.– У нас еще пашни в Новотроевке есть, родительские дома остались. А тут молодежь сама с трудом справляется. Конечно, легче будет плечом к плечу.

– 

Думаю, следующая новость непременно должна вам понравиться: в товариществе государство крепко будет крестьянина поддерживать. Кое – что из инвентаря, что по отдельности невозможно одному приобрести, выдать обещает бесплатно и безвозмездно. Считаю, что это лучший вариант. Остается только список составить, чего у вас для работы на земле не хватает, и тогда смело организуем свой ТОЗ, – добавил с улыбкой

председатель.– И еще: бывшим красноармейцам выдадут дополнительные пособия.

– 

Что ж ты тянул, сразу не сказал? С этого бы и начинал. Это ж совсем другой

разговор, -

обрадовался Николай Петров. Он осенью вернулся со службы с Красной армии и успел уже поднять дом напротив своего брата Лаврентия.

Вскоре семь дворов для работы на земле и совместного ведения хозяйств составили добровольное товарищество. Возглавил его Петров Николай Иванович: сам напросился на величание, любил, чтоб его величали по имени – отчеству. Был он неразговорчив и скор на наказания, считая, что в серьезном деле без суровости не обойтись. Доверили ему управлять хозяйством потому, что молод он был и силен, но еще больше за его трудолюбие и выносливость. В помощники ему для ведения учета выбрали Лаврентия, старшего брата. Расчетлив был Лаврентий, но в сердце добр и отходчив. Теперь ходил он на работу с сумкой из клеенки на плече и никогда с ней не расставался. Видно, хранил в ней важные ТОЗовские дела. Но самой большой находкой для ТОЗа оказался пришлый из Трех Ключей мужик Антон Кудряшов, которого выбрали бригадиром товарищества, то есть как бы главным человеком после председателя. Никому не хотелось взваливать на себя организацию слаженной работы, которая, еще неизвестно, как пойдет. Это ж, выходит, не есть, не спать, за всеми следить, всем угождать да еще за качество работ отвечать? Нет уж, лучше за конями и плугами ходить. А Антон не смог отказать, деваться было некуда: сам попросился, чтоб его взяли в товарищество, хоть и из чужого села, и в долю вступил почти что без ничего. К удовольствию тозовцев, оказался башковитым мужиком. Не богатырь, не налит здоровьем, с виду какой-то недотепа, косоглазый, голосишко негромкое, сиплое, не рявкнет, как начальник, а стоит на своем месте, тянет бригаду. И люди вокруг него спокойны, не надо кланяться, вытягиваться в струнку. Он завсегда готов по-свойски поговорить и понять.

23 апреля все девять мужиков дружно вышли на вспашку общего поля. На Егория вешнего – это 23 апреля – только ленивый с сохой или плугом не выезжает в поле. Пришел Егорий – выходи в поле. Дело пошло вроде бы ладно и складно. Осенью еще несколько семей присоединились к товариществу. В крестьянах появилась надежда на успех: мол, осенью начнем зерно молотить, на мельнице встанет очередь, из амбаров запахнет хлебом. Только все же некоторые сомневались в хорошем исходе общего дела. Трофим Савельев не сильно поверил. Когда в ТОЗ вез свой плуг, отметину сделал, чтоб потом, ежели что не так, из общественного амбара спокойно забрать, привезти домой, и опять пойдет, как раньше. Бывший расчетливым хозяином, Макар Ковалев почистил плуг, смазал маслом и спрятал под амбар до лучших времен: пусть подождет, смазанный маслом вековечный. Инвентаря в ТОЗе и так хватает, государство выделило. Евгеньев Иван хотя и примкнул к товариществу, но и от своей земли в Новотроевке не отказался. После сбора урожая со своего участка, провеяв деревянной лопатой жито, сгреб его в кучу, подмел веничком кругом, чтоб ни одно зерно не пропало. Ссыпал в деревянный короб, взвесил на безмене – три раза по пятнадцать пудов, сложил в домашний мешок под завязку. Это налог. Остальное, которое для себя, потом высыпет в кадушки в клети, в лари. Хлеб в этом году на своем участке возле болота родился неплохой, влаги хватало, не высушило жаром, как у тех, что опалило под солнцем. Новый урожай, как собрали в августе, наголодавшись за весну и лето, так и начали есть, уже заметно убывает. Хватит ли на зиму? Правда, в товариществе на трудодни, может, выдадут, порядочно заработали с женой. А вдруг не дадут? А вдруг власти опять начнут отбирать заработанное тяжким трудом зерно? Слыхал, что нынче на юге все выгорело, опять засуха.

Но первый же год работы в кооперативе дал неплохие плоды. Вот что значит – работать сообща! Тозовцы много новых земель присоединили к себе, неплохой урожай собрали по осень. Его, как и договорились в начале создания ТОЗа, поделили в семьях по едокам и по количеству скота. Хорошо справились с поставками государству, а излишки продали в государственном магазине – это тридцать мешков ржи и пшеницы, по десять мешков овса, ячменя, шерсть и мясо от тридцати овец. На вырученные деньги купили соль, спички, керосин и другое, что не производит кооператив, все разделили по едокам поровну. Хотя наступила такая же злобная, как и лето, зима, хлеба хватило до нового урожая. Цены ползли вверх, опять по дорогам брели попрошайки с равнодушными пустыми глазами. Мужики в деревне осознали, что без товарищества не выживешь, и продолжали принимать в свой круг желающих, которых становилось все больше. За три года кооператив принял в свои члены еще шестнадцать хозяйств, все из Трех Ключей. У многих выросли сыновья и отделились, зачав свои хозяйства. Понемногу кооператив разрастался и за счет крестьян, переселившихся из окружных деревень.

Но человек живет не только ради хлеб. Значит, и про отдых не забывай. На рождество Николая Петрова родители уговорили съездить в гости к землякам из Чувашии, основавших деревню Имчак. Петровы неохотно поддерживали связь со своими земляками, живущими в других деревнях, но тут мать, держа в голове тайные помыслы непременно найти сыну, который никак не хотел жениться, невесту, уговорила мужа и сына навестить знакомых, давно звавших их погостить. Поехали не с пустыми руками – со своим хлебом – солью, с медом и пивом домашней заготовки. Хозяева тоже не дали маху – угощали радушно, в полный рот. Вечером, пока старшие сидели за столом и предавались воспоминаниям старины, Николай решил побродить по улицам, подышать здоровым зимним воздухом. Услышав громкие голоса, взобрался на горку в конце села, где молодежь на санях с веселым визгом и гиканьем скатывалась с крутояра. Ветер трепал девичьи разноцветные платки и юбки, ленточки в косах. Мороз разукрасил ярким румянцем возбужденные лица девчат, отчего они все как на подбор казались красавицами, особенно когда они бесстрашно летели вниз, часто в паре с парнями, которые ухитрялись сворачивать сани на лету, чтобы ухнуться в сугробы и там повалять в снегу и потискать своих напарниц. Некоторые парни пытались поймать понравившуюся девчушку уже внизу и схватить в свои крепкие объятия. От этого было еще веселее, и стоял непрекращающийся визг и хохот. Тут же игроков подзадоривали азартные наблюдатели:

– 

А ну, Еленка, поддай пару, обгони всех, покажи, как далее всех прокатиться!

– 

Не сдавайся, Юлька, лети, чтоб голова скружилась…

Наблюдая за весельем, Николай повернул голову налево и увидел недалеко от себя на пригорке одинокую девушку в цветастом полушалке, из-под которого выбились рыжеватые волосы, огнем горевшие в лучах выглянувшего солнца. Она, поминутно подпрыгивая на месте, следила за полетами девушек, и почти еще детское ее лицо выражало то восхищение, то испуг. Она крепко жмурила глаза при их падении и хохотала от души, когда девушка попадала в лапы парня. На лице ее было такое бесконечное выражение радости, что и Николай заулыбался, пододвинулся к ней, про себя восхищенно подумал: «Ух и девка! Ух и огонь!»

– 

А что ж ты не катаешься? Ты не здешняя?– спросил он ее.

– 

Здешняя, откуда же еще? Вот, жду сестренку, когда поднимется. Вон внизу стоит Любка, отряхивается. Одни у нас санки на двоих,– смело ответила та.

– 

Любка, значит, сестренка. А тебя как зовут?

– 

Зовут Зовуткой,– засмеялась девушка.

– 

Нет, серьезно. Я не первый раз здесь, но тебя не припомню.

– 

А я вас видела.

– 

Где? Когда?

– 

А помните, вы были на свадьбе у ваших родственников, у Михаила Семенова?

– 

Да, было дело. Два года назад я приезжал сюда.

– 

Вот, вот, тогда меня на этой свадьбе чуть не затоптали,– засмеялась она.– А вы спасли.

– 

Верно, верно, что-то вспоминаю. Так ты тогда еще ребенком была,– недоверчиво глянул Николай.

– 

Да нет, мне было тогда уже пятнадцать лет, но мала была ростом. Плохо росла. А потом как пошла в рост, и вот теперь я какая большая!– с непосредственностью ребенка ответила она.– А тогда, во время свадьбы, очень хотела на невесту с женихом посмотреть. Ну и других поглазеть много пришло. Как навалились толпой, так меня к печурке прижали и чуть не задавили, я даже закричала. А вы недалеко были, подняли меня и на печку посадили.

– 

Да, – засмеялся Николай.– Теперь уж тебя так легко не задавишь и высоко не подбросишь. Вон какая славная выросла. Целая невеста! А можно к тебе посвататься?– спросил Николай и сам не понял, как это у него вырвалось.

– 

Вот еще! Услышат – засмеют.

– 

Это почему же?

– 

Да ты, дядя, усатый да конопатый!-

крикнула та с озорством и побежала к сестре, поднявшейся на горку.

– 

И все-таки, как же тебя зовут, красавица?– крикнул вслед парень, но та с восторженным визгом покатилась вниз.

Придя с улицы, Николай как бы ненароком перевел разговор на девчат, рассказал о встрече с озорной девчонкой, которая не хотела называть свое имя. Хозяйка оживилась:

– 

Сестра Любки, говоришь? Да это Устя, озорница известная. Но хорошая девка. Семья у них большая, живут небогато, девками больше богаты. Родители спят и видят, как дочерей быстрей замуж выдать. Устинья – девка хорошая, хоть и озорная, но не гуленая, доброй женой будет. Ко всему приучена, все умеет делать. Что еще девке надо для семейной жизни?

Еще пару раз приезжал Николай в Имчак, встречался с Устиньей, привозил подарки. Та быстро привыкла к нему, ждала с нетерпением новых встреч. К весне Николай приехал со сватами и увез нареченную невесту домой, уже назвав женой.

Перед петровым днем в воскресенье поехали на разбивку покосов на паи. От каждой семьи – по одному представителю и писарь. Из деревни выехали еще до солнца, сидя на телегах, зябко поеживались от утреннего холода. На траве лежала крупная роса, в низинах перекликались перепела. Остановились у начала покоса, привязали лошадей к ближним деревьям.

– 

Ну что, начнем? Распланируем, как оно и откуда, кинем жребий. Отмерим границы каждого, – заявил Антон, бригадир товарищества, игравший при дележке роль писаря.

– 

Ну, с богом! Отменный нынче покос выйдет!-

с удовлетворением заметил Михаил.– В середине поляны трава такая густая, чистая, так и хочется схватиться за косу.

– 

Вот первая делянка. Решим, чей будет пай, – сообщил писарь.-

Сорок копен с десятины наверняка будет.

Поотставший от них Прокоп, догнав, спросил, о чем идет разговор, уныло добавил:

– 

Мне уж путное не достанется. Мне всякий год попадаются

неровные участки

с мелкой травой, порослью или камышом.

– 

Любому может не повезти, – ответил Михаил.– Договорились же кинуть жребий?– Договорились. Как выйдет, что тут гадать?

– 

Иван Евгеньев снял шапку, писарь порвал лист на ровные куски, записал двенадцать номеров, кинул их в шапку и сказал:

– 

Налетайте!

– 

Разобрали номера. Антон вытащил из висевшей на плече потрепанной сумки тетрадь и внес первые каракули:

– 

От оврага до выемки – сорок соток, номер один. Кому повезло?

Откликнулся Иван. От оврага мельника Алексея они поднялись выше. Здесь трава была выше и гуще. Завладел участком Прокоп, удовлетворенно поглядел на товарищей, улыбнулся.

– 

Ну вот, вымолил у бога своим нытьем, – заметил недовольным голосом их

руководитель Николай

Иванович, сожалея, что мимо него пролетела удача.

– 

От второго участка до березы с гнездом вороны покос достался Антону, за ним – Макару. Он застолбил два участка – за себя и за сноху Дарью, жену умершего дяди Василия. И так до леса. Скоро вышли в подлесок, где трава росла вперемешку с колючками. Его не стали брать в расчет. За ним еще можно отметить пару участков. Вдалеке виднелись соломенные крыши домов русской деревни Ивановки. Вдруг заметили, что крайняя поляна была обкошена.

– 

Смотрите, смотрите, вот кто наши покосы портит!– закричал Иван, шагавший впереди.

– 

В сотне шагов от них за кустиками тальника у дороги косил ивановский мужик, за ним траву подбирал и торопливо кидал на телегу сын – подросток, белобрысый мальчуган.

– 

Ловить надо!– крикнул Петр Осин и побежал в сторону косца. Тот его заметил, чуть не выронил от неожиданности литовку, но сразу же поднял ее в в защиту:

– 

Не подходите… Зарежу!– страшным голосом крикнул мужик, но, увидев, что хозяева опешили, кинулся к телеге, на которую первым юрко запрыгнул мальчуган, и поспешно ускакал, поминутно оглядываясь и грозя:

– 

Еще встретимся! Это наша земля!

– 

На следующий день в раннюю рань вместе вышли на покос. Работа спорилась, крестьянская душа радовалась богатому урожаю травы и хорошему, погожему дню. Дело подходило уже к обеду, как вдруг раздался крик:

– 

Смотрите!

Обернувшись на крик, косцы увидели, что из Ивановки в их сторону идет толпа мужиков, в руках – увесистые палки, а у некоторых – дубины, рогатины, вилы и даже топоры. Косцы сразу сообразили, что затевается бой. Что делать? Надеяться на божью помощь? Вряд ли он успеет помочь. Макар крикнул племяннику Арсению, который увязался за ним, желая побегать по лесу:

– 

Беги в деревню, зови мужиков на помощь!

Тем временем ивановские мужики, угрожая всеми видами своего оружия, издали стали кричать:

– 

Убирайтесь! Мы первые заняли эти покосы. Или живыми не уйдете отсюда!

Больше всех орал приземистый широкоплечий мужик с красным затылком и высокой грудью. Выкатившиеся глаза с опухшими красноватыми веками смотрели с яростным блуждающим взглядом.

Михаил выступил вперед:

– 

Экий ты, дядя, сердитый и вредный! Угомонись! По закону это наши покосы, у нас и бумага есть из уезда.

– 

Плевали мы на ваши бумаги, нехристи! Прочь! Перебьем всех!– ярилась толпа.

– 

Суньтесь, попробуйте!– кричали им в ответ косцы.

Пока они переругивались и угрожали друг другу, парнишка тем временем добежал до деревни и стал стучать по окнам:

– 

Наших ивановские там на косьбе убивают!

Возле кузницы стояла толпа мужиков, некоторые в честь праздника были под хмельком. Услышав крик парнишки, пять – шесть мужиков бросились на стоявшую рядом телегу и поскакали, нахлестывая лошадь, в сторону леса, а за ними еще несколько парней бежали вдогонку. Плохо бы пришлось косцам, если бы помощь не подоспела вовремя. Ивановские, пользуясь преимуществом в количестве, наносили жесткие удары, от которых уже многие крепко пострадали: у Лаврентия повисла, как плеть, перебитая рука, у Михаила лицо было окровавлено, а у Антона выхватили косу и сломали. Были раненые и среди противников, но уже вот-вот сомнут косцов. В этот момент послышались яростные крики скачущих на помощь мужиков из Юности. Противники решили подпустить их поближе и расправиться с ними, но исход битвы решил один выстрел: Петр, хозяин телеги, вытащил из-за спины винтовку и пальнул в воздух:

– 

А ну, подходите, кому жить надоело! Момент на тот свет отправлю!-

и направил винтовку в их сторону.

Ивановские стали отступать, выкрикивая матерные слова и грозя расправой. В большинстве это была безусая молодежь. Парни затеяли драку не по злобе, а куражились, озоровали, подстрекали же их пожилые мужики, которые знали, что не имеют прав на эти участки, но надеялись спугнуть соседей с доброго куска земли. Стоявший впереди толпы их предводитель процедил сквозь зубы:

– 

Проучим еще вас, стаскаем в сельсовет! Так и запомните!

– 

Плевали мы на ваши угрозы! У нас законные права на покосы, и бумага с гербовой печатью есть. Вы и так вольготно живете, а нам развернуться негде.

И когда толпа, недовольно ворча и поругиваясь, удалилась, Лаврентий, придерживая раненую руку, проворчал:

– 

Надо было тебе, Петя, кому-нибудь пулю в одно место засадить. Жаль, не пульнул!

– 

Не согласен, дядя! Лучше плохой мир, чем хорошая ссора. Надо это дело с соседями мирно кончить, а то до убийства дойдем из-за паршивого клока сена.

Но больше соседи на эти луга не претендовали. И у них нашлись люди с умом, объяснили другим, что к чему. Но все же холодок в отношениях между соседями оставался еще несколько лет. Как какие праздники, так и сойдутся в рукопашную. Особенно молодежь куражилась. Не раз, бывало, домой возвращались после такой потехи сыновья с разбитыми головами и выбитыми зубами, а матери корили их и жалели.

Новое время – новые герои

После революции, когда новой религией стал коммунизм, появились самые чудные имена – имена, прославлявшие революцию и их вождей, технический прогресс. Всем молодым родителям хотелось такое имя найти, которое бы удивляло и вызывало восторг. В новой деревне Юность тоже уже бегали детишки с необычными именами: девочка Ленина – в честь вождя революции Владимира Ильича Ленина, Иосиф – в честь Иосифа Сталина, Феликс – в честь вождя ВЧК Феликса Дзержинского, Зиновий – от фамилии соратника Сталина Григория Зиновьева, Моисей – в честь петроградского председателя ЧК Моисея Урицкого. Были брат с сестрой Рево и Люция – от слова «революция», Владилен и Владилена – сокращенно в честь Владимира Ленина, еще и Гимназий, Динам, Маркс, Заря, Фея и другие. Имена теперь записывал не священник в церкви, а председатель сельского Совета.

Четыре года прошло, как не стало Василия, и Дарья одна поднимала шестерых сыновей. Как ни трудно ей было, никому не жаловалась на свою судьбу, понимала, что никто за нее не решит, как выживать, у всех свои беды и праздники. С переездом, конечно, родня помогла, особенно родные братья. Они же помогли разобрать по бревнам старый дом и перевезли на лошадях в новую деревню, они же и собрали его и поставили в самом начале улицы. Так захотела Дарья: семья большая, сыновья озорные, а тут никто не будет теснить, и они никому не будут мешать. Отца у них нет, заступиться некому. Пусть резвятся вволю на окраине. По характеру суровая женщина, она не давала спуску сыновьям, с раннего детства приучала их к работе и заботе о младших братьях. Из Новотроевки было перевезено немалое хозяйство: две коровы с телятами, три лошади с жеребятами. Десяток овец, свиньи, разная птица. За всем нужен пригляд, поэтому тут без помощи подросших детей не обойтись. И сама работала не покладая рук, и помощников подгоняла. Будучи бережливой и смекалистой женщиной, через пару лет, продав пару лошадей и добавив сбереженные деньги, сумела поставить во дворе новый дом, крытый железом, потому что тесновато стало в старом доме, который был еще в Новотроевке поставлен наспех с надеждой, что вот Василий вернется с царской службы и построит добротный дом, подтверждающий достаток хозяев. Но так и не удалось Василию это сделать, рано пришла к нему смерть… Но Дарья все-таки добилась того, чтобы жить в большом новом доме. А тут появились новые заботы: сама не заметила, как пришло время женить старшего сына, Савелия. И жену ему сама подобрала, не без совета родни, конечно.

Как-то раз, когда Дарья гостила на Троицу у брата, жена его Алевтина завела с золовкой разговор по душам:

– 

Ты, Дарьюшка, все бьешься одна со своими мужиками. Кормишь, обстирываешь, хозяйствуешь. Все в твоих руках. Не устала еще? Не пора ли завести себе помощницу?

– 

Да как-то пока справляюсь. О какой помощнице ты речь завела, не пойму.

– 

Что тут понимать?-

вступила в разговор ее старшая сестра Василиса, которая тоже приехала по случаю праздника к родным.– Женить тебе пора старшего, вот тебе и будет помощница.

– 

Еще не думала об этом,– возразила Дарья.– Да и молод еще он, вот недавно только восемнадцать ему стукнуло. Ни с кем пока не встречается.

– 

Вот и надо, пока какая-нибудь вертлявая девчонка голову не задурила,-

продолжала гнуть свое Алевтина.– У меня как раз есть на примете девчушка, которая тебе непременно понравится.

– 

Да чтобы Савушке понравилась, а не только мне,– засмеялась Дарья.

– 

Понравится, непременно понравится,– сообщила уверенно Алевтина.– Ниной зовут. Молоденькая, еще и семнадцати нет, на посиделках не примелькалась. Тихонькая, покладистая. Красавицей не назовешь, но приятная на вид, стройная, гибкая, как ивовый прутик. А уж трудолюбивая какая! Юбкой не крутит, как некоторые девки, уже все приданое себе успела изготовить. Родители живут в достатке, детей в строгости воспитывают. Чем не невеста? Поговори с сыном, сватов пошлем. Я уже матери Нины намекала, что есть такой парень из хорошей семьи, не худо бы породниться нам. Так вроде бы не против.

После этого разговора Савелий вскоре женился. Нина и правда всем пришлась по душе. И ласковая, и послушная, и работы никакой не боится. Вот и Дарье легче стало управлять хозяйством и детьми, но заботы росли вместе с сыновьями. Надо Семена на обучение в школу отдавать, а Георгия надумала устроить после окончания Папановской семилетней школы в педтехникум в Уфе. Он все годы учился на «отлично», и директор школы Костылев Сергей Петрович как – то при встрече с ней сказал:

– 

Светлая голова у твоего сына, непременно надо ему дальше учиться. Советской власти нужны грамотные люди. Как говорил наш вождь Ленин? Каждой кухарке надо дать образование, и она сможет управлять государством. Наша власть поддерживает детей из многодетных семей, из семей малых наций, дает им льготы, освобождает родителей от налогов. Я узнавал: твой сын сможет жить в общежитии техникума, получать стипендию во время обучения. Потом сам будет учить детей, станет уважаемым человеком. Раньше мы об этом и мечтать не смели, а теперь двери для образования наших детей открыты. Не упускай этой возможности.

Дарья понимала, что Сергей Петрович прав. Времена другие настали, когда мало только накормить и одеть, обуть детей, им надо дать хорошее образование. Разве не об этом же говорил Василий, их отец? Он сам не сумел пойти учиться дальше четырехклассной школы, но всегда тянулся к знаниям, много читал и знал, что происходит на свете. Не просто так в предреволюционные годы партия ему поручила вести агитацию и пропаганду среди учителей волости, и с этим он справлялся неплохо. Он знал силу знаний, силу учения, поэтому мечтал, чтобы сыновья его были грамотными людьми. Дарье хотелось доделать то, что не успел доделать ее муж. Поделилась своими задумками с сыном. Георгию очень понравилась мысль продолжить учебу в самой Уфе – столице. Сколько возможностей перед ним откроется, сколько новых встреч, знакомств! Он сможет посещать библиотеки города, читать новые книги и журналы. Говорят, что в Уфе появились театры с бегающими картинками, кино называется. Хотелось бы увидеть это!

Пройдя не очень трудные для него экзамены, Георгий поступил на первый курс чувашского отделения педтехникума. Учеба смекалистому юноше давалась легко. Да и учиться ему нравилось. Нравились преданные своему делу преподаватели и наставники. Георгий любил рисовать и, узнав, что при техникуме открыта художественная мастерская и заведует ею художник Э. Тюлькин, сразу же записался туда, где мог, работая над рисунком, пропадать часами. Тюлькин хвалил его за упорство и усидчивость, советовал не останавливаться на достигнутом. Но вскоре юношу увлекла работа в драмкружке. Здесь курсанты готовили спектакли для постановки их в Красноармейском клубе. Самой примечательной для Георгия пьесой стала пьеса Горького «На дне», где он удачно, как оценили друзья, исполнял роль босяка Клима. С жадностью изучал юноша такие предметы, как чувашская этнография, история чувашского народа. Его всегда занимала мысль: что они за народ? Откуда они? Кто их предки? Он пробовал писать на эти темы статьи, которые отдавал печатать в газету «Красный Урал», которая выходила на чувашском языке. Однажды, сидя в приемной редакции, он познакомился с необычным парнем из деревни Слакбаш Яковым Никифоровым, который печатался под псевдонимом Ухсай. Это был поэт – самородок, горячо любивший свой народ. Стихи его рассказывали о тяжелой судьбе чуваш, вынужденных по воле судьбы скитаться по разным краям страны. Много он рассказывал о своем знаменитом земляке – поэте Константине Иванове, авторе поэмы «Нарспи», ставшей известной по всей стране. С горечью говорил о ранней смерти поэта, приходившегося ему дальним родственником, обвинял в этом как суровых родителей поэта, так и безразличие властей к простому народу. Он считал, что многие таланты родятся в народе. С восторгом прочитал Георгий стихи Иванова и поэму, выпущенные в местном издательстве. Яков тоже успел выпустить свой маленький сборник стихов и один из них подарил Георгию. Иногда Ухсай выступал перед молодежью на сцене городского Дворца, читал свои стихи. Лицо его при этом менялось, как море в ветреный день, сила мысли и духа горели в его глазах. С волнением и гордостью за свой народ, который дает таких талантливых людей, слушал его Георгий и восхищался. Поддавшись настроению, пытался и сам написать что-то такое яркое и неповторимое, но, поняв, что это ему не дано, оставил.

На первом же курсе Георгий вступил в комсомол. К этому поступку его подтолкнул наставник группы, преподаватель русского языка Гордеев Сергей Ильич. Он сказал:

– 

Ты быстро приобретаешь навыки русского языка. Молодец, хвалю за старание. А ты в курсе, что наиболее сознательная часть нашей молодежи состоит в комсомоле?

– 

Да, я знаю, слыхал. Я регулярно читаю газету «Красный Урал», которая есть в нашей библиотеке, и недавно прочитал, что в городе есть такая политическая организация.

– 

Так она и в нашем педтехникуме уже год как существует, неужели об этом не слышал?

– 

Слышал, но думал, что там находятся самые талантливые и самые умные. Ведь говорят, что они – правая рука большевистской партии, значит, самые правильные.

– 

Ну, юноша, так нельзя рассуждать. Это такие же парни и девушки, как и все, только наиболее активные и смелые. А у тебя как раз есть такие качества. Давай, пиши заявление и готовься к «чистке».

– 

А это как понять?

– 

А это как бы проверка на готовность служить своему народу и своей власти. Не только словами, но и делами. В бога веруешь?

– 

Крещен, крест ношу. Вот в церковь не хожу – некогда. Да и в книгах много пишут о вреде религии. Еще читал в газетах, что религия – опиум для народа.

– 

Хорошо. Вот, почитай свежую статью в газете «За новую жизнь». Там много интересного про это найдешь.

Через некоторое время, когда Георгия достаточно «подковали» политически, он вступил в комсомол. Можно сказать, что почти все курсанты техникума под неусыпным вниманием партийной организации состояли в комсомоле. Выступая на собрании комсомольской организации, парторг техникума тов.Савельев убеждал:

– 

Вы, комсомольцы, самая активная часть строителей новой жизни в Советской России. Обстановка в стране очень тяжелая. Враг окружил нас со всех сторон. Партия на своем пятнадцатом съезде разгромила троцкистов и зиновьевцев, но последствия пропаганды этой оппозиции еще остались, даже в некоторых парторганизациях ее влияние сильное. К тому же международное положение остается напряженным. Капиталистические страны не смирились с существованием Советской страны, не хотят ее признавать, плетут свои интриги, готовятся к войне. Обо всем этом пишут в газетах. Вам, комсомольцам, надо быть бдительными, продолжать борьбу, объединившись в МОПРы – Международную организацию помощи борцам революции и Осоавиахим – Общество содействия обороне и авиационному и химическому строительству, жить активной общественной жизнью. Здесь комсорги должны быть в первых рядах.

Жил Георгий в общежитии техникума в одной комнате с другом Викентием, юношей из соседней деревни Петровки, с которым в одно время поступил на учебу. Парни получали денежную стипендию, как казалось, немалую для них, ведь они до этого в глаза не видели такую сумму. На радостях с первой стипендии они сразу купили себе новые штаны, два раза побывали в городской столовой и даже сходили на немое кино. Но когда через две недели деньги незаметно куда – то исчезли, они поняли, что поторопились. Оказывается, надо жить по средствам, экономно, иначе можно ноги с голоду протянуть. Хорошо еще, что в общежитии по утрам их поили горячим чаем, а к чаю подавали хлеб или булочку. Так что до следующей стипендии, хотя и с трудом, но дотянули. Георгий к тому же освоил на любительских курсах переплетное дело, и ему иногда на этом удавалось заработать хоть какие – то копейки.

Быстро пролетел первый год учебы. На втором курсе Георгия избрали комсоргом группы. Секретарь комсомольской организации дал ему такую характеристику:

– 

Парень политически грамотен, активен и неравнодушен к сегодняшним событиям. Учится хорошо, участвует в общественных делах, является примером для других. Прошел собеседование в комитете, заслужил поддержку. Вопросы к нему есть?

– 

А какие общественные поручения имеешь ? Расскажи!– раздался мужской голос из зала.

– 

Я состою в комитете курсантов по антирелигиозной пропаганде. Вместе с активом выпустил несколько стенгазет о вреде религии. Также занимаюсь в театральной группе, участвую в постановках спектаклей для красноармейцев,– отчитался Георгий. Он готовился к таким вопросам и не сильно волновался.

Зал дружно поддержал его кандидатуру. У юноши дел прибавилось. Комсомольцы считались ответственными и за внутреннюю жизнь техникума: выяснить, кому предоставить общежитие, как разместить студентов в них, как поддерживать порядок, следить, своевременно ли меняется постельное белье, хорошо ли убрано в комнатах, докладывать кураторам, какова посещаемость лекций, нет ли «хвостов» у курсантов, правильно ли выставлены оценки и еще десятки вопросов. К тому же, справедливо надо было решать национальный вопрос. Хотя отделение, на котором учился Георгий, считалось чувашским, в нем были и башкиры, и марийцы, и татары, и мордва и даже русские. Безоговорочно признавалось равенство всех национальностей, но право первенства при этом принадлежало нацменьшинствам, то есть тем, кого надо защищать в первую очередь, значит, выходит, надо ущемлять права русских, башкир, татар, которых было больше. Например, кому в первую очередь дать место в общежитии? Выходило, марийцу или мордвину, их было меньше. Обсуждение происходило открыто и никогда не доходило до конфликтов, к чести руководства техникума.

Это была большая школа нравственного воспитания молодежи. Именно здесь у Георгия выработалось чувство особой ответственности за порученное дело, чувство взаимной поддержки и товарищества, честности и правдивости – именно в эти комсомольские годы – и перешло во взрослую жизнь.

А как же личная жизнь? Здесь было сложнее. Начал у Георгия завязываться роман с очень милой девушкой с не менее милым именем Лизавета. Парень был неопытен и робок с девушками. Правда, женщины уже начали его волновать, и в тайных помыслах он уже переступал запретные границы, но только в помыслах. И хотя Лиза, так ее звали в группе, в той мере, в какой это можно сделать, не забывая о девичьем достоинстве, явно давала понять, что готова пойти ему навстречу, Георгий долго не мог перешагнуть через свою робость. Девушка понимала, что не набрался он еще дерзости. И все же грехопадение чуть не состоялось.

Осенью обычно студентов посылали в села на помощь в уборке урожая. Из педтехникума тоже была сформирована группа и направлена на работу в одно из садоводчеств. После трудового дня каждый вечер устраивались игры и танцы под гармонь. Приходили и местные, деревенские. После, если подбирались пары, разбредались кто куда, чаще всего с глаз долой в ближнюю рощицу.

В тот вечер Георгий вызвал на танец Лизу. Это была полноватая пышногрудая девушка с голубыми глазами навыкате, хохотавшая по причине и без причины. Она давно выделила его среди других парней. Он был хоть и небольшого роста, но красив и строен, приветлив, к тому же был комсоргом группы и имел авторитет. Она преданно смотрела на него, лицо ее при этом становилось приветливым и покорным.

Юноша этого долго не замечал, пока его друг Викентий, провожая раздевающим взглядом проходившую мимо них Лизу, с ухмылкой не сказал:

– 

Девица явно заглядывается на тебя. Чего теряешься? Она девка ласковая.

Георгию стало неловко. Он замял разговор, но часто стал думать о ней.

И вот они танцуют в паре. Девушка, с нежностью заглядывая в глаза, как бы нечаянно коснулась его грудью, засмеялась. По телу юноши прокатился неведомый доселе сладкий трепет, кровь бросилась в лицо. И когда остановили музыку, он неожиданно смело даже для себя предложил:

– 

Прогуляемся?

– 

А почему бы и нет? Не спать же идти домой.

Георгий, взяв девушку под руку, медленно повел ее к роще, все острее ощущая ее горячее тело, льнувшее к нему. Дойдя до густого кустарника, он предложил сесть, бросил на траву пиджак. Когда сели, он несмело притянул ее к себе, неумело ткнулся в ее полные приоткрытые губы. Она не отвела их, но и не ответила и как-то сбоку сразу прижалась к нему мягким и горячим бедром. Плохо соображая, что с ним происходит, Георгий обхватил ее сильными руками, чувствуя, что она не сопротивляется, повалил на траву… Нет, ничего не успело совершиться, потому что какая-то пара, громко разговаривая, показалась невдалеке. Лиза и Георгий вскочили, девушка быстро привела в порядок растрепанные волосы и одежду и, вовремя опомнившись, сказала: