Читать книгу Неправильный детектив - - Страница 1

Огород.

Западный ветер гнал по Неве гребешки волн против течения. Вода поднялась на целый метр. Зачем мотаться по городу в такую погоду, и я устроил себе английское воскресение или еврейскую субботу? Это кому как понравится, и плевать я хотел, что день этот пришёлся на среду.

За неделю у меня образовался небольшой запас – о деньгах можно было не беспокоиться. Непродолжительная праздность благотворно влияет на состояние духа. Это все знают. Поваляться на диване, почитать, скосить глаз в телевизор и не спешить на заработки. Даже в магазин можно не ходить: в холодильнике съестного навалом, а кофе и сигареты я купил в ночном ларьке ещё вечером.

Машину я оставил вчера не у дома, как всегда, а на проезжей части улицы – подальше от деревьев, чтобы сорванные ветром ветки не поцарапали краску.

Проработаешь ночь и отсыпаешься днём. Вторая ночь, чтобы выспаться, требует больше времени. Следующая переносится ещё хуже. С пятницы на субботу, и с субботы на воскресенье работы много. В праздничные дни заработок ещё больше. Можно начать и за пару суток – взяток уже увеличивается. Но за несколько таких ночей устаёшь так, что работу лучше оставить.

Можно доездиться и до галлюцинаций. Дальнобойщики это знают. Вдруг тебе представляется, что на дороге стоит забор с калиткой посередине. Ехать надо точно в эту калитку, тогда не соскочишь с трассы.

До таких глубин я не добирался. Но работая по четыре, пять – шесть дней подряд, уставал безмерно. Те же светофоры и фонари у дороги. Но реакция уже не та, и спина болит от усталости. В каком-то журнале я прочитал статью о водительском кресле: проектировщики сделали его эргономичным – удобным для водителя. Покрутился бы кто-нибудь из них по городу сутки, сидя в таком кресле. Ступни ног от педалей делаются стальными. Жёсткая спинка превращает позвоночник в верстовой столб. Я нашёл на разборке передние сидения от форда «Скорпио». Они удачно вошли в размер салона, и даже крепления подошли – перекрутил гайки и готово дело. Посадка стала удобнее. Замена эта уменьшила мою усталость.

Многие таксисты, после смены, выпивают стакан водки, что, по их мнению, хорошо снимает усталость. Мне это не подошло. Водочная дурь, из моей головы, выходила долго, а пить в одиночестве скверная привычка. Я уповал на расслабляющее действие тёплых ванн.

Тугая струя хлопнулась об эмалированное дно. Разминаю мышцы рук и ног, затекшие от сидения за рулём, и медленно погружаю расслабленное тело в воду. Греться бы так весь день. Но я растираю вафельным полотенцем кожу до красноты. Иду на кухню, и там мне опять кажется, что руки мои лежат на руле – специфическое такое ощущение после долгого вождения.

Летом было легче. Длинные, тёплые дни – в городе много приезжих. Туристы за извоз платили хорошо и нами не брезговали. Среди местных попадались желающие выехать на дачу. За городом дорога пахла гудроном. Мятущийся дождь заставлял ехать осторожнее. Работы нам хватало и в будние дни.

Но подобралась незаметно осень, и поиск клиента потребовал усилий и опыта. Тёмного времени суток стало больше. Холода ещё не наступили, но под куртку лучше было поддеть свитер и печку в машине не выключать.

Город осветили фонарями. Так устаёшь меньше: фары встречных автомобилей не слепят глаза и голосующего клиента заметить легче.

Самое мрачное время года ноябрь и декабрь. Солнце светит недолго и болтается где-то у горизонта. Над тобой только серое небо. Дни коротки – ночи холодные, длинные.

Платили бы мне на службе, как раньше, мне бы и в голову не пришло заняться извозом. Но пошли перебои. Год назад дошло до дефолта – платить совсем перестали. Начальство устроило общий сбор. Ничего конкретного сказано не было. Предложили переждать смутное время – тем собрание и закончили.

Из разговоров сотрудников выходило, что завод наш могут прикрыть. Так было уже со многими предприятиями. Наши линзы для биноклей конкурировать с азиатской продукцией не могли. Выгоднее было покупать, чем делать самим. Попытались заключить договор с военными, но армия в нашем стекле уже не нуждалась. Других вариантов не было.

Пауза могла быть долгой. Друг мой, Никита, уже мотался по городу на своей машине, и неплохо зарабатывал. Он и мне предложил заняться тем же. Я подумал и решился выехать. Получилось неплохо. Почему бы не продолжить и далее? Денег то нам уже не платили. На службу ходи – не ходи, твоё дело.

Этот заработок существовал и в доперестроечные времена. Шофера начальников, которым полагался государственный транспорт работали на свой карман, пока начальство заседало на совещаниях. Их ловили, наказывали, лишали тринадцатых зарплат, увольняли с работы. Эти строгости не отменяли мгновенно возникающее понимание между гражданином на тротуаре, желающим доехать куда-то, и готовым отдать за то свои кровные, и водителем государственного авто.

На своих машинах халтурили не многие. За это штрафовали, и ходили упорные слухи о том, что у кого-то конфисковали автомобиль. Мало кто считал это занятие основным: отвёз кого-нибудь между делом – не более того. Потому и называли его халтурой.

За рублём выезжали на потрёпанных «Жигулях» и на видавших виды «Волгах», но встречались и угловатые «Москвичи». Питерские водители соблюдали приличия. Гости из южных республик не стеснялись. Кузовной ремонт не делали или делали кое-как. Многие лишь слегка выправляли вмятины, а новые элементы кузова вообще не красили. Среди большого количества иномарок, такие машины бросались в глаза. Но желание пассажира попасть куда-либо перевешивало инстинкт самосохранения. Не только машины выглядели плохо, но и водители в тренировочных штанах, грязных свитерах и пахучих кроссовках представляли собой экзотическое зрелище. С ними происходили тяжёлые аварии.

С появлением различных свобод использование собственного автомобиля для извоза стало делом привычным. Многие занялись этим прочно, взяли патенты, повесили на крыши своих автомобилей плафоны с шашечками и работали, как таксисты, с той только разницей, что над ними не было начальства, и не требовалось возвращаться в парк в определённое время.

Раньше клиента, можно было найти, ровно катясь вдоль тротуара. Неторопливые возрастные дядечки сошли с пробега. Теперь извозные летают по улицам на предельной скорости, не позволяя себя обогнать, прижимая и подрезая конкурентов. Перед поднятой рукой иногда останавливалось сразу два автомобиля. Пока один водитель договаривается о цене, другой, ждал, надеясь, что первый откажется ехать.

Извоз роднил меня с красноносым мужичком в тулупе, восседающим на санях, запряжённых сытым савраской. Условия моего труда были лучше: крыша над головой, печка, и даже звучала приятная музыка. Густота современного автомобильного движения полностью исключала употребление согревающих напитков. На водку теперь не давали. Но платили так же – по договору.

Мужички в тулупах одиноко томились в ожидании клиента. Забота об автомобиле сродни заботе, о лошадке и повозке, и, неизвестно, что требует большей сноровки: сани зимой и коляска летом, или автомобиль. Забота о лошадиных копытах, сравнима с заботой о шинах и своевременной их замене. В стародавние времена тоже встречались бедовые ребята, способные обобрать пьяненького и поживиться за счёт возницы.

Никита заехал ко мне за вторыми ключами от моей квартиры. Я завтра повезу Папулю в больницу к брату, и меня долго не будет дома. Он боялся ездить со своей подружкой на дачу – соседи могли доложить об этом его жене. Он был у меня недолго. Посочувствовал, что вид у меня усталый. Торопился внести деньги за занятия сына в секции каратэ. У нас теперь всё платное. Это раньше мы занимались бесплатно, чем хотели.

С Никитой мы в моей квартирке вели кухонные разговоры за чашечкой кофе и рюмкой водки тоже не брезговали. Бомбардировка Югославии и дурацкая приватизация довели мой интерес к политике до нуля. О чём переживать? Пойдёт так дальше – придут американы, возьмут, что им надо. Это теперь демократией называется.

Я относился к нашим социальным переменам сдержано. Никита говорил о них волнительно. Почему наша страна так легко рухнула? Он искал причину нашего падения. Часто сетовал на чрезмерное вооружёние. Никита был за простые решения, вплоть до Сибири. Не арестовывать, а переселять хорошо организованными бригадами и, целыми предприятиями даже, для пополнения тамошнего населения. Мне это казалось не простым делом. Столицу, он тоже собирался, перенести за Урал, чтобы крепче утвердить своё присутствие в Азии. Я уворачивался от подобных разговоров.

Матушка моя работала в конструкторском бюро. Чем она там занималась? О том нельзя было спрашивать. Свободное время она посвящала кухне, и воспитанию своих оболтусов – меня и брата. Жили мы скромно, но так жили все, и не стеснялись этого.

Оценки мои в школе были приличными – одна только была тройка – по пению. Мне нравилось, когда мы пели хором: можно было открывать рот, не давая звука, и вовремя закрывать его, когда мелодия делала паузу. Но учителка быстро поймала меня, раскричалась и не согласилась поменять оценку на положительную.

У меня хорошая память. Я хорошо запоминал то, что мне говорили, и легко мог составить список преподаваемых мне предметов, и поразмышлять доступно о каждом из них, не обращаясь к учебникам. Встал вопрос: куда идти дальше? Из армии брат присылал мне тоскливые письма – туда мне не хотелось.

Поговорил с матерью.

– Конечно, попробуй, – сказала она, – подай документы в какой-нибудь ВУЗ.

Я не знал в какой, и выбрал тот, который ближе к нашему дому. На занятия можно было ходить пешком, не пользуясь транспортом. Вступительные экзамены я сдал хорошо, а с физиком даже поспорил о теплоёмкости жидкости, что ему понравилось, и он выкатил мне за ответ пять шаров.

В ту осень мой старший брат вернулся из армии, и удивился моим прогулкам в сторону института. Утром, в восемь часов, я уходил не торопливо из дома. Моё поступление в ВУЗ, на фоне героического вида брата в бравой форме пограничника, со значками отличника боевой и политической подготовки, выглядело бледно. Чтобы скрасить, своё превосходство, он рассказал мне, за братским распитием бутылки портвейна, как его избили в туалете за недостаточное рвение к служебным обязанностям. С тех пор прошло немного времени, но у него уже инфаркт и завтра мы с Папулей поедем к нему в больницу.

Суп из курицы и картошка с копчёной колбасой на второе – не хитрая кулинария. Хороша та еда, которая не требует много времени на приготовление. Чищу картошку; нарезаю лук – пол луковицы осталось со вчерашнего ужина; натираю морковь на четырёхгранной тёрке; промываю тёплой водой курицу, и запускаю всё это в большую кастрюлю. Остаётся зажечь газ и можно пойти смотреть телевизор. Закипит – слышно будет. Нужно убавить огонь в конфорке и дать вареву покипеть мину десять – блюдо готово.

Смотрю новости по каналу «Россия». До перестройки была пропаганда и скука, а теперь реклама, и сериалы с деревянными персонажами, и глупые фильмы из Америки с непременным хеппи-эндом. Я даже скучаю о сытых кубанских казаках и чёрных физиономиях ударников коммунистического труда, дающих уголёк нагора.

Передачи о жутких террористических атаках, тоже не развлечение. Чем всё это закончится? Ничего кроме тоски и боли. Найти бы что-нибудь научно-популярное, да ещё загадочного содержания, и завтра о том поговорить с братом. Он верит в разухабистые теории. Жизнь на нашу планету, по его мнению, занесли космические пришельцы – они были у нас недавно.

На улицах зажгли фонари. Ватной усталости уже нет. Вечером уютная лампа, чтение. Буквы в глазах уже не рябят. Можно утешиться и каналом с передачей по истории.

Незаметно, время приблизилось к одиннадцати часам. Тяжёлые мысли скребли меня перед сном. Всё было бы проще, если бы зарплату выдавали регулярно. Мои горести начались с этого. Номинально меня не уволили – моя трудовая книжка так и лежала в отделе кадров.

Я не в обиде на перестройку, а друг Никита был зол на неё очень. Плохо было, что строили, строили, а теперь перестроим по-новому. Приладили бы, какой флигелек с мезонином или евроремонт произвели. Но, взялись всё крушить без разбору. Теперь куда денешься? Живи в нелепо перестроенном здании.

В ту осень мне несколько раз снился похожий сон: мы с братом гуляли по аптекарскому огороду – шагали по широкой аллее и не сворачивали с неё никуда. У ствола большого, упавшего от ветра дерева, мужичок в рабочей одежде заводил бензиновую пилу. Когда мы возвращались, его уже не было, а на газонах лежали аккуратно напиленные чурбаки. Середина спила была темнее – почти коричневая на цвет. Смерть дерева, не так страшна, как смерть человека, но сон был мне неприятен.

– Деловая древесина, – сказал брат, наклоняясь над чурбаком, – могла бы в работу пойти, а её на дрова распилили.

* * * * *

К утру ветер стих. Я произвёл в квартире обстоятельную уборку, потом поехал в гараж, где знакомый сторож, за деньги малые, разрешал мне мыть машину на мойке, оборудованной даже горячей водой.

Без дорожной грязи жучки заметны на кузове. Хорошо бы весной машину покрасить, а ещё лучше – продать. Были бы только деньги на другое авто. Временами я терял веру в то, что обстоятельства мои изменятся к лучшему.

Копейка моя восемьдесят второго года выпуска стоила не дорого. Хозяин уже не ездил на ней лет пять – по старости. Машинёшка его пылилась в гараже.

Старика я не видел: сделку оформлял его зять, под строгим контролем жены. Забавная была пара. Он офицер – явился по форме. Но было видно – подкаблучник. Смотрел затравленно. Она – крепко сбитая баба с широкой костью – держала сумку с документами у объёмного живота и, хотела продать машину, непременно, с полным оформлением, а не по доверенности. До передачи денег она просидела с нами в долгих очередях в МРЭО. Возможно, вокруг машины вертелись какие-то семейные неурядицы. Офицеру прикасаться к деньгам не полагалось: пять моих стодолларовых бумажек перекочевали прямиком в сумочку с металлической защёлкой.

Это был, что называется, дедушкин автомобиль. Дедушка разбирался в автомобилях плохо, и зять его тоже понимал в них немного: восьмая модель Жигулей, на которой он подъехал к МРЭО, щёлкала промятой подвеской. Оба они были типичными дачниками.

Антикоррозийного покрытия кузова не было. От сквозного гниения машину уберегло то, что зимой она стояла в гараже, пол которого, из экономии, был не зацементирован, а просто засыпан гравием. По такому покрытию неудобно ходить, но оно не дает влаги. На цементном полу, за двадцать лет, машина превращалась в сплошное сито. Заводская краска на верхних деталях кузова оставалась в порядке, а внизу, на крыльях, металл висел клочьями.

Купить это средство передвижения я согласился сразу же, как увидел его техпаспорт: ещё книжечкой, а не запаянный в пластик. Девятнадцать печатей в нём, были поставлены ровным столбиком точно по клеточкам, одна к одной, и свидетельствовали ежегодное своевременное прохождение техосмотра. Такие чудесные техпаспорта я ещё не видел.

Для автомобиля, прошедшего всего шестьдесят тысяч километров, он был удивительно запушен. Салинг блок переднего правого колеса дедушка раздолбал до звона. Срочной замены требовала и верхняя шаровая опора. Дедушка, видимо, как отъезжал от дома, так и шарил до дачи правыми колёсами по обочине дороги, позволяя всем желающим себя обгонять. Коробка воздушного фильтра была с трещиной и обмотана проволокой с подкладками из резины. Держалась она на одном болте, вместо четырёх.

Под задним стеклом я нашёл уголок с листами писчей бумаги, исписанной ровным почерком. Каждая буковка была отдельно и чётко проставлена. Дедушка конспектировал статьи из журнала «За рулём». о покраске кузова, и о борьбе с жучками. Он собирался покрасить автомобиль ещё раз, впрок, чтобы не ржавел. Там была и какая-то самостоятельная разработка системы зажигания с многоступенчатой искрой, каждая вспышка которой состояла бы из нескольких микро-вспышек. По старости своей, он не успел её реализовать.

В бодром настроении на чистой машине я выехал за ворота. Солнце светило не ярко. Высокие облака гасили силу его лучей – осень всё же.

Папуля уже ожидал меня – стоял у окна. Брат так называл нашего старика и мне это нравилось. Последовал его долгий спуск на лифте с третьего этажа. Потом он долго устраивался на переднее сидение машины.

Когда Папуля не бодрился, видно было, как он постарел: остренькие плечи, сухие кисти рук, лицо – сеть морщин.

Говорить нам не о чем. Всё, что касалось брата, мы уже обсудили. Других тем у нас нет. Мы молчим. На проспекте, ведущем к выезду из города, движение довольно плотное.

– Машин сколько стало! – восклицает Папуля.

– Да, не мало.

Мы движемся неспешно, занимая свободные места. Я вспоминаю о том, как соперничал с братом за его внимание и гордился, что мой отец военный. Я старался хорошо учиться, наивно полагая, что школьные оценки мне в этом помогут, и поздно понял, что мои успехи в школе, для него мало значат. Отец окончил десять классов и какое-то среднее военное училище и не любил «умненьких», как он называл людей с высшим образованием.

– Как у тебя с работой?

Попал кулаком под вздох. Сидел, просчитывал, и не удержался ткнуть в больное место.

– Вот, моя работа, – я хлопаю ладонями по баранке, – мне другой не надо. Кормит прекрасно, и с весёлыми девчонками всё хорошо.

Последнее вырвалось для меня неожиданно. Моя выходка подействовала на Папулю как стоп-кран, на набирающий ход поезд. Если бы он не чванился – я бы любил его больше. Но он уже маленький, беспомощный старик и его мнение для меня ничего не значило.

Больницы я не люблю. Пахнет лекарствами, дешёвой едой, хлоркой. Много белого: халаты на персонале, постельное бельё. Суетливые медсёстры, нянечки со швабрами. Куда-то идут немощные больные, кого-то везут на каталке. Только доктора выглядят уверенно, прикрывая своей уверенностью человеческое страдание.

В палате брата Папуля выкладывает на тумбочку свои приношения: сок, апельсины, кусочек нежирной докторской колбасы. Брат нудит:

– Чего принёс – зря беспокоился.

Но старику надо чем-то ему помочь. Он с утра ходил в магазин, чапал, с трудом переставляя ноги. Ему хочется, чтобы его забота сыну понравилась.

Появляется лечащий врач – серая мышка с неброской причёской, и серенькими глазками. Брат встречает её уважительно. Росточка невысокого, фигурка – не оглянешься, но она направляет больных на операцию.

Она осматривает нас строго и жестом вызывает меня в коридор. Это не первый наш разговор.

– Он понимает, что с ним происходит?

– Человеку за сорок и ему всё подробно объяснили.

Ещё один строгий взгляд.

– Операцию делать нельзя. Инфаркт обширный. Элементарно не выживет. Повезёт – это при условии соблюдения предписаний – проживёт и два десятка лет. На всякий случай надо подготовиться… Имеет смысл написать завещание, исповедаться, дать родственникам какие-то распоряжения. Лучше, когда больной подготовлен к плохому концу. Это и окружающим легче, но нашим советам следуют редко.

Она говорит это вполне официальным тоном. Она не распоряжается длительностью жизни своих пациентов, но знает, что авторитет её среди больных высок. На ней футболка или пуловер тонкой шерсти. Как называется это одеяние с оттенком бежевого, какой бывает на нижнем белье и смотрится сексуально.

– Ему лучше знать об этом, но чрезмерное увлечение похоронной тематикой тоже опасно. У него есть какое-нибудь любимое занятие?

– Нет, но он влюблён.

Глаза её вспыхивают:

– Положительные эмоции то, что нужно.

Я прикусываю язык. Всегда ли с этим связаны положительные эмоции?

– Конечно, глубокое чувство преобразует его жизнь, сделает её полнее, внесёт яркие краски. Человек, под его действием способен многое изменить. Мы говорили об этом.

Женщины легче верят в такие штуки, но она чувствует браваду в моих словах, и улыбается – не без горечи.

Мы возвращаемся в палату. Брат полулежит на кровати, а Папуля сидит на стуле рядом. При нашем появлении, брат встал. Поднялся и Папуля, и взялся за свою мятую сумку из болоньи. Учтиво поклонился. Это у него хорошо получилось: сдержанно, уважительно к самому себе. Видна была военная выправка.

– Ты не заедешь?

Он знал, что я не заеду. Вопрос был задан, чтобы показать какая у нас дружная семья. Было видно, что он понравился лечащей.

Когда папуля ушёл, она принялась за брата.

Начала с вопросов. Как всё произошло? Когда? Терял ли сознание? Пил ли? Занимался ли спортом? Брат отвечал игриво: его об этом уже спрашивали. Потом она повела речь о инфаркте и коронарной недостаточности. Брат продолжал глуповато улыбаться. Ему было скучно. Но она уверенно объяснила причины возникновения инфаркта. Лекция получилась длинной, и я уже развлекал себя мыслью о том, как бы у меня с ней всё получилось в постели.

В какой-то момент она заметила, что её не слушают, и свернула своё выступление. Брат облегчённо вздохнул. Воспитывать его было делом бесперспективным. Но ЭКГ надо повторить. Брат упёрся:

– Неделю как делали.

– Ничего страшного – сделаем и сегодня. Потом ещё и суточный мониторинг проведём.

– Таскаться целые сутки с аппаратом? – на лице брата испуг заменяет гримаса ужаса, но игривость его неуместна.

Они скрываются за дверью палаты.

Разогнул бы он спину, не шаркал бы ногами по полу, подстриг бы сальные локоны, свисающие на плечи. До болезни он был опрятным человеком. Сейчас этого не скажешь. Суетился бы в своём цеху. Купил бы себе большой автомобиль с широкими колёсами, о котором мечтал по-мальчишески; возил бы на нем свою актёрку в театр, а после удачной премьеры грузил бы её, вместе с корзинами цветов от благодарных почитателей, на заднее сиденье, и вёз бы, торжественно, по Невскому проспекту домой. Но этому я не могу помочь.

Пассию брата я раньше не видел. Она была для меня чем-то нереальным. Но, теперь, она приходила к нему в больницу, и я встретил её однажды. Почему бы им не жить вместе, коли, сильна взаимная привязанность? У Брата есть комната. В коммунальной квартире, но большая, двадцатиметровая комната, в центре города.

Она не хотела? Начинания брата были для неё туманом прозрачным. Он понимал себя художником и деловым человеком. Я ему не верил. Других брат умел одурачить. Она тоже держала его на расстоянии и, скорее всего, тоже не верила. Так бывает. Она чуяла в нем пустоту, но он был послушен. Ему было важно её хорошее отношение – иначе его высокая самооценка могла рухнуть. Для властной женщины покорный воздыхатель любимое блюдо. Всегда корректен, исполнителен. Всё заработанное готов тратить на неё. Что может быть лучше! Да у неё ещё и мама жива. Может быть, пожилая женщина не хотела быть тёщей.

Это мне было знакомо. Родственные отношения действовали на распад моего брака. Тесть требовал, чтобы на дачу я приезжал с выпивкой. Приняв дозу, он, рассказывал мне про финскую войну. На учениях их прогоняли через палатку, заполненную ипритом. Он подложил под резину противогаза спичечный коробок. Вдохнул газу, долго болел лёгкими, и его комиссовали. Из его роты никто не выжил, и теперь он врал соседям по посёлку, что на войне дослужился до полковника.

Скоро появился брат.

– Ты отвезёшь её домой?

– Разумеется.

Его соседу по палате недавно сделали коронарное шунтирование. Он уже неплохо себя чувствовал.

– Завтра выпишется, – кивнул головой брат на его кровать.

Он серьёзен и смотрит внимательно. Кураж из него весь вышел.

– Что сказала лечащая?

– Что хорошее может сказать врач? Операцию делать не обязательно.

Так мягче звучит, чем нельзя. Кровать напротив пуста: шунтированный пошёл смотреть футбол по телевизору.

– Ну что же, – говорит брат, – придётся пить таблетки вместо коньяка.

* * * * *

Мне не нравился этот заработок, но – деньги были нужны.

Извоз, каким бы нудным он не был, позволял общаться с людьми. Это поможет, подумал я, лучше понять, что происходит в стране.

Я надеялся услышать от пассажиров что-нибудь знаменательное, что помогло бы мне лучше понять наш перестроечный бедлам. Может быть, мне удастся завести полезное знакомство. Но скоро я понял, что ничего нового не услышу. Редко кто говорил о политике. Больше было словесного мусора. Пока везёшь пассажира к нужному месту, лучше не затевать с ним политический диспут. Лимоновский Эдичка, устроился работать официантом, надеясь завести полезные знакомства. Но приносящий кушанья человек у деловых людей, интереса не вызывал. Желание беседовать о политике с водителем частной машины тоже возникало не у многих.

Довести клиента до нужного ему места не трудно, но это вторичное действие. Сначала его надо найти. У каждого извозного своя метода поиска. Кто-то стоит на людном месте, где-нибудь у метро или у крупного магазина, выжидая. Особо популярны вокзалы и аэропорты. Но там давно сбилась своя мафия и зорко следит за тем, чтобы не появлялись новички и залётные волки. Цены там астрономические. Своя публика у ресторанов и ночных клубов. Другие же к определённому месту не пристают, просто разъезжают по городу и едут куда угодно, с теми, кто подвернётся. На извозном сленге о них говорят, что они «работают трамваем».

В зависимости от способности не спать, одни действуют днём – другие ночью. Ночь с пятницы на субботу, когда уставшая от недельных забот публика, бросается в загул, а впереди ещё два дня на выход из похмелья, самая взяточная. С субботы на воскресенье тяга ослабевает, а в будние дни пропадает совсем.

Шофёрская сноровка приходит быстро. Научиться понимать людей труднее. Легко определяешь тех, кто может "кинуть". Заметен вороватый взгляд, обозначающий нечестное намерение. Когда двое молодых людей, со следами бурно проведённой ночи, заявляют, что у них только доллары, и надо заехать в обменный пункт – им не надо верить. Различные варианты с оплатой по приезду, тоже чреваты обманом. Подозрительных лучше попросить заплатить сразу. Намеренные платить, не обидятся: деньги, всё равно, давать придётся. Не редко встречаются и благородные гордецы, которым это не нравится. Кто не собирался платить выходит, выказывая недовольство.

Из ночных клубов часто попадаются весёлые пьяницы. Среди них были и приличные ребята – разминались после работы. Эти не матерились и хорошо платили. Гульба – дело добровольное и должна приносить радость. Народ попроще хуже. Они и трезвые косноязычны, а под действием алкоголя изъясняются матерно, навязчиво и однообразно.

Ещё хуже завсегдатаи ночных заведений. Говорили они на особенном сленге, составленном из английских и русских матерных слов и совсем невинных, школьных словечек вроде известного "прикола". Обсуждаемые темы сплошная похабщина – с жопами, сиськами, тёлками. О пидарах – непременно. Одеты они всегда вызывающе и безвкусно.

Возил я и людей с норовом, и совсем бедный люд, считавший каждый грошик – эти опаздывали куда-то или же отмечали какой-нибудь праздник. Им хотелось доехать с удобством, подчёркивая приятность момента.

Мне нравилось возить усталый рабочий люд, в позднее время возвращающийся домой. Я помнил первого такого пассажира: он сложил на коленях ещё черные от машинного масла руки. Лицо было бледным. Сказал, куда ехать и не проронил ни слова.

Встречались и весёлые пассажиры. Как-то ко мне сели два подвыпивших парня. Один из них заявил:

– Сегодня мы овощи.

Потом дал денег и оба мгновенно уснули. Всю дорогу они спали тихо, как мышки. Приехали на место – они не проснулись. Я потрепал за плечо того, что сидел рядом.

– Как мы уже у дома?

И он взялся за ручку двери. Второй тоже пришёл в себя:

– Надо деньги давать?

– Не надо, я уже заплатил, – ответил первый.

– Я тоже хочу. Ты сколько дал – двести? Я тоже дам двести.

Он полез в карман и вынул две сотенные бумажки.

– Но, я уже дал мастеру деньги, – протест был вялым.

– Дискриминация по национальному признаку, – заявил второй, – не возьмёшь – обращусь в полицию.

Они вышли, обнялись и, на втором шаге, дружно запели:

– По долинам и по взгорьям…

У них получилось слаженно.

Лица не запоминались, но какая-нибудь, случайно брошенная, фраза, бывало, врезалась в память. Один сибиряк, удивился тому, что разводят все мосты. Он, считал, что один мост можно было оставить сведённым для проезда транспорта. Другой гость из Самары удивился тому, что в Питере по-русски все говорят без акцента.

Извоз не помог мне лучше узнать людей. В целом нет. Пассажиры за поездку успевали открыться с одной стороны. По пьяному делу некоторые пытались выложить всю свою подноготную. Объём материала, как правило, превышал их возможности. Их клинило – повторяли одно и то же. Один паренёк, мальчишка ещё, рассказывал, как он гнал лошадей из-под Хабаровска в Подмосковье. Он долго говорил об этом на разные лады, и я засомневался – были ли лошади? Приходилось ли ему ставить ногу в стремя?

Служащие, после корпоративных вечеринок, с удовольствием делились секретами своих профессиональных отношений.

Военные чаще бахвалились. Запомнился пассажир – мужчина средних лет. Одет был с иголочки. Провожавшая его пара долго прощалась с ним. Триста рублей предложил за довольно короткий отрезок пути. Пьяный бред – начался сразу. Он морской пехотинец, он десантник, больше сотни раз прыгал с парашютом, он мастер рукопашного боя, а его воспитанники подались в бандиты.

– Что им ещё делать? – сбивался он на крик и просил остановиться, чтобы ещё добавить водочки. Ребята-то у него хорошие – пальцем никого не тронут. Бандиты – да! Но это не значит, что они подонки. Никто из них женщину не обидит. Хвалился, что знает городских авторитетов, и ругал демократическую сволочь. При твёрдой руке, всё было бы по-другому.

Другой пассажир был контрабандистом, только что вышедшим из тюрьмы. Всю дорогу твердил, что не уважает тех, у кого не было такого поучительного опыта.

Ехал у меня и несчастный влюблённый – не хватило денег заплатить за стол в ресторане. Отмечали день рождения его девушки. Она пригласила подружек, из парикмахерской, в которой работала. Пришло время платить, а у него на кармане всего три тысячи. Очень кручинился. Он думал, что заплатят вскладчину. Но девушки к этому оказались не готовы.

Люди гражданские чаще говорили о политике, но больше в ругательном тоне. Мне запомнился преподаватель гуманитарных дисциплин, как он отрекомендовался. Ему было безразлично, что преподавать студентам.

– Какая разница? Им это не интересно.

Важным для меня в этой суете было то, что можно было зайти в ночной магазин и купить себе то, что хотелось. Ни в пище, ни в одежде я себя не ограничивал.

С пассажирками, приятной внешности, отношения завести просто, когда вы двигаетесь в авто тёмной ночью по пустынной улице.

Она мне оставила потом свой телефон. Но я потерял его, и, сейчас, не знаю, ни адреса её, ни телефона – в чём нахожу особую прелесть. Неопределённость будущего придавало нашим отношениям свежесть. Я не знал последняя это наша встреча или нет? Обычно она появлялась вечером и исчезала утром. Пропадала на пару дней, а то и на неделю, на две. Она спросила:

– Почему ты никогда не звонишь мне?

– Это всё испортит, – ответил я, – ты перестанешь чувствовать себя свободной.

Она подумала и согласилась.

Однажды она долго ждала меня на скамейке у дома. Какое-то время она появлялась каждый вечер, была особенно ласкова и не упускала случая напомнить, о моём уме и прочих моих достоинствах. Заявляла, что терпеть не может всякие резинки. Она студентка и честная девушка, а не какая-нибудь там …

Скорее всего, это было правдой. В сумке у неё бывали книжки, и она по утрам заглядывала в них, сверяясь с конспектами. Пару раз, я объяснял ей что-то по физике, из того, что помнил.

Родители её жили в Луге. Там она и прописана, но туда надо ездить на электричке. Потому она и ночует у меня – время от времени. Она говорит им, что ночует у подружек в общежитии, а летом собирается поехать в студенческий строительный отряд. И, вообще, я такой замечательный. Ей у меня так нравится, и она бы с удовольствием осталась у меня навсегда.

Вот это не надо.

В начале осени она звонила и приходила реже. Как-то её не было почти месяц. На вопрос: где она пропадала? Она ответила, что у неё могут быть свои увлечения. Я похвалил её и повысил в звании:

– Теперь ты будешь мне товарищем.

– Трахаться мы больше не будем? – спросила она.

– Отчего же? Не годится прерывать приятные занятия.

– Тогда я не товарищ, а хотя бы любовница.

– Нет, – сказал я, – ты будешь моим другом, но с элементами сексуальной близости – будешь моим боевым товарищем.

– А-а, – протянула она, – так у меня ещё не было.

Обычно она звонила днём, чтобы узнать буду ли я вечером дома. Но появлялась она у меня всё реже.

* * * * *

Неделю назад брата выписали, и я забрал его из больницы.

К дому брата мы долго пробивались через пробку, по проспекту Энгельса. Дорога домой получилась утомительная. Я жалел об этом, но… ведь брат. Как бы он без меня добрался до дома?

Пару дней спустя вместо Аптекарского огорода, он с таинственным видом попросил отвести его в цех. Интрига была в том, что врачи запретили ему даже думать о работе. Папуля расстроится если узнает о поездке – не хотелось его огорчать.

Я впервые был цеху у брата – в огромном ангаре, напоминающем металлическую бочку, разрезанную пополам. Раньше здесь сушили дерево, перед отправкой за границу.

В центре ангара стоял станок. В огромном помещении он казался маленьким. Вдоль стены два составленных торцами контейнера, внутрь которых тянулись широкие рельсы.

У входных дверей, накренившись на спущенное колесо, стоял погрузчик. Женя, наш двоюродный брат по матери, пристраивал под него домкрат. Мы виделись редко и поздоровались сердечно.

– Опять колесо? – спросил брат.

– Не пойму, что с фрезой делается, станок гонит одни заусенцы. Вроде, точили недавно, – отвечает Женя. Со стенда с готовыми изделиями брат взял плинтус. Товар никуда не годился: весь в рытвинах и заусенцах. Лицо брата сделалось обеспокоенным. Он наклонился к неработающему станку.

– Ну-ка сними фрезу, – обратился он к рабочему, с безучастным видом стоящему рядом. Тот нехотя пошёл за гаечными ключами и открутил гайки. Брат поднял металлический круг с острыми лезвиями на уровень глаз. Женя пристроился с боку и заглядывал через его плечо. Рабочий, снявший фрезу не стесняясь, фыркнул.

Я подошёл к сушилке. На рельсах, уходящих в автомобильный контейнер, стояла вагонетка. На её загрузку потребовалось бы много леса. Станочком, стоящим в центре зала, его пришлось бы долго обрабатывать.

– Фрезу точить надо. Поехали!

Женя, догнал нас, и попросил деньги на заточку. Брат сморщился и достал кошелёк.

В машине я сказал брату:

– Площадь цеха большая, аренда дорогая, а станок маленький.

– Меня это не волнует, – бодро заявил брат, – Беспалый за аренду платит.

– Кто такой?

– Есть такой деятель. Ему где-то на лесоповале оторвало палец. Оттуда и погоняло. Из бывших фарцовщиков. Сейчас у него два своих магазина и ещё какой-то заводик. Его дела в цеху не волнуют. Ангар он прихватил по случаю. Ему бы только аренду отбить.

Хорошо, коли так. Но брата прибыль должна беспокоить. У него магазинов нет, а деньги ему и актёрке нужны. Любовь она и в шалаше, и на облаке, но в квартире с хорошей мебелью, она, как-то уютнее.

На огороде брат совершает обычный променад по тоскующему осеннему саду. Он впитывает тишину и умиротворение. Лицо покойно. Живительные соки, идут от корней к листьям, и румянят его щёки. Но скоро мысли его занимает другое. Рост дерева или какого-нибудь куста уже не увлекает его.

Обязательный пункт программы посещение местной закусочной или буфета, похожего на буфеты на железнодорожных станциях. В большом гриле на вертеле куриные окорока, подсвеченные электрической лампочкой. С окороков капает жир и шипит, попадая на тэны. По стенам на уровне груди устроены полки, чтобы посетители принимали пищу стоя и не задерживались надолго. Торгуют пивом и сигаретами. Чай и кофе наливают в полиэтиленовые стаканчики.

Неподалёку Петербургский Университет Электротехнической промышленности, бывший ЛЭТИ. Когда заканчиваются лекции, в закусочной шумно – студенты ватагой подсчитывают деньги на пиво. Девушки – все без исключения – кажутся мне хорошенькими, а юноши глуповатыми. Чувствуется двадцатилетняя разница между нами. Они шумели, пили, смеялись, хрустели чипсами и пропадали так же внезапно, как появлялись. Их шумные набеги делали заведение неуютным. Мы приходили пораньше, до окончания лекций. Но сегодня мы заехали в цех и опоздали.

Брат долго выбирал курочку, советуясь с кокетливой буфетчицей. Нужна была курочка с толстыми ляжками. Брат придирчиво следил за стрелкой весов, пока взвешивали салат из свежей капусты, и подозрительно присматривался к пончикам.

– Вредно, – пояснил он, но позволил себе один.

Не спеша, вкушали мы пищу земную.

Следующий пункт – цветочный магазин. У брата разработан план по переделке лоджии. Он заводит разговор с продавцом о комнатных растениях и занимает эта беседа минут тридцать – я, скучая, рассматриваю выставленные на продажу растения.

Мы выходим на широкую аллею, брат оживляется:

– Как хорошо будет, когда я построю свой домик! Тепло, тихо, уютно потрескивает камин. Маленькая кухонька, комната с кроватью. На веранде мольберт. Покой и отдохновение. Домик, недалеко от озера. Можно купаться, когда жарко. Рядом лес – можно пойти за грибами. Два три крепких подберёзовика, на приправу к картошке, и не таскаться с корзиной – максимум полиэтиленовый мешок.

Это я уже слышал, но его ещё надо отвезти домой. Сейчас он выглядит лучше. Округлая его физиономия румянилась на морозе, однако неопрятность осталась: волосы патлами свисают на воротник. Одет он даже с изыском, но одёжа его не нова, и впечатления достатка не производит.

– Отчего меня так прихватило? Какую безалаберную жизнь я живу? Двадцать лет собираюсь приехать сюда и купить маленькую пальму, а когда приезжаю, оказывается, что пальмы привезут только весной.

Ветер разбрасывает в стороны жёлтые листья и волочит их по газону.

В короткие осенние дни, меня клонит ко сну. Приходится бодрить себя чашкой крепкого кофе. Удастся прилечь где-нибудь – сон удивительно приятен и лёгок. Мы проходим мимо кафе, но я стесняюсь выпить ещё одну чашку кофе, запрещённого брату.

Мы дошли по саду до того места, где металлическая ограда с двух сторон сходится острым углом. Река Карповка здесь уходит от Большой Невки. По набережным двигался поток автомобилей. Городская суета пронзительными гудками и шелестом шин врывалась в тишину сада. Покой этого места разрывал грохот авто.

– Сколько времени? Я же могу опоздать к Марине.

На том наш оздоровительный променад заканчивается.

Ветер растянул облака, как будто кто-то поменял декорации. Лучи заходящего солнца устремились в прореху. Небо потемнело, и горизонт сделался кобальтовым, а выше проскальзывал холодный зеленоватый тон, как на этюде у брата.

Первый снег в наших краях чаще выпадает ночью. Редко, когда он выпадает поздним вечером, ещё реже днём. Приближение снегопада чувствуется за несколько часов. Тело охватывает какая-то слабость, и окружающие тебя предметы, видятся чётче.

В ту осень первый снег застал меня на дороге. Я возвращался от брата, размышляя о том, что меня затягивает извозное существование. Перед лобовым стеклом кружились снежинки. Несколько минут и тротуары, мостовые, газоны – всё, скрылось под белой пеленой.

* * * * *

Близились ноябрьские праздники. Их уже не отмечали, а вспоминали, что они были когда-то. Праздничная суета не охватывала город, как это бывало раньше.

Всю неделю я тосковал в автомобильных пробках днём; и на чёрных мостовых вечером, в конкурентной борьбе за клиента с сидельцами поздними, надеясь, что подгулявшая публика обеспечит мне приличный заработок. Но взяток составил не больше обычного. Это не Новый год.

Для меня любой праздник связан со вкусом салата Оливье – пишу с большой буквы. Без него не обходилось ни одно важное застолье. Блюдо готовилось с докторской колбасой – так получалось дешевле. Мама готовила и торт Наполеон из семи коржей, пропитанных кремом.

Голос диктора чеканил лозунги в холодном воздухе. Казалось, что говорят отовсюду. С утра в телевизоре строгие шеренги солдат, построенные для парада. Брат с отцом усаживались перед экраном. Они внимательно смотрели получасовое шоу, демонстрирующее наше могущество. Я не был так воинственно настроен, и пропускал поучительное зрелище, предпочитая кухню. Толку от меня там было мало. Но я перехватывал вкусные куски, изображая активную помощь в приготовлении праздничного стола.

Наши родители не ходили на демонстрации. Пройти мимо трибун можно было только с колоннами от предприятий. Для этого надо было рано приехать в назначенный пункт и долго идти по морозному городу в толпе, часто останавливаясь, чтобы пропустить, другие колонны. Отец был ленив, а мать не ходила – и всё тут. Она готовила праздничный обед, который постепенно переходил в праздничный ужин.

Основательно заправившись салатом и тортом, мы с братом плескались на улицу, оставляя взрослых допивать откупоренные бутылки. Многие улицы были перегорожены милицейскими и пожарными автомобилями – людской поток направлялся в нужную сторону. За автомобили никого не пропускали.

Люди шли по площади сплошным потоком, несли транспаранты, флаги, фотографии вождей. На трибунах сытые фигуры в габардиновых пальто делали им приветственные жесты.

Нам с братом нечего было демонстрировать. Нас привлекала праздничная необычность города. Движение транспорта по Невскому проспекту перекрывали, и можно было ходить по проезжей части, не опасаясь попасть под машину. Дети играли раскидаями – маленькими бумажными мячиками, наполненными опилками и привязанными на резинку. Бросишь его в сторону – резинка растянется, потом сожмётся и вернёт мяч обратно в руку.

Я как-то забрался на бампер стоящего в оцеплении грузовика. С набережной Мойки видна была вся Дворцовая площадь, полная, как чаша водой, человеческой массой. Динамики резко и кратко выкрикивали лозунги. В толпе люди не имели лиц. Многие были пьяны, и держались веселее обычного – такое не осуждалось.

Страшно было смотреть на это. Толпа двигалась неровно, и, казалось, легко могла выйти из подчинения. Кто мог совладать с таким густком человеческой энергии? Бодрые толстячки на трибунах, наверняка понимали, что милиция их не защитит. Многие верили в упорные слухи о том, что под Эрмитажем, прорыли туннель, и во время демонстраций заводили в Неву подводную лодку, чтобы спасти народных избранников, если понадобится. В трибунах было устроено помещение, для принятия рюмочки – другой коньяку под икру и красную рыбку, с обязательной долькой лимона. Время от времени кто-нибудь пропадал из шеренги руководящих работников. Вскоре он появлялся с порозовевшим лицом, более прежнего устремлённым к светлому будущему.

Праздничной суеты теперь не было, но на улицах было много весёлой публики. Молодые люди и девушки голосовали и просили подвести бесплатно. Много было пьяных, желающих проехать за деньги малые, или даже смешные. Одна барышня предложила мне за поездку в Кронштадт пятьдесят рублей. Мне запомнилась уверенная интонация, с которой это было сказано. Джентльмены с опухшими физиономиями, учтиво просили подвести их поближе к дому. Встречались и приличные трезвые люди. Как правило, они ехали в гости или возвращались из гостей. Но работа шла плохо.

* * * * *

Брат радостно сообщил мне по телефону:

– Ты можешь увидеть нечто необыкновенное. Марина пригласила нас в театр.

Высокого восторга это не вызвало. Я не значительный театрал. Наверное, надо ходить на спектакли, в которых заняты хорошие актёры, но на них трудно достать билеты. У меня на это ни средств нет, ни времени, потому и не люблю. Но Толстой тоже не любил, хотя у него моих проблем не было. Дай деньги – тебе представят незатейливую историю и монолог с неглубокой моралью.

Дверь открыл Папуля. Брат сидел перед компьютером и азартно щёлкал клавишами.

Их квартиру можно было условно разделить на две части. Коридор – демаркационная линия. Папуля занимал одну комнату. В ней наведён военный порядок. Вдоль стены две узкие железные кровати. На одной одеяло подоткнуто под матрац и натянуто так, что можно приложить линейку. Вторая заправлена бантиком из отглаженной простыни, напоминающей лист писчей бумаги, сложенный конвертом. Изюминка в том, что линии сгиба строго параллельны. Папуля как-то пояснил, что служил в двух разных воинских частях. В каждой из них застилали кровать по-своему – он застилал обоими способами, чтобы не потерять сноровку. Я спросил: поставил бы он в эту комнату ещё одну кровать, если бы ему довелось служить и в третьей воинской части? Это не улучшило наших отношений.

В его комнате не было излишеств. Слева полка с книгами, всего несколько томиков, и подшивка старых журналов по радиотехнике, по той самой ламповой радиотехнике, которой давно нет. Он служил в армии радистом, а потом работал в НИИ. Как у многих специалистов такого рода, у него в углу – у окна – был устроен небольшой столик, на котором разложен инструмент необходимый при починке разного электронного оборудования: пинцеты, отвёртки, плоскогубцы, тестер для замера напряжения. На квадратике бакелитовой фанеры проволочная подставка для паяльника и рядом жестяная баночка с канифолью – прямо сейчас можно что-нибудь припаять. Два коврика на крашеном дощатом полу – в других комнатах был грязный затоптанный паркет. Чистое окно с белыми рамами; стены оклеены светлыми обоями в цветочек. Он ревниво относился к своей комнате и не позволял в неё заходить. Но туда и не рвался никто.

У брата спального помещения, как такового, не было. Спал он в общей проходной комнате – его диван был постоянно разложен. Огромный японский телевизор в углу показывал лицо диктора в натуральную величину. На обеденном столе, прижатом к стене, но всё равно занимающем большую часть комнаты, монитор и рядом с ним серый компьютерный ящик. На полу у окна оранжерея: горшки с цветами из магазина на Аптекарском огороде. Брат скупил там значительную часть имеющегося ассортимента.

В третьей комнате никто не жил. Там был склад разных нужных вещей, которыми брат не пользовался. На диван были навалены инструменты, самого неожиданного назначения, какие-то пилы, фрезы, молотки. К стене прислонено несколько рам и запас подрамников с натянутыми холстами. От пола поднимались стопки книг. Многие лежали так, что корешки их не видно, и найти нужную книгу не просто. В изобилии присутствовали краски, кисти, какие-то гипсовые отливки, не оструганные доски – доски оструганные, колобахи замысловатых пород и прочая разнообразная всячина, по мнению брата, представляющая ценность. На стене его последнее творение: полотно метр на восемьдесят в дубовой раме. Женская головка на фоне горного кряжа. Лица не видно, только щека и тёмно-зелёные волосы. То самое произведение брата, о котором я говорил его врачихе.

В городе брат устроил несколько таких схронов. Он снимал подвальное помещение под шелкографскую мастерскую. Там хранилось много всяких механизмов и приспособлений, тоже ценных и нужных для каких-то таинственных, но не осуществлённых начинаний.

Нейтральной зоной были кухня, туалет и ванная. Хозяйской руки и здесь не было видно. Дешёвенькие обои были поклеены ещё при сдаче дома в эксплуатацию. Трубы и батареи с налётом сальной грязи. Сантехника в желтых разводах, в углах пыль, паутина. Столик на кухне с горбатой клеёнкой, и рядом колченогий табурет. Прошло уже более десяти лет, после смерти матери.

Жилище многое говорит о своём обладателе. Хотите узнать, с кем имеете дело, наведайтесь к нему в гости. Брат делал ошибку, приглашая сюда свою актёрку.

Я отказался от кофе. В засиженной мухами сушилке больше было не фарфора, а пластмассовых тарелок и кружек. Мне всегда доставалась самая непрезентабельная посуда.

– Ты рано приехал.

Брат отрывается от компьютера и идет в душ. В большой комнате диван собран, и заправлена постель. Видны и другие признаки марафета: стёрта кое-где пыль, подметено, на столе чистенькая салфетка, из запасов Папули.

Он задумал пригласить её сюда после спектакля? Вряд ли, она уляжется на этом нешироком диванчике в проходной комнате. Такая ночёвка и особе скромнее, не понравилась бы. Не пришлось бы мне везти её домой? Катавасия затянулась бы до двух часов ночи – успеть бы к разводу мостов.

Папуля включил огромный свой телевизор. Казалось, что дикторша сидит в углу, а в экран выставила своё милое разукрашенное личико; хотелось увидеть и её ноги, но под телевизором стоял ящик с чернозёмом для цветов.

Папуля тоже был в приподнятом настроении, надел чистую рубаху, хотя ворот у неё обтрёпан – из него торчит ниточка.

Брат возвращается с порозовевшим лицом.

– Куда вы так рано поедете? – вопрошает Папуля.

– Сегодня важно не опоздать, – заявляет брат, натягивая в коридоре ботинок.

Мы не опаздываем – машина останавливается у театра за час с лишним до начала спектакля.

– Сиди, жди, – командует брат и скрывается за дверью с надписью "Служебный вход". Возвращается он довольно быстро.

– Вот. Марина оставила.

Он показывает две контрамарки.

Что теперь делать? Не сидеть же в машине?

С гардеробщиком брат раскланивается и здоровается за руку; в фойе держится завсегдатаем. В буфете досадливо морщится у подноса с коньячными рюмками, источающими манящий аромат, и берёт себе стакан соку.

– Ты выпей, не стесняйся, одна рюмка проветрится. С икрой возьми…

Коньяк неплох. Теплота в желудке окончательно примиряет меня с происходящим.

– Собираются уже.

Брат машет рукой двум девицам не первой свежести.

Одна мосластая, сутулится, скрывая тем, сантиметров пять роста, другая, наоборот, толстенькая пышка, приземистая и на высоких каблуках. Первая крашеная блондинка – волосы у корней темнее; вторая крашеная брюнетка. Идеальная пара.

После бутерброда с икрой можно послушать, о чём они говорят. По тому, как меня окинули взглядом, я понял: мне участвовать в беседе не обязательно. Икра, долька лимона, коньячок – приятные гастрономические ощущения. Не стоило от них отвлекаться?

– Я иногда вспоминала, как ты стоишь тут у окна, и ждёшь Марину, – сказала брюнетка.

Брата передёргивает. Он косит глазом, но я всё слышал.

Появляется новая публика, более прилично одетая: мужчины в пиджаках и женщины в платьях. Вокруг брата собирается общество. Кроме двух разномерных девиц, ещё штук пять – помоложе. Серенькие, одеты невзрачно. Одна из них неприязненно оглядела брата. Я даже смутился от того, какого ревнивого и злого взгляда он удостоился.

Раздался первый звонок. Публика потянулась в партер. Зал был почти полон. Прямо перед нами уселся известный актёр, явившийся, чтобы не привлекать к себе внимания, когда погас свет.

– Узнал? – спросил брат.

Мне понравился его потёртый пиджачок – в кино он всегда выглядел элегантным франтом. Места были хорошие: по центру, ряду в десятом, и видно всё, и задирать голову не надо.

Пьеска игралась бодрая. Сначала двое мужчин, один из них представлял отца – другой сына, выясняли свои отношения. Сынок приехал к папе в Нью-Йорк из Оклахомы. Им было что обсудить, поскольку они не виделись десять лет. Потом из спальни появилась девушка в шортах, и сразу же объявила, что она там только спала. Одна спала. Хозяин к ней рукой не притронулся: склеил её вчера на улице для сына, и сам всю ночь просидел в другой комнате, бренча на клавикордах. Сын – субтильный очкарик – тут же застеснялся папашиного внимания. В квартирку ещё должна была нагрянуть бывшая папенькина жена – приедет из Калифорнии. Собиралась семейка.

Девица в шортах до femme fatale не дотягивала. Но как только явилась жена папочки, по тому, как брат подобрался, стало понятно: она и есть. Вскоре она уселась своему бывшему мужу на колени, и он признался ей, что болен раком.

– Пьеска то не в жилу, – подумал я.

Внешне Брат был спокоен, но кресло под ним жалобно скрипнуло.

Пошёл её монолог. Она его провела шустро. Начала с упрёков своему бывшему в невнимательности и чёрствости, а закончила тем, что, несмотря, на бархатную жизнь на берегу другого океана с известным кинорежиссёром из Голливуда, она его – дурня, всё равно любит. Так и выкрикнула:

– Люблю я тебя, люблю, неужели ты этого не понимаешь?

И бросила взгляд в зал, в сторону брата.

– Так, куда ни шло – вселяет надежду, – подумал я и об этом.

После перерыва – нудного переминания с ноги на ногу – пошла на сцене говорильня о доброте главного героя, о его любви к людям. Он, оказывается, и неудачником стал из-за этого. Показаны были большие фотографии – он стойко переносил муки от разных медицинских процедур.

Всем стало скучно. Известный актёр на этом месте свалил. По всем признакам действие близилось к концу. Свет на сцене погасили. Герой встал у рампы. Лицо его было выхвачено прожектором из темноты.

Последовал монолог. С первых же слов стало ясно, что это очередное наставление зрителю: что важно в жизни, а что не очень.

Я попросил у брата номерок, чтобы взять куртки из гардероба до того, как там соберётся очередь.

– Сиди, – приказал брат, – нам всё равно Марину ждать.

Публика аплодировала без особого энтузиазма. Когда зал почти опустел, поднялись и мы. Стайка девиц в коридоре стояла молча. Брат прошёлся туда обратно, разминая затекшее тело. Долго ли ждать? Не пришлось бы, околачиваться в фойе часа два? Брат кивнул и скрылся за почти незаметной дверью, оклеенной теми же тканевыми обоями, что и стена. Его долго не было. Когда он появился, вид у него был несколько удручённый.

– Она не скоро освободится, – возвестил он всем присутствующим, – первый прогон – им всё обсудить надо.

И сделал стайке ручкой – я повторил его жест.

В машине брат молчал, расстроенный отсутствием продолжения. Но решение приняли в сферах для него недоступных. Я сдержанно похвалил пьесу и высадил брата у парадной.

Я долго читал и уснул под утро. Проспал до одиннадцати, и пил на кухне кофе. Раздалась телефонная трель. Это был Папуля, и голос у него был обеспокоенный:

– Уехал куда-то с Женей, – сообщил он – они говорили про деньги. Какой-то счётчик обещали на них повесить. Ты не знаешь, что это такое?

Не толковать же старику, что долг брата мог увеличиться.

– Просил тебя приехать к двум. Так спешили, что тебе не успели позвонить.

Время то было, да брат, видимо, не хотел говорить, куда они поехали.

– Наверняка что-то связанное с электроэнергией, – успокоил я Папулю.

– Да они что-то очень спешили эту электроэнергию оплачивать?

До двух часов дня ещё было время, но я решаю, что лучше поехать в кооператив брата – вдруг с ним там что-то случится.

У ангара стоял блестящий джип, видимо, Беспалого. Брат у дверей. Рядом с ним человек в кожане и кепке. Он поворачивается в мою сторону. Глаза жёсткие и цветом они похожи на долларовые купюры. Этот ради того, чтобы "только крутилось", и пальцем не пошевелит.

* * * *

Мне было о чём подумать, когда я зависал в дневных пробках.

Брат и друг его детства Стас, давно уже, лет пять тому, купили по участку под дачные домики. Постройки на этих участках соответствовали их доходам. Всё было, как на диаграмме. Высился дом Стаса и рядом зарастал лопухами фундамент, который "ляпнул" брат. В деньгах разрыв между ними был ещё значительнее. Но брат тоже предприниматель и деловой человек. Они люди одного уровня. Брату, как деловому человеку, были не страшны временные трудности: каких-то десять – пятнадцать тысяч долларов для него не имели значения. Он перекрутится.

Брат понимал себя не только деловым человеком, но и художником – ну, немного, непризнанным. Так бывает. Его замыслы – их немного, больше было желания их замыслить – когда-нибудь осуществятся, но возникали, постоянно, временные трудности. Теперь вот болезнь надо было пережить. Всё это было пустое. Художником он не был. Мог нарисовать куб с тенями – не более.

Сколько лет он протянет? С его лица исчезла отёчная одутловатость и неприятная синева. Он улыбался, был подвижен, и говорил уже без запинки. Все надеялись на лучшее. Он буквально грезил строительством домика на ляпнутом им фундаменте. Дни напролёт он чертил его на компьютере и был весьма доволен собой.

Врачи, по его мнению, поверхностно смотрят на вещи. Лечащую свою он поймал на рассуждении о крепости сигарет. Она сказала, что две – три сигареты в день – не вредно, и крепкий табак действует на организм так же, как слабый. Ничего подобного. Он не мог курить крепкие сигареты: от одной двух затяжек чувствовал боль в левом подреберье, тогда как пару слабеньких сигареток выкуривал с удовольствием.

Спросить о делах брата можно было у Стаса. Они учились в одном классе. Детство наше прошло в соседних домах. Иногда Стас удостаивал меня краткой беседой или дружеским подзатыльником, что было одинаково приятно, как внимание с его стороны.

Мы с ним рыбачили, когда выросли. Стас обращался ко мне с мелкими просьбами по инструментальной части, и всегда был мною доволен. Но разыскать его мне удалось не сразу. Он поменял и квартиру, и офис. Проше всего было спросить его телефон у брата, но не хотелось выдумывать причину для встречи – врать попросту говоря. Последовали бы вопросы. Не скажешь же ему, что хотел расспросить его друга о его делах.

Помог случай: я увидел на улице фургон с рекламой фирмы Стаса. Там был указан какой-то телефон. Набрал номер, и услышал металлический женский голос. Интонация недоступности – почти презрения. Надо было сказать что-то неординарное – пробиться в сознание этой дамы, и я попросил:

– Позовите, пожалуйста, Стасика.

Гробовое молчание. Наконец на другом конце трубки сообразили:

– Стас Николаевич сейчас очень занят. Вы, по какому вопросу?

– По оптовым закупкам, разумеется.

– Я сейчас соединю Вас с оператором. Что Вас интересует?

– Мне не надо оператора, мне нужен Стас.

– Стас Николаевич оптовыми закупками не занимается, и его сейчас нет на месте.

– Тогда передайте, пожалуйста, Стасику, что я хочу с ним встретиться. Я здесь проездом из Китая в Германию. Пусть он позвонит по телефону, – я называю номер, – или я буду ждать его по адресу, – и даю адрес своей старой квартиры, – Вы записали?

– Секундочку, дописываю.

В голосе слышится ироничная нотка.

– Рекомендую правильно оценить ситуацию. В течение трёх дней я буду в вашей стране, и, если узнаю, что моя просьба будет проигнорирована, Вам это может стоить рабочего места. Мои отношения со Стасиком позволяют Вам это обещать. Он не раз обедал у нас на кухне в коммунальной квартире на Литейном проспекте. Тогда его звали Стасиком. Вам же вольно называть его как угодно.

– Простите, – спохватывается трубка, – последние цифры я плохо расслышала.

Называю телефон и прошу записать адрес коммунальной квартиры, в которой мы когда-то жили. В том намёк, что я звоню из прошлого, и по делу, не связанному с его фирмой.

Сложность дозвона поколебала надежды на доверительный разговор. Но вечером зазвонил в моей квартире телефон.

– Как ты пробил мою мегеру? – это был его первый вопрос.

В четыре часа следующего дня я вошёл в его офис. Встретили приветливо и провёли в кабинет с широким столом. Стас быстро просматривал бумаги, подписывал.

В кабинете светлая мебель и мягкий палас на полу. Тонко сработанный пейзаж, украшал стену: солнышко светило на морском пляже. Стас в мягком кожаном кресле. За ним поместительный шкаф с конторскими папками на полках, но не из того грязного картона, которым раньше комплектовали полки в кабинетах, а с весёлыми корешками из разноцветной пластмассы.

– Рассказывай, как поживаешь?

– Ничего интересного. Брат чувствует себя лучше – похоже, выкарабкается, а мне похвастаться нечем – завод наш почти прикрыли.

– Течёт время. Вчера бегали в школу, а теперь инфаркты. Немного, и начнутся проводы в последний путь.

Раньше он никогда не доходил до общих мест.

– На рыбалке давно был? – это был с моей стороны верный ход.

– Не спрашивай. Накупил спиннингов, блёсен, а когда воду видел – не помню. Купил и лодку: так и болтается где-то у лесника.

Волна прошелестела по песчаной отмели и впиталась в песок. Весёлой кампанией мы рыбачили на Ладоге. Это подвинуло Стаса купить участок в тех местах и построить дом. Брат появился там позднее. Он не ловил рыбу, а примкнул к Стасу как дачник – купил участок рядом. Предлагали и мне, но на строительство денег у меня не было, да и времени тоже.

– Как твой дом – достроил?

Этот вопрос ему тоже нравится.

– Почти готов. Остались мелочи. Держу там сторожа и двух собак. Точнее сказать повара. Он собак кормит, и присматривает за ними, а они охраняют дом. Да ты же помнишь Катерину?

– Какую? – реагирую я, на ничего не говорящее мне имя.

– Да, Катерину – пичугу такую с косичками и на тонких ногах. Всё мимо нас бегала. Младшая сестра Ирины.

Я помнил, как мимо нас пробегала девчонка с косичками и бантиками, за которые мне хотелось её дёрнуть, но я не решался из-за Стаса. Дитём она была тонконогим, но вид имела важный.

– Она нам дом проектировала. Она теперь архитектор – строительный институт закончила. С мужем уже разошлась. Он в горисполкоме работал, какое-то отношение к разделу земельных участков имел. Мне компьютерный мастер понадобился, он мне его и посоветовал. Ничего такой паренёк. В Дании практику проходил, всё их политическому устройству радуется.

Стас перекатывается на кресле к шкафу, открывает дверцу. Внутри видны бутылки и стаканы. Ещё одна новация: раньше Стас, если и выпивал, то не держал спиртного. Он поставил два стакана на стол.

– За рулём? Оставишь машину здесь. Постоит ночь под охраной. Ничего с ней не случится. Посидим, побеседуем.

Выпивка поможет откровенной беседе. Стас наливает, потом пружинисто встаёт. Нужен тоник. Он быстро возвращается с двухлитровой бутылкой в руках.

– Сейчас и бутерброды принесут.

Стас оживлен, как любой желающий выпить. Когда мы проглотили отдающий ёлочкой прозрачный напиток и запили его тоником, он сказал:

– Не то, чтобы увлекаюсь, но без этого нельзя. Свалишься иначе.

Входит длинноногое существо в короткой юбчонке и ставит на стол поднос. На нём тарелка с бутербродами и соусник с кетчупом.

– Кофею, Стас Николаевич?

– Не надо, золотце – иди домой. Надумаем, так сами сварим.

– Кофеварку не забудете выключить?

Вопрос звучит учтиво. Стас дожидается её ухода. Как только за ней закрывается дверь, он хватает соусник, и обильно поливает кетчупом бутерброды и наливает по второй

– Ешь, давай, а то не останется.

Он жуёт по-мальчишески быстро, глотает большие куски.

– Между собой-то ладите?

– По-разному бывает.

Отвечаю я с набитым ртом.

Выпили ещё, по одной, не разбавляя. Джин теплом разлился по жилам.

Почтительный политес можно было закончить.

– Вокруг брата у меня непонятки. Между вами пробежала кошка?

– Не без этого. Ты спрашивай конкретнее, не стесняйся.

О делах брата Стас отвечал не задумываясь.

Кого? Беспалого? Знает прекрасно. Деляга высшей марки. За копейку удавится. Дела ведёт жёстко, расчётливо, всегда с дальним прицелом. Цех у брата с ним на паях? Да что, ты? Кто тебе сказал это? Цех полностью принадлежит Беспалому. Ну, возможно, один – два станка не его. Остальное Беспалый выкупил год назад.

Эту канитель и Стасу предлагали, но он отказался. Убыточные предприятия он не покупает. Почему убыточное? По определению. Помещение планировали под сушилку для дерева. Пока торговали кругляком, всё было в порядке. Надумали торговать доской – она не должна быть влажной. Пришлось сушить. Несколько таких сушилок устроили в порту, а эту у железной дороги. Там и ветка была раньше, да рельсы от бездействия перекосились. Перепрофилировать? Производить из дерева что-нибудь другое? Практически невозможно: большая площадь, высокая арендная плата. Слишком энергоёмкая сушилка. Место неудобное. Вроде бы в городе, а прямого транспорта нет. Не всякий приличный рабочий согласится туда ездить. Всё вместе ничего не стоит. Он говорил это брату.

– Беспалому денег не нужно?

Стас откидывается на спинку кресла и хохочет.

– Беспалый деньгами не интересуется? Смешнее трудно придумать. Брат что – действительно в это верит? И много он должен? Там по-другому не бывает. Откуда знаю. Да брат просил и у меня деньги. Не много – пять тысяч, но всё же.

Мы выпиваем по малой дозе. Стас наливает ещё. Неприятно получить подтверждение того, что брат путается в долгах.

– Проблема в них. Он же не один такой. Гопоте бабло нужно. Гопота готова жизнь за бабло отдать. Ты готов? И я не готов. А им только того и надо. Мы же их сами вырастили. Денег дай – сделают что прикажут. Беспалый же не просто так взялся откуда-то. Как будто специально нарыв этот растили. Отсидел своё – и на свободу с чистой совестью? Так не бывает. Как был швалью – так швалью и остался. Вышел, а с ним бригада дружков – на нарах вместе чалилась. Он поможет каждому, а те благодарно ответят со временем. Дело житейское. Гопота к гопоте липнет. Он в их понимании человек солидный. Респект, одет с иголочки. Не матерится. Приличный человек – одним словом.

В мутнеющей моей голове составилось: не связался ли брат с какой-нибудь организованной преступностью? Со Стасом то они хорошо смотрелись.

Джин гонит дальше кровь по жилам:

– Почему вы не работаете вместе?

Стас смотрит серьёзно.

– У него лень, выведена из недостатка в достоинство. Не любит он работать, но он искренне уверен, что за него должны работать другие, и негодует, когда этого не происходит. Мне надоело тянуть лямку и получать за это иронические улыбки: брось, ерунда – старая дружба дороже. Я взбрыкнул, как лошадь. Он свою часть работы не сделал. Всё встало. Мне пришлось крутиться как белке в колесе, а когда всё опять заработало, разумно было принять меры, чтобы такое не повторилось.

Стас подливает в стаканы и отхлёбывает солидный глоток.

– Что бы ты посоветовал брату?

Вопрос прямой. Стас даже дёрнулся.

– Долги отдать. Что же ещё? Он про комнату говорил, про ту самую, в которой вы жили на Литейном проспекте. Большая комната, в центре. Тысяч десять дать могут. Беспалый ждать не любит.

Пьяные мои мозги уже плохо ворочались. Мы ещё раз подлили в стаканы. Неприятный осадок от беседы смывался кристальным напитком, с привкусом ёлочки.

– Вереска, а не ёлочки, – уточнил Стас.

– Стас, ты с Мариной знаком?